Жанр: История
Истоки
...доброты), все
над ним посмеивались. Было не больше причин рассказывать анекдоты о нем, чем о множестве
других людей, - обычай случайно создался и случайно укрепился. Остряки говорили, что у
Платона Модестовича только две страсти в жизни, зато бурные, - письма в редакцию и
собственные юбилеи: "он празднует юбилей и на Платона, и на Аристотеля". Студенты
уверяли, что он на своем веку уже два раза видел комету Галлея, появляющуюся в небе каждый
семьдесят пять лет; Галлей был любимым астрономом профессора Галкина, - как-то на
публичной лекции Платон Модестович его демонстративно, в пику Наполеону, назвал
величайшим человеком, когда-либо жившим на острове св. Елены. Профессор изредка печатал
стихи за подписью "Платон" или "П. Модестов". В застольных речах ораторы неизменно
цитировали, с шутливой значительностью, "стихи одного талантливого юного поэта, имя
которого я, к сожалению забыл", а Платон Модестович застенчиво улыбался. На встрече
Нового года он поднял бокал "за то, чего мы все страстно желаем" (разумелась конституция);
затем пили за здоровье "самого молодого из всех нас". Михаил Яковлевич признавал, что и
тосты, и блюда, и вина "вполне приемлемы"; однако, ему казалось, что от хозяина, от его
роскошной серебряной бороды, от его переходящего в красную плешь высокого лба, веет
непроходимой скукой. После десерта профессор Галкин сидел в конце длинного стола с
молодежью и хвалил новые веяния в литературе: Льва Толстого, Константина Станюковича.
Профессора средних лет любезничали с курсистками, - "разрешите тряхнуть стариной", - но
курсистки конфузились и, по-видимому, предпочитали общество студентов. После ужина
молодежь незаметно исчезла. Михаил Яковлевич уехал рано, в третьем часу, и, возвращаясь,
думал, что верно 1879 год окажется неудачным. - В этом году он женился на Лизе
Муравьевой.
Его смутные надежды не сбылись: брак оставался фиктивным.
Из-за кончины Дюммлера решено было устроить очень скромную свадьбу. Елизавета
Павловна была этому рада, но ее забавляло, что она в трауре по случаю смерти царского
министра. Вернувшись из Эмса, Павел Васильевич смущенно заговорил о приданом. Черняков
замахал руками и сказал, что не хочет слушать. Павел Васильевич тоже отчаянно махнул рукой
и ушел в свой кабинет. Он туда уходил от всех домашних неприятностей. У его дочерей это
называлось: "папа ушел к Максвеллу", - почему-то это сочетание слов напоминало
ругательство. В тот же день, оставшись с дочерью наедине, профессор сунул ей чек на пять
тысяч совершенно так, как суют взятку.
- Милая моя, это тебе на первые расходы. Ну там на туалеты, или на свадебное
путешествие, или на что хотите. Ты, кажется, говорила о шубе? Так уж позаботься об этом
сама. С Мишей, - старательно выговорил Муравьев уменьшительное имя своего будущего
зятя, - говорить о деньгах невозможно. Я прекрасно его понимаю, но непременно хочу, чтобы
у тебя были свои деньги. Я буду давать тебе каждый месяц. А то могу дать и сразу побольше?
Тогда я возьму под вексель или продам рощу.
Елизавета Павловна деловито взглянула на цифру чека и, смеясь, поцеловала отца.
- Папа, вы прелесть. Ваши деньги мне очень пригодятся. Да, я сошью себе шубу, -
сказала она, соображая, какую часть денег отдать партии. Первая мысль ее была отдать все.
"Однако, шуба мне, действительно, нужна, и не только шуба..." Подсчитав мысленно расходы,
она решила отдать две трети. - Нет, брать деньги под вексель, разумеется, незачем, -
добавила она, догадываясь, что и эти пять тысяч были взяты у процентщика. - Отлично, вы
будете давать мне, что можете, каждый месяц. А рощу, конечно, продайте, как и все ваше
имение... Как зовут этого плантатора в "Хижине дяди Тома"? Вы очень на него похожи.
