Жанр: Фантастика
Сельва не любит чужих
...ьву до срока
пришла ночь. Молнии сверкающими ножами вспарывали липкую тьму, но даже они,
огненные, шипя, угасали в сплошной стене воды. Гром раскалывал небо, врубался в
землю и раскатами катился окрест, сотрясая плотный воздух, и воздух закручивался
в смерчевые воронки, рвущие с корнем сорокалетние мангары. Капли воды хлестали
отовсюду, словно плети, словно пули, они били и жгли, изредка Великий Ливень
немного ослабевал, набираясь сил для нового буйства, и снова обрушивался в
полную силу.
Смерч закрутил человека, оторвал от земли, будто невесомую игрушку,
швырнул вверх, вниз, подхватил, не позволив разбиться о твердь, снова подбросил и
уронил вдали оттуда, где взял, с размаху швырнул в буйный, вспенившийся поток
лесного ручья, в считанные мгновения обернувшегося морем крутящейся,
дыбящейся, воющей влаги...
Последним, что успел увидеть Дмитрий, был ярко-оранжевый сполох,
рванувшийся прямо навстречу откуда-то сбоку, где никак не могло находиться небо.
Затем наступило Ничто.
И когда лесной царь Тха-Онгуа умерил мощь гнева своего, люди дгаа увидели
наконец того, по чьим следам шли от самой воронки, найденной на месте белой
звезды, уничтоженной огненным громом.
Вот он, лежит совсем близко, у самой кромки ручья, снова ставшего тихим и
ласковым, лежит, распластавшись на мокрой глинистой земле, и не слышит, как
раздвигаются кусты, не видит вынырнувшего темного широкоскулого лица,
украшенного рядами насечек. Н'харо Убийца Леопардов над лежащим чужаком. За
ним, в высоком кустарнике, вырастают еще две плохо различимые в тумане фигуры.
Мгамба и Дгобози не спешат приближаться. Они наготове, и, если Н'харо чтонибудь
угрожает, их копья не позволят недругу причинить старшему ущерб.
- Красногубый! - говорит Н'харо, не оборачиваясь, и на темном лице его -
омерзение, словно по коже проползла гнусная жвиргха. - Красногубый!
Двое младших обмениваются короткими взглядами.
Этого, который лежит, принесла белая звезда, в том нет сомнений; они
прошли вслед за ним от рубежа сельвы до погибшей деревни мохнорылых и с трудом
нашли после того, как отъярился Тха-Онгуа. Он - посланец Незримых, иначе не
может быть. Но он - красногубый, а красногубые приносят зло...
- Он прошел через ярость Тха-Онгуа, - после долгого молчания говорит
смышленый Мгамба.
- Его шкура лишена пятен, - добавляет приметливый Дгобози.
Н'харо-вожак согласно щелкает языком.
Действительно, этот красногубый не похож на тех, несущих зло. Те облачены в
пятнистые шкуры, не пропускающие воду. На этом - одеяние серебристое, словно
отблеск полной луны. И он в одиночку прошел тропой Тха-Онгуа, что не под силу
никому из красногубых, одетых в пятнистое...
Трудно решать, когда нет рядом мудрых старцев.
- Дынгуль! - коротко приказывает Н'харо.
Мгамба и Дгобози радостно вскрикивают. Мудр вожак, мудр, словно старый
дгаанга! Как просто, как верно решил! Конечно же: дынгуль! Испивший настой
чудесного корня не знает устали в течение трети дня, но и не может кривить душой,
даже если пожелает того...
Незнакомца бережно перевернули на спину. Поднесли к обметанным губам
калебас, осторожно влили в рот глоток пряной влаги, затем еще один.
Затрепетали ресницы. Дрогнули и разошлись веки.
- Ты кто? - спросил Н'харо, коверкая говор мохнорылых; язык красногубых
вовсе не был известен ему, но ведь всякий знает, что оба племени Пришедших хоть и
не дружны, но состоят в близком родстве и без труда понимают друг друга.
- Кото т-тыы?
Принесенный белой звездой молчал, словно не понимая.