Вечером, в театре, она так же весело рассказала жениху о разговоре с отцом. Черняков
слушал, морщась. Он без колебания предпочел бы, чтобы Павел Васильевич не давал дочери
ничего. Михаил Яковлевич догадывался, куда пойдут деньги, и это его раздражало.
- Хотите, чтобы я вам открыл счет в моем банке? - угрюмо спросил он.
- Нет, я живо все пристрою, - ответила Лиза, чтобы подразнить его. В самом деле она
пристроила деньги быстро. Отдала партии половину, заказала шубу, купила немало вещей,
подарила соболий "гарнитур" Маше, которая почти обезумела от радости. Она мечтала о
гарнитуре - и это был подарок Лизы!
Михаил Яковлевич решил, что надо, хоть из приличия, поднести невесте подарки, как это
ни казалось ему глупым при фиктивном браке. Знакомая дама ездила с ним по магазинам. "Вот
за эту прелесть, я уверена, Лиза просто вас расцелует", - говорила она. В мебельном магазине,
где его знали, приказчик с почтительно-игривой улыбкой спрашивал, желает ли он приобрести
двуспальную кровать или две кровати. "За всю жизнь столько не лгал и столько не краснел, как
в этот месяц", - думал Михаил Яковлевич. Он впервые в жизни стал худеть, и за обедом,
кроме лафита, пил водку.
Свадьба состоялась в ноябре. Шаферами были Петр Алексеевич и Мамонтов. На
небольшом семейном обеде Черняков всем объяснял, что в разгар академического сезона никак
нельзя уехать в свадебное путешествие. Ему казалось, что Мамонтов с любопытством
поглядывает на него и особенно на Лизу. - "Она очень хороша, твоя невеста, и лицо
характерное. Хоть я тебе раз навсегда запретил говорить о живописи, помнишь Рафаэлеву
"Юдифь"?" - сказал Николай Сергеевич. Черняков не помнил, но это замечание показалось
ему неприятным.
То, что он с насмешкой над самим собой называл "семейной жизнью", оказалось еще
более мучительным, чем приготовление к свадьбе. "Самое постыдное, самое идиотское был
первый вечер, наш комический "enfin seuls!" - позднее вспоминал он. Они остались с
Лизой на вы. Правда, так было кое-где принято, но Михаил Яковлевич это считал
оригинальничаньем дурного тона. Разговаривали они в прежней манере подтрунивающих друг
над другом приятелей. Иногда ему казалось, что все это какая-то затянувшаяся глупая шутка.
О фиктивности брака не знал никто, - по крайней мере, в его обществе (он подозревал,
что приятели Лизы, революционеры, знают). Поговорить было не с кем. Как-то ему пришла
мысль, не сказать ли сестре. Но он тотчас от этого отказался: представил себе изумление,
растерянность, ужас, которые изобразятся на лице Софьи Яковлевны.
Встречи с ней теперь также доставляли ему мало радости. После смерти мужа Софья
Яковлевна почти не выходила из дому и принимала только самых близких людей. Она часто
плакала, разговаривать с ней было нелегко. Черняков нерешительно советовал ей уехать
отдохнуть за границу. - "Да, может быть... Да, в Швейцарию... Да, но надо устроить
Колю", - отвечала она и переводила разговор. Раза два он побывал у нее с Лизой. Разговор не
клеился. Позднее Софья Яковлевна очень хвалила его невесту, говорила, что она красавица.
Михаил Яковлевич слушал смущенно: ему казалось, что Лиза его сестре не нравится.
При последнем визите Чернякова, когда он, отбыв свои полчаса, поднялся, Софья
Яковлевна спросила его, где они встречают Новый год.
- Еще не знаю, - ответил он и опять покраснел. Его звала редакция журнала, но Лиза
кратко заявила, что должна быть в другом месте. Идти один Михаил Яковлевич не хотел и не
мог.
- Я спрашиваю неспроста. Я думала, что у вас соберутся люди, и хотела просить тебя
пригласить бедного Колю.
- Разве он никуда не приглашен?
- Нет, куда же? Мы всегда встречали Новый год у нас, - сказала Софья Яковлевна, и на
глазах у нее показались слезы. - Все знают, что он в трауре. Идти куда-нибудь в ресторан
гимназисту нельзя и незачем. Но если у вас будет несколько человек, то к вам он пошел бы с
радостью. Он так любит Лизу.