- Й-э! - досадуя, темнолицый вожак ткнул себя пальцем в широкую грудь. -
Йа - Н'харо. Н'ха-ро! Вотт - Мгамба. Эттот завать Дгобози. А т-ты кото? Оттоветчай!
Красногубый пошевелил головой. Скривил губы, напрягаясь, вытолкнул с
трудом:
- Земляни...
- Йа-хэй! - не удержался от радостного возгласа юный Мгамба. - Земани!
Все трое заулыбались. Йа-хэй-йо! Не о чем больше спорить. Найденный у
ручья назвал себя, и в шепоте его нет злобы. Он не притворяется: никому не под силу
обмануть дынгуль. Он - земани, принесенный белой звездой, и пусть никто никогда
не слыхал о таком племени, но точно известно: от земани, хоть и красногубых, людям
дгаа не бывало никакого зла.
Раз так, его нужно нести к старцам, к вождю, к дгаанге.
К тем, кто понимает больше, чем обычные воины.
- Земани умер, - сообщил Дгобози.
Н'харо, все еще улыбаясь, рассеянно кивнул. Конечно, умер. Короткой
смертью, смертью дынгуль. Так бывает с каждым, впервые отведавшим волшебного
настоя. Никакой беды в этой смерти нет, ее можно прогнать, и она уйдет. А для
земани сейчас лучше быть мертвым, чтобы не стать помехой тем, кто понесет его
через сельву.
- Йу-тхэ, - негромко пожелал Мгамба. - Спи, земани!
Красногубый не откликнулся.
Он плыл куда-то, и ласковая упругая волна была похожа на тихий вечер.
Мысли постепенно стирались, делаясь тяжелыми и тусклыми. Лишь страх еще
покалывал: явь это или бред? Он так мечтал встретить людей, что мог вызвать их
силой воображения...
Неужели сейчас все исчезнет?
"Все хорошо, Димка, - говорит Дед, и большая мягкая ладонь осторожно
касается затылка, приглаживая вихры. - Все хорошо, внучок..."
Его поднимают и несут.
Или ему это кажется?
Глава 2
ДЕЛА ПОГРАНИЧНЫЕ
ВАЛЬКИРИЯ. Форт-Уатт. 27 декабря 2382 года
Как сказано, так и есть: желанна для ничтожных, населяющих Твердь,
снисходительность облеченных властью, но и вдвойне ужасен для них благородный
гнев. А посему пусть будут низкорожденные усердны в служении и да остерегутся
заслужить немилость...
В половине дневного перехода от стойбища Железного Буйвола великий Канги
Вайака, Ливень-в-Лицо, повелел каравану остановиться. Покинув пуховые подушки,
сошел он наземь из громадного своего паланкина, положенного по рангу носителю
титула Левой Руки Подпирающего Высь. Ничем не выдавая гнева, подождал, пока
свитские выстроятся в шеренгу. Неторопливо и бесстрастно обвел взглядом
посеревшие лица. И каждый, на ком задерживал свой янтарный взор Канги Вайака,
полноправный наместник той части мира, что ограничена ручьем на опушке сельвы,
сжимался в комочек, надеясь сделаться незаметным, словно крохотная полуденная
тень.
Низкие уже были наказаны собственным ужасом, и все же никак нельзя
проявлять к ним снисхождение, ибо не без веской причины явилась великая ярость!
Возможно ли представить? Паланкин покачнулся!
И когда же? В тот самый, каждому мужчине известный миг, когда волна
блаженства подошла к наивысшему пределу, готовая расплескать по всему телу
брызги сладчайших судорог!
Двенадцатилетняя искусница знала свое дело, о да! Великий Канги Вайака уже
тихонько рычал, ощущая нежное томление в переполненных чреслах, когда носилки
внезапно вздрогнули, накренились, и юная наложница, никак не ожидавшая этого,
сомкнула уста чуть крепче, чем было необходимо для достижения повелителем вершины
блаженства...
Никакой боли не было, да, впрочем, Ливень-в-Лицо и не страшился боли, как и
подобает воину. Но твердая плоть, миг тому еще готовая ликовать, мгновенно увяла,
волна восторга рухнула, не переступив заветную черту, - и разве найдется среди
мужчин глупец, коему не по силам понять, отчего гнев и ярость обуяли Левую Руку
Подпирающего Высь?!
Миндалевидные очи девчушки расширились от страха, когда владыка
оттолкнул ее прочь, в угол паланкина; она ждала удара, но Канги Вайака никогда не
наказывал невинных.
Кара втройне ужаснее, когда она справедлива! Итак, вот они, свитские, стоят и
ждут. Трепещут носильщики, две дюжины, как один человек.
Дрожит, словно лист, носитель опахала. Стучат зубами глашатай и лекарь. И
это слегка усмиряет гнев великого, ибо ничто так не угодно взору власти, как трепет и
дрожь нижестоящих.
- Кто? - тише, чем намеревался, спрашивает Канги Вайака, чуть сдвинув
брови.
Проходит десяток бесконечных мгновений, прежде чем из шеренги
носильщиков выступает один, ничем не отличающийся от иных: он делает шаг
вперед и падает ниц, словно подрубленное дерево; он, кажется, пытается лепетать
что-то в свое оправдание, он шепчет о выбоинке в плохо утоптанной земле...
Он глуп, этот носильщик. Какое дело Ливню-в-Лицо до выбоинок? Канги
Вайака даже не думает снисходить до выслушивания ненужных оправданий.
- Привязать, - голос его по-прежнему негромок, а жест повелителен. - И
оставить.
Сбивчивый лепет перерастает в рыдание.
Сереют лица свитских.
Ужасна кара! Горе тому, кто оставлен в редколесье, привязанный к дереву,
отданный во власть тварям мохнатым, и тварям пернатым, и жутким красным
муравьям, чьи челюсти режут, словно обсидиановые резцы, а сок огненно-жгуч. Нет
такому надежды, и страшна его смерть.
Однако безнаказанность развращает низких.
- Если будет жив, - роняет Канги Вайака словно бы в никуда, - на обратном
пути отвязать...
Вопль восторга сотрясает Высь.
Носильщики славят милосердного, носильщики благодарят снисходительного.
Как мудро и как справедливо! Наказав за провинность, подарить надежду на
помилование... о, никто из подпирающих Твердь не способен на такое, кроме Ливняв-Лицо,
даже Правая Рука Подпирающего Высь, хоть и стоит он на ступень выше
Канги Вайаки у резного табурета владыки владык!
Овеянный любовью низших, подобревший, довольный собою, Ливень-в-Лицо
вновь занимает место в паланкине. Всего лишь сотня глубоких вздохов, и вот все
необходимое завершено, наказанный накрепко привязан к тонкому стволу молодого
бумиана, звонко кричит рожок, и караван трогается с места.
Тихо колышатся занавески, мерно выстукивает барабан, задавая ритм
носильщикам, наложница робко выглядывает из дальнего уголка паланкина, готовая
приступить к услаждению великого, но Канги Вайака не спешит обратить на нее взор.
Прикрыв глаза, расслабив могучее тело, великий думает, и мысли его
светлы...
Он вспоминает себя недавнего. Вайаку, просто Вайаку, всего лишь рыхлящего
землю, одного из многих, выделяющегося разве что силой. Странно, неужели было
такое? Можно ли поверить: совсем еще недавно перед ним не склонялись, трепеща,
окружающие, и слово его не звучало последним законом в равнинных землях до
самого ручья на опушке...
Было, было такое!
А нынче - подумать только! - три десятка больших поселений и без числа
поселков малых внимают ему, спеша услышать и выполнить в точности. Лучшие из
девушек живут мечтою оказаться в объятиях его, и сильнейшие юноши бредят
службой ему, и седые старики толпятся у высокой хижины его, надеясь, что совет их
окажется полезен в нужную минуту...
Где ты, почтенная матушка, отчего так рано ушла?
Где ты, уважаемый отец, почему не задержался на Тверди, почему не
подождал заветного часа?!
Такого не бывает и в песнях сказителей, когда жители равнины отдыхают
после жатвы, такого не должно было случиться. Но случилось. Возникла в небе
большая звезда, и была она не белой, как те звезды, что изредка пере- секали Высь,
но сперва розовой, а затем алой, словно буянящее пламя. И опустилась она в полях,
возделанных людьми нгандва, народом равнины, и вышли оттуда Могучие, несущие
добро.