- Лиза тоже очень его любит. Видишь ли, она, собственно, куда-то приглашена, но...
- Твоя жена приглашена встречать Новый год без тебя?
- Нет, мы оба приглашены, но я, наверное, не пойду, а она еще не знает, - поспешно
сказал Черняков. Софья Яковлевна удивленно на него смотрела. - Во всяком случае, мы
тридцать первого устроим маленький обед или, скорее, ужин. Скажи Коле, что я непременно
его жду в семь часов.
- Я буду вам обоим очень благодарна. Однако, если ты для этого отказываешься от
приглашения?
- Нет, я уже отказался. Я тебе потом расскажу. Кажется, Лиза хотела пригласить к обеду
еще кой-кого. Во всяком случае, до одиннадцати и она будет дома. Мы будем очень рады Коле.
Тебя я не зову, зная, что ты не придешь, - говорил Михаил Яковлевич все более смущенно.
Коля как раз появился в гостиной и радостно поздоровался с дядей.
- Талан на майдан, - сказал он. Софья Яковлевна, только что с такой нежностью
говорившая о сыне, вспыхнула.
- Я сто раз просила тебя не говорить на этом дурацком языке!
Коля приложил руку ко рту. С некоторых пор, точно в знак протеста против чопорного
строя их жизни, он усвоил, в подражание кому-то, малопонятный воровской жаргон, крайне
раздражавший Софью Яковлевну.
- У вас отличная мысль: обед, - сказала мужу Елизавета Павловна. Она была в хорошем
настроении духа. Это с ней в последнее время случалось редко; все находили, что Лиза стала
очень нервна. - Но для одного Коли, конечно, устраивать обед не стоит. Нам давно следовало
бы пригласить папa и Машу. Ваша сестра не придет?
- Что вы! Она теперь нигде не бывает. Уж если не была у нас на свадьбе!
- Значит, сколько же нас будет? Нас двое, двое моих и ваш Коля? Пять человек, мало.
Надо позвать кого-нибудь еще. Петра Великого?.. Но говорю заранее: в одиннадцать я вас
покидаю.
- Я надеюсь, что вы вернетесь, - мрачно сказал Черняков. - То есть, что полиция не
нагрянет туда, куда вы, очевидно, собираетесь.
- Я тоже надеюсь. Впрочем, в ночь на Новый год Третье отделение отдыхает.
- В средние века это называлось "la treve de Dieu".
Этот неожиданный обед ставил Михаила Яковлевича в затруднительное положение. Для
сестры он что-то придумал: Лиза давно обещала одной чахоточной подруге выпить с ней бокал
шампанского на Новый год, нельзя огорчать больную. Однако, другие гости, Муравьев, Маша,
доктор, знали, что никакой чахоточной подруги у Лизы нет. Немного поколебавшись, Черняков
сказал им то, что считал правдой: Лиза обещала побывать на вечеринке в радикальном кружке.
- Так уж ей приспичило, нашему ндраву не препятствуй, - сказал он Павлу
Васильевичу, принужденно улыбаясь. - Я же этого ее milieu , как вы знаете, не люблю.
Муравьев вздохнул, тоже несколько удивленный.
- Тогда и я уеду от вас рано. Меня на беду позвал Платон Модестович, а я уже раза три
отказывался от его приглашений.
- Но Маша пусть останется и выпьет с нами шампанского. Коля проводит ее домой. Или
Петр Великий.
- Лучше Петр Алексеевич. Или они оба. На улицах в эту ночь много пьяных, - сказал
профессор.
Накануне обеда Лиза сообщила мужу, что пригласила еще одного гостя: Валицкого.
- Так, ни с того, ни с сего взяла и пригласила. Дурь нашла!
- Это тот угрюмый офицер, который ездил сражаться с турками? Совсем он к нашему
сем... к нашему кружку не подходит.
- Он давным-давно забыл, что ездил сражаться с турками. Вы правы, но что же теперь
делать? - спросила Лиза. Она в самом деле не знала, зачем пригласила Валицкого, который
вдобавок принял приглашение неохотно и нелюбезно. - А офицером он, кажется, и не был.