Но никто сперва не сумел понять этого.
Иные назвали их братьями мохнорылых, обитающих на заросшем
редколесьем предгорье. Глупцы! И впрямь, с виду были Могучие похожи на
мохнорылых, но щеки их были голыми, как шляпка кричащего гриба, а одежды
пятнистыми, словно шкура страшного зверя, ужаса сельвы, которого дикари дгаа,
обитающие в горах, именуют леопардом...
И велели Могучие, несущие добро, чтобы пришли люди нгандва выслушать их.
Не все подчинились. Тогда подняли Могучие в небо красную свою звезду, и плыла
она в Выси, повисая над деревнями, проявившими неблагоразумие, и яркие лучи
испепелили там каждую пятую из хижин, короткие же стрелы людей нгандва не
причиняли звезде никакого зла.
Увидев такое, пришли пахари равнин к подножию алой звезды и, придя, сами
удивились числу своему, ибо оказалось их, мужчин, не сотня и не две, но много
десятков сотен.
И велели Могучие, несущие добро, чтобы согласились глупые люди нгандва
изменить жизнь, и объяснили как. Согласившимся приказали поднять правые руки, но
многие отказались; десятки десятков кричали и топали ногами, не соглашаясь. Тогда,
не сходя с места, яркими лучами сожгли могучие всех, проявивших непокорство и
строптивость, спастись же бегством не было возможности, а тех, кого миновали лучи,
догоняли громкие пчелы, посланные пришельцами; тонкие же копья людей нгандва
не могли нанести Могучим вреда.
Обдумав такое, решили пахари равнин поступить так, как велели пришедшие с
алой звездой, и было это разумно; все подняли правые руки к небесам, а
несогласных не оказалось...
-Уф-ф...
Канги Вайака шумно фыркнул, и нагая девушка в уголке встрепенулась. Нет,
великому не до нее! Широкой ладонью ухватывает он из туеска пригоршню пряных
пластин нундуни, небрежно кидает их в рот, разжевывает и вновь замирает в тихой
полудреме.
Так оно и было...
Убедив людей равнины жить по-новому, осмотрели Могучие всех мужчин, не
пропустив ни единого, ощупали блестящими прутьями, и каждому определили
надлежащее место.
Равные вчера, разделились пахари.
Многим из множества выпала доля трудиться, прокладывая путь Железному
Буйволу, и наградою за труд стали зерна, уносящие разум в блаженную даль, а телу
дарующие покой. Трижды испробовавший чудесных зерен не мог уже обходиться без
них.
Могучие же не скупились, раздавая.
Немногим из множества выпало иное. Громкие палки выдали им Могучие и
велели охранять тех, кто трудится. Каждый, обладающий такой палкой, мог посылать
громких пчел и убивать на расстоянии; хижины таким полагались лучшие и пища
выдавалась в изобилии, и рады были удостоенные.
Но нескольким, избранным из избранных, досталась судьба завидная,
небывалая. По решению Могучих стали они теми, кто обладает властью...
- Уфф... - снова фыркает Ливень-в-Лицо, и вязкая капля медово-желтой
слюны стекает из уголка губ, слева.
Разве забудет он, как ощупывали его холодные блестящие пальцы, как
присасывались к вискам невесомые нити, как трепетало и содрогалось тело от
ударов, наносимых ничем? И яркие пятна запомнились так, словно это было вчера:
Могучие показывали их парню Вайаке и требовали рассказать, что мерещится ему в
россыпи этих пятен.
Страшно было, а порой и больно. Но он вытерпел все, и Могучие улыбались, и
хлопали его по плечу, запросто, словно он был одним из них. А потом сказали: ты
отныне - не просто Вайака; запомни, ты теперь - Канги Вайака, Ливень-в-Лицо, и
быть тебе с сего дня Левой Рукой Подпирающего Высь, наместником половины мира.
Так сказали они и набили рот Канги Вайаки волшебной пищей кхальфах,
недоступной смертным; истинное наслаждение таится в такой пище, еде Могучих, и
отведавший ее единожды уже никогда не забудет ее вкуса...
Велики и справедливы Могучие; верен новой жизни Канги Вайака; прилежны
его люди и отважны воины!
Одно обидно: отчего Подпирающим Высь назвали Могучие толстого и
ленивого парня Муй Тотьягу, всем уступающего отважному Ливню-в-Лицо? Почему
лучшую хижину отдали ему, и резной табурет, и самых толстоногих женщин?!
Нехорошо, неправильно...
Сколько угодно пищи кхальфах дают Могучие Муй Тотьяге, и брали с собой на
алую звезду, чтобы там, далеко, в Выси, показать совету своих старцев, а Муй
Тотьяга только и знает, что кивает и поддакивает. Разве это истинный повелитель?
Разве таким должен быть владыка владык?!
Неразумно, неверно...
- Пфуй! - раздраженно сплевывает великий.
Он, Канги Вайака, исправит ошибку. Он покажет Могучим свою верность, и они
поймут, они поменяют все; Ливень-в-Лицо усядется на резной табурет, и его назовут
Подпирающим Высь в равнинах. Для этого и несут его паланкин в стойбище
Железного Буйвола, для этого и упакованы в плотную корзину бесценные подарки
главному из Могучих!
О, Канги Вайака умен! Он знает путь к сердцу пришельцев с алой звезды!
Два дня и две ночи минуло с тех пор, как пели Могучие, отмечая свой великий
праздник: рождение их Бога, пригвожденного к дереву. Удивительно! Разве может Бог
родиться? И зачем ему пригвождаться, раз уж рожден?..
Впрочем, Канги Вайаке нет дела до чужих идолов.
Зато он знает: Могучие любят получать в этот день дары. Глупый Муй Тотьяга
дарит им женщин, и лучшую свинину, и прекраснейшие плоды нундуни, но разве
такие простые подношения способны порадовать Могучих?! Нет, только Ливень-вЛицо
достойно почтит их. Вот она, корзина; в корзине же - семь голов, как живые;
обработаны головы хоть и в спешке, но по всем правилам. Незваные пришельцы
походили на Могучих, но не более того; их белая звезда была не такой, как звезда
алая, и, главное, когда люди Канги Вайаки напали на них, они не сожгли их лучами.
Чужаками они были, и потому ни один из них не ушел; нет, один ушел, но его
съела сельва, она не любит чужих, и кости беглеца уже наверняка белеют на одной
из полян...
Будет подарок Могучим!
Будет много пищи кхальфах Ливню-в-Лицо!
Задумаются пришельцы: кто достойнее - он, угадывающий желания, или
неразумный Муй Тотьяга?
Если же спросят: отчего дали уйти последнему, Канги Вайака не растеряется;
не он виновен, нет, виновны громкие палки, выданные Могучими; отчего они так часто
ломаются, нуждаясь в замене?..
Славные мысли, дельные мысли!
Сладостная истома зарождается в чреслах, и плоть наместника отвердевает,
наливаясь темной кровью.
Уловив знакомый зовущий щелчок пальцев, девушка вновь выныривает из-под
вороха тканей. Упругие груди тяжелы и соблазнительны, набухшие соски кажутся
розовыми ягодами, сладковатый запах готовой к употреблению женщины бьет в
ноздри.
Теперь ее появление уместно, ибо Левая Рука Подпирающего Высь утомлен
раздумьями и жаждет ласк.
- Быстрей, дочь женщины, быстрей, - нестрого торопит он замешкавшуюся
наложницу, маня ее к себе. - Приди и сделай мне хорошо...
Нежные губы смыкаются вокруг восставшей мужской плоти, и Канги Вайака,
уже почти утонув в сладком тумане, вспоминает вдруг строгое, круглое, похожее на
блин лицо Могучего, одного из начальствующих над стойбищем; он - Погонщик
Железного Буйвола, не последний по рангу среди Могучих; Танака имя ему, простое
и понятное имя.
Если в миг женской ласки кто-то привидится тебе, значит, увиденный тебя
помнит; такова примета, слышанная от бабки в далеком детстве.