- Кто же он: народоволец или чернопеределец? - осведомился Михаил Яковлевич с
иронической почтительностью.
- Ни то, ни другое, он якобинец, - сказала Елизавета Павловна, которой очень
нравилось это слово. - Впрочем, не знаю. Вы недовольны?
- Напротив, рад и счастлив, как всем и всему... Он со иной скорее Даже был любезен. За
руку поздоровался! Правда, с таким видом, точно хотел что-то этим доказать. Верно, так в
северных штатах Америки радикалы здороваются с неграми.
Павел Васильевич верил в "яблоко Ньютона", но думал, что для открытия закона
всемирного тяготения нужна была долгая умственная работа, перемежавшаяся с работой
бессознательного начала: "Ньютон, вероятно, и до того дня не раз видел, как яблоки падают с
яблони. Открытия делаются "аппрошами". А счастливая мысль, то, что так пышно
называется вдохновением, озаряет человека, - если озаряет, - где угодно и когда угодно.
Вполне возможно, что я найду яблочко сегодня за новогодним ужином, слушая вдохновенную
речь Платона Модестовича", - думал он, улыбаясь.
Никакого открытия он не сделал, но работа, по внешности как будто бесплодная, в
действительности шла превосходно. Занятия со студентами в рождественские дни его не
отвлекали, гостей, после выхода замуж Лизы, в доме бывало гораздо меньше, - Муравьев
целые дни думал, то за столом с пером в руке, то лежа на диване в кабинете, то гуляя: дочери
требовали, чтобы он каждое утро уходил на прогулку в Летний сад. Павел Васильевич все
время испытывал такое чувство, какое может испытывать кладоискатель, когда, по некоторым,
еще неясным, признакам ему кажется, что он на верном пути.
Вечером 31-го декабря Маша зашла в кабинет, чтобы напомнить отцу об обеде. Он
оторвался от записной книжки и с минуту смотрел на нее так, точно не знал, кто она такая и на
каком языке говорит. Затем Павел Васильевич опомнился.
- Ах, да, обед! Я было и забыл. Я сейчас, Машенька, сейчас, - сказал он смущенно и,
окончательно придя в себя, похвалил новое платье дочери.
- Вы, папа, наденете фрак? К Лизе, конечно, не надо, но к вашему астроному?
- И к астроному не надо. Вот только повяжу галстук и мы можем ехать.
Маша поцеловала его в лоб. Она в этот вечер была в тревожном и восторженном
настроении; это приходилось держать в величайшей тайне.
- Экипаж п-подан, - сказала она с веселой торжественностью. Рысак, купленный в свое
время Елизаветой Павловной, оставался у Муравьевых. У Михаила Яковлевича конюшни в
доме не было, он не мог и не хотел держать лошадей, да и Лизе рысак давно надоел. Но продать
его и рассчитать кучера было делом, превышавшим силы Павла Васильевича.
- Вы только нас довезете к сестре, Василий, а потом возвращайтесь и встречайте Новый
год, - еще днем успокоила кучера Маша: она неизменно оберегала интересы людей. На
праздничные подарки и обеды для прислуги у Муравьевых отпускалось вдвое больше денег,
чем у других; Маша входила в подробности, совещалась с няней, достаточно ли будет одного
гуся, хватит ли водки и наливки.
В экипаже она закутала шею горжеткой и сказала отцу:
- Папа, ради Бога, не открывайте рта. Вы всегда забываете, что у вас катарр.
Павел Васильевич улыбнулся. "Совсем как покойная Аня. И голос, и интонация те же", -
подумал он и поцеловал дочь. От нее пахло духами и мехом.
- Твой... как вы называете эту штуку? - твой гарнитур очень красив.
- Спасибо... Папа, вы когда уедете от Лизы к астроному?
- Он звал к десяти, но можно, конечно, приехать и позже.
- Я не советовала бы вам очень опаздывать, - сказала Маша, успокоившись. "Лишь бы
не отказала в последнюю минуту..."
Михаил Яковлевич и Коля вышли им навстречу в жарко натопленную переднюю.
- Шайтан на гайтан, - сказал Коля и окинул снисходительным взглядом туалет
Маши. - Ничего себе пальтуганчик.
- Пальтуганчик это моя шуба? Вы еще не видели? - Маша отлично знала, что он еще не
видел. Она все была влюблена в Колю, очень этого стыдилась и считала это большим грехом:
- А гарнитур - подарок Лизы. Отчего вы в штатском, Коля?
- Потому, что я хочу лататы задать. Но это, канареечка, вас не касается.
- Мороз, папа? Какой же это мороз! Для меня, если меньше тридцати градусов, то это
Италия, - говорила выбежавшая из кухни Лиза, быстро целуя отца и сестру. - Идите в
кабинет... Коля, помогите же ей снять ботики, будьте, как взрослый. Я бегу, я занята индейкой.
- Она сама ее ощипала и зажарила, - сказал саркастически Михаил Яковлевич. - Гости
кто? Петр Великий, - вполголоса ответил он тестю. - Еще некто Валицкий, вы впрочем, его
знаете. Такой радикал, такой радикал, что сил никаких нет! Покойный Робеспьер по сравнению
с ним был умеренный консерватор! Больше никого. Мамонтов не мог прийти.
- Я переколю булавки у тебя в комнате. Можно? - спросила Маша с мольбой в голосе и
увела сестру в спальную. Она всегда краснела, входя в эту комнату. - Ну что? Что они
сказали? Они согласились?
- Согласились, - нехотя ответила Лиза. - Но я думаю... - Она не успела сказать, что
думает: Маша уже осыпала ее поцелуями. - Какая ты глупая! Точно это спектакль! Конечно,
сегодня опасность невеликая. Но я не взяла бы тебя, если б не думала, что это твое право... Ну,
хорошо, иди в кабинет.
- Еще один раз! Последний, - сказала Маша и, поцеловав сестру, убежала. Она была
совершенно счастлива.
- Все-таки, отчего вы в штатском? Вам очень к лицу, - сказала она Коле в передней. Ей
теперь хотелось хвалить всех и все.
- Оттого, что я собираюсь дернуть отсюда к Донону. - Маша изобразила на лице
почтение и восторг. - Вот что, Машенька, вас-то я и жду. Скажите, пожалуйста, дяде, что его
просят в гостиную.
- Кто просит?
- Не водите вола, канареечка. Скажите: просят.
- П-попросите очень, очень вежливо, тогда скажу. Иначе не скажу.
- Отстаньте... Ну, ладно, прошу очень вежливо.
- То-то, а не "водите вола", - сказала Маша. Ее, впрочем, приводил в восторг его новый
язык. - Сейчас скажу.
Коля вошел в гостиную и принялся рассматривать книги. Это было его любимое занятие.
Софья Яковлевна говорила, что половина эрудиции, которой он удивлял старших, идет от
изучения книжных витрин, полок и каталогов.
- Как, это ты? - спросил, входя, Михаил Яковлевич. - В чем дело?
- Дядя, у меня к тебе конфиденциальная просьба. Обещай исполнить.
- Если не очень глупая конфиденциальная просьба, изволь, исполню.
- Я собираюсь нарезать винта в одиннадцать.
- Вот что, мой друг, я воровского языка не знаю, ты меня смешиваешь с
Ванькой-Каином. Говори по-человечески.
- Я хочу от вас уйти в одиннадцатом часу.
- Как? И ты? Это почему?
- Мой секрет. Но если мама тебя спросит, когда я ушел, скажи, что в третьем часу ночи.
- Tiens, tiens , - сказал Черняков, глядя на него с удивлением. - То-то ты в
штатском! Скажи сначала, куда ты хочешь пойти.
- Ты, однако, обещал.
- Я сказал: если не очень глупая просьба.
- Стоит ли поднимать шухер? Впрочем, так и быть, скажу. Мы сегодня собираемся
компанией к Донону. Мне не хочется уходить от вас, но... Я даже хотел утром послать тебе
записку, что не буду.
- Только этого не хватало бы! - с возмущением сказал Михаил Яковлевич. "Из-за него
затеян весь этот обед, а он, клоп, послал бы записку, что не будет!.. Вот тебе, однако, и траур!"