Бабка слыла колдуньей, она не ошибалась, толкуя сны.
Поэтому Ливень-в-Лицо уходит в полузабытье слияния уверенный: Могучий
думает о нем...
Он ошибается.
Роджеру Танаке не до него.
У Роджера Танаки, инженера-путейца, нанятого по долгосрочному контракту
ЗАО "Валькирия", слишком много текущих вопросов, чтобы вспоминать кого-то из
местных дикарей, включая и туземную аристократию. Тем паче что она, эта самая
аристократия, от корней волос создана аналитиками отдела кадров Компании, на
которую он, инженер Танака, имеет честь работать.
В данный момент господин Танака (гражданин Галактической Федерации,
уроженец Ерваана, регистрационное удостоверение № 55600712311, выпускник
Ерваанского Центрального Политехникума, диплом № 62/Е-7893441, производитель
работ на основном участке трассы "Альфа") близок к бешенству.
Работы на участке замедлили темп, они уже на трое суток отстали от
утвержденного графика, а ему платят - и платят, между прочим, совсем не мало! -
отнюдь не за простои. И пускай ответственные за безопасность работ сколько угодно
ссылаются на объективные обстоятельства, ему, Роджеру Танаке, в конце концов
наплевать на их лепет. Хорошо! Возникли проблемы с туземцами. Но какое ему до
этого дело? Его долг - до начала сезона бурь протянуть трассу через предгорья,
вверх, к плато, и он, будьте уверены, исполнит все, что обязан исполнить, в строгом
соответствии с контрактом!
А туземцы... извините, это трудности службы охраны. Если на то пошло, этим
дракулам в пятнистых комбинезонах платят больше, чем ему, дипломированному
специалисту, они по самые уши обвешаны оружием, вплоть до армейских лучеметов,
запрещенных для использования штатскими, и у них в подчинении почти три тысячи
вспомогательных войск из аборигенов.
Можно, кажется, справиться с любыми сложностями.
Покачав головой, Роджер Танака приказал себе успокоиться. И закурил.
Седьмую сигарету с того момента, как проснулся после короткого, неспокойного сна.
Не стоит горячиться. Следует быть справедливее. Охрана делает, что может.
Доныне осложнений не было. Дикари с равнины вполне разумны и послушны, за
таблетку галлюцина они готовы вкалывать изо всех сил. Сложности начались уже тут,
в предгорьях. И хотя первые эксцессы были успешно преодолены, командир
охранников, белесый гигант с непроизносимым именем Ыннэпяэыв, схлопотал-таки
мушкетную пулю в живот, вынудив инженера Танаку временно взвалить на свои
плечи груз неограниченного руководства участком.
А также и дипломатические функции. Вот почему сделалось невыразимо
тоскливо, когда пару минут тому, почти допив послеобеденный кофе, он, случайно
выглянув в окно, увидел подъезжающих к штабному вагону аборигенов. Сначала ему
показалось, что зрение обманывает его, что это всего лишь мираж, вызванный
влажной жарой. Но всадники приближались, и равнинные туземцы из обслуги,
боязливо втянув головы в плечи, расступались перед ними. Аборигенов было человек
десять, и все они были колонистами. Иными словами, лицами, равными ему, Роджеру
Танаке, во всяком случае формально, и отказать им в приеме не представлялось
возможным.
Кряжистые, тяжелые, немилосердно бородатые, с длинными, тщательно
вычесанными волосами, свисающими ниже лопаток, они восседали на таких же
массивных, как всадники, быках-оолах, умеющих при надобности бегать побыстрее
иной лошади. Сейчас они ехали медленно, искрясь и колеблясь среди клубящихся
облаков красной пыли, пронизанной солнцем и капельками медленно истекающего
тумана; оолы тонули в мареве по самое брюхо, и с первого взгляда чудилось, что
нежданные гости плывут...
- Господи, помилуй! - прошептал Танака, не удержавшись.
А спустя миг с облегчением вздохнул, увидев, что колонисты, уже
выстроившиеся в ряд перед штабным вагоном, не имеют при себе оружия - ни
кривых тесаков, ни тяжелых, невыразимо старомодных, но бьющих безотказно
самодельных мушкетов. Кажется, инженер узнал тех, кто возглавлял маленький
отряд: эти двое, постарше и посогбеннее прочих, не так давно наведывались в лагерь
и беседовали с покойным Ыннэпяэывом, как раз накануне досадного инцидента с
перестрелкой...
Пока кто-то из охраны, кажется заместитель носителя незабвенного имени,
выполнял необходимые церемонии, Танака, лихорадочно приводя себя в порядок,
пытался припомнить и рассортировать то немногое, что было известно ему о
колонистах, с недавних пор являющихся нежелательными поселенцами,
подлежащими, согласно Галактическому Праву, скорейшей депортации с данной
планеты.
Так. Сменить пеструю майку на строгую рубаху. Можно с коротким рукавом, но
обязательно повязать галстук. Вроде бы колонисты придают этому большое
значение.
"Поселенцы Валькирии, - услужливо подсказывала тем временем память, -
выселились с Земли около двухсот лет назад, как раз накануне Кризиса, в порядке
организованной политэмиграции. Самоназвание: унсы, - как ни пытался Танака
припомнить значение коротенького слова, это оказалось выше его сил. - За время
автономного существования произошел серьезный откат в экономическом развитии,
хотя основы металлургии и основные ремесла сохранились. Социальная
организация: кланы, они же - большие семьи, происходящие от единого предка. На
момент восстановления связей с Конфедерацией таких кланов насчитывалось
девять..."
"Уже восемь", - автоматически промелькнула мысль и сменилась другой: что
еще следует делать?
Бриться, пожалуй, не надо. Уже не успеть, да гости и не очень-то празднуют
бритье. А вот носки - непременно, и полуботинки тоже, без этого никак. И, кстати,
что там еще такое, запомнилось из справочников?
"Основное занятие унсов - производство продуктов питания, экологически
чистых, но для экспорта непригодных ввиду высокой себестоимости перевозок..."
Ну, это понятно и так, хмыкнул Роджер. Возить морковку через Галактику?
Бред! Не так много еще построено космолетов, и даже здесь, на Валькирии,
приходится все необходимое производить на месте, наскоро обучив туземный
персонал. Вот когда будет достроен прыжковый космопорт...
"До последнего времени считались единственными представителями
цивилизованного населения планеты, - торопились извилины, пытаясь подбросить
как можно больше информации, - и, соответственно, представляли Валькирию в
Генеральной Ассамблее. Однако в связи с провозглашением коренным населением
планеты королевства Нгандвани в настоящее время пребывают на Валькирии в
статусе нежелательных мигрантов. Рекомендованные меры: постепенная, в
течение четырех-пяти лет, реэмиграция с последующим расселением на
малоосвоенных планетах Внешних Миров..."
Уже готовый к приему гостей, Танака скривился, словНО невзначай проглотил
таракана. Это, конечно, никак не его дело, но вся история с королевством Нгандвани
отдает... как бы сказать... дерьмецом. Уж он-то многое мог бы порассказать об этом
самом королевстве Нгандвани, спроси его те, кому положено. Впрочем, ничего и
никому он не расскажет. Подписка о неразглашении есть подписка о неразглашении,
тем паче у людей, обговаривающих с ним пункты контракта, были такие лица, что
даже вспоминать не хотелось. Если что, найдут и во Внешних Мирах. И плевать! Он,
между прочим, всего только путеец, и не его дело давать оценки нанимателям.
А трое из семерки прибывших уже поднялись по ступенькам и вошли в салон,
и в их манере держаться не было ни намека на робость. Старец, идущий впереди,
был, пожалуй, не очень велик ростом, разве что чуть-чуть выше Танаки, сутул,
широкоплеч, с темным морщинистым лицом в белоснежных волнах бороды. Ничего
не скажешь, он выглядел вполне привлекательно: высокий лоб, полураскрытый
неснятой шляпой, большой нос с горбинкой, темные непроницаемые глаза, близко
поставленные и терявшиеся среди множества морщин.
Что-то подсказывало, что опасаться рано
...Закладка в соц.сетях