- подумал Черняков, немного оскорбившись за Юрия Павловича. Он посмотрел на Колю и
подавил вздох. "Я сам такой". - Дай честное слово, что прямо от Донона ты вернешься
домой, - потребовал он немного подумав.
- Разумеется, даю слово, - сказал Коля. Хотя в его тоне слышалась некоторая досада,
Михаил Яковлевич видел, что он говорит правду.
- Ну, что ж, Бог с тобой, я готов тогда соврать маме. А не поймают вас? Но как же при
твоих революционных убеждениях идти к Донону? В каком, кстати, состоянии твои финансы?
- У меня есть карась, - тревожно сказал Коля. - Виноват, десять рублей. Разве может
не хватить?
- Экий богач! Вот тебе еще от меня полкарася, тогда хватит наверное.
- Merci beaucoup! Какой приятный сюрприз! А смолки не дашь, дядя?
- Это папиросы? Разумеется, не дам.
Хозяйство в доме всецело лежало на Михаиле Яковлевиче. Лиза не обратила никакого
внимания на купленные им перед свадьбой серебро, фарфор, столовое белье. "В отца
пошла", - уныло думал Черняков. Это было не совсем верно. У Павла Васильевича,
считавшего умственную работу единственным важным делом в жизни, презрение ко всему
внешнему, светскому, к условностям моды, к условной distinction , было безгранично и
незаметно. У Елизаветы Павловны это пренебрежение сказывалось не всегда и не во всем, и она
порою им щеголяла. В сколько-нибудь чопорном обществе Лиза держалась как нигилистка , но
среди революционеров иногда появлялась в дорогих модных платьях, хотя они вызывали там
насмешки. Домом она интересовалась мало, запах кухни, в которую она заходила редко, вид
сырого мяса, окровавленной птицы вызывали у нее отвращение. Елизавета Павловна охотно
подбросила хозяйство мужу и говорила, что он превосходно со всем справляется.
У них была хорошая кухарка, напоминавшая старых преданных слуг в театральных
пьесах; ее даже звали Агафьей. Была хорошенькая горничная, выбранная Михаилом
Яковлевичем не совсем случайно. (Лиза, впрочем, и не заметила, что он хотел возбудить в ней
ревность.) С внешней стороны все, вообще, было, по мнению Чернякова, "как у людей", то есть
как у семейных профессоров, адвокатов, писателей, зарабатывавших несколько тысяч рублей в
год. Елизавета Павловна обычно где-то пропадала целый день, возвращалась домой к обеду и,
как гостья, хвалила подававшиеся блюда. Случалось, она не приходила и обедать. Им тогда
овладевала тревога. Горничная, ему казалось, смотрела на него с сочувственным недоумением.
Михаил Павлович понимал, что скрыть правду об его браке можно от всех, кроме этой
горничной, и морщился, представляя себе ее разговоры с кухаркой. Черняков чувствовал также,
что, если б Лизу арестовали, то, помимо всего прочего, ему было бы очень стыдно перед
прислугой. Он стыдился этого чувства, сам признавал его мещанским, но знал, что отделаться
от него не может.
- Я все же надеюсь, что у нас склада революционных изданий не будет? - не совсем
шутливо спросил Михаил Яковлевич жену вскоре после свадьбы.
- Ну, это мы еще посмотрим, - сказала она. - Нет, нет, я вам обещала.
Неожиданно перед новогодним обедом у Елизаветы Павловны начался, по замечанию
Чернякова, припадок хозяйственной деятельности. Она "взяла все на себя", попросила отца
прислать экипаж и утром ездила по гастрономическим магазинам. Михаил Яковлевич был
очень доволен и хвалил купленные ею закуски и напитки.
- Нет, этого не трогайте, - остановила его Лиза, когда он хотел разрезать веревки на
самом большом тяжелом свертке. - Это не для вас.
- Слушаю-с, - сказал Черняков, скрывая раздражение. Он совершенно не жалел денег,
но ему было досадно, что они сегодня ночью будут есть и пить на его средства.
- Это для моей чахоточной подруги, - так же иронически сказала Лиза.
За обедом, как теперь везде, говорили о "Народной Воле" и о взрыве поезда под Москвой.
Доктор рассказывал некоторые подробности дела. У Петра Алексеевича, благодаря
Дюммлерам, образовалась практика среди высших должностных лиц Петербурга. Они знали
его взгляды, но делились с ним сплетнями о других высоких должностных лицах, а иногда
сообщали ему новости, которые публике были неизвестны.
- ...Он мне сказал, что один из главных участников подкопа, некий Ширяев, арестован.
Другим удалось спастись. А главный, Лев Гартман, тот, что выдавал себя за купца, уже будто
бы скрылся за границу.
- Я тоже слышал. Но как эффектно вы выражаетесь: "выдавал себя за купца"! На самом
деле он, говорят, бывший бухгалтер, - сказал Черняков, искоса поглядывая на жену,
разливавшую по тарелкам суп (это тоже было проявлением хозяйственного припадка). Лиза как
будто и не слушала доктора. "Притворяется или, действительно, ничего не знает?" - спросил
себя Михаил Яковлевич.
- А жена Сухорукова, как они думают, некая Перовская, - сказал доктор.
- Это та самая Перовская, о которой путаник Мамонтов в свое время просил похлопотать
мою сестру, - раздраженно заметил Михаил Яковлевич. - Хороша бы Соня теперь была, если
б не отказалась! Мамонтов уже тогда сочувствовал революционному движению, а теперь с ним
просто невозможно разговаривать.
Черняков знал, что тут так говорить не следовало, и видел это по лицам жены и гостей. Но
в последнее время он плохо владел собой; в этот же день с утра настроился на раздражение.
- Говорят, эта Перовская принадлежит к высшей придворной аристократии. Будто бы
она еще недавно на балах в Зимнем дворце танцевала с великими князьями.
- Едва ли. Я немного знал ее отца, - сказал Муравьев. - Не очень хороший был
человек, настоящий деспот. Они небогаты и, настолько мне известно, к придворной
аристократии не принадлежат. Эту бедную девушку я не знал.
- Почему же она "бедная девушка"? - спросил Коля, не желавший все время молчать в
обществе взрослых. Но профессор ничего ему не ответил.
- А вы, Иван Константинович, знали Перовскую? - спросил доктор Валицкого,
который, по своему обыкновению, молчал.
- Да, встречал.
- Что же вы о ней думаете, если не слишком нескромно вас об этом спрашивать?
- Ничего не думаю... Они недавно приговорили царя к смерти. По-моему, это
чрезвычайно глупо.
Павел Васильевич одобрительно кивнул головой. Он никак не ожидал таких слов и был
приятно удивлен.
- Тут не может быть двух мнений! - сказал Муравьев.
- Тут могут быть два мнения, папа! И даже очень могут быть! - ответила Лиза резко.
Маша изменилась в лице.
- Это чрезвычайно глупо, как почти все, что делают народовольцы, - продолжал
Валицкий, не обративший никакого внимания на слова Муравьева и Лизы. - Глупо, потому
что убийства отдельных лиц бесполезны и бессмысленны. Это все равно, как если б мы в
турецкую войну старались убить Османа-пашу или, тем паче, пашу самого заурядного. Убьют
Александра Второго - будет Александр Третий или Александр Тридцать третий! Террор
может быть только массовый, после захвата власти, - пояснил Валицкий. Павел Васильевич
понял, что поторопился с одобрением. Он только вздохнул.
- Ах, массовый, - сказал Черняков.
- Массовый террор вроде того, который, захватив власть, осуществляли французские
якобинцы.
- Ах, якобинцы, - сказал Черняков.
- Я не сторонник террора, - возразил доктор, - но ваша аналогия мне представляется
неверной. Есть разница между войной и революцией.
- Никакой разницы нет. Кто видел вблизи войну, тот может понять революцию. И только
тот.
- Ну, хорошо, не будем останавливаться на этом побочном вопросе, тем более, что я на
войне не был, - сказал смущенно Петр Алексеевич. Он всегда чувствовал себя виноватым,
когда говорил с участниками войны, а теперь на
...Закладка в соц.сетях
