Жанр: Фантастика
Полнолуние
...м может случиться. Кстати, если его
жена пришла в себя, то надо её непременно допросить. По горячим следам.
Михайлишин упрямо мотнул головой:
- Но по моему мнению, она еще...
- Можешь засунуть свое мнение себе в задницу, старлей! - оборвал я его,
открывая дверь. - Второй покойник на твоей земле, сынок. Рыть! Рыть надо. Как
экскаватором! Ох, чую, полетят у нас головы! Как пить дать полетят!
Я вышел в коридор и увидел славную семейку Бутурлиных, обступившую
несчастное чадо.
Михайлишин догнал меня и протянул забытую в кабинете кепку:
- Вы оставили...
- Она мне без головы не понадобится, - буркнул я, но кепку, конечно, взял.
Глава 29. СТАСЯ
К чертовой матери!
Меня всю просто трясло. И из-за кошмарных событий сегодняшней ночи, и из-за
невероятной злобы на мерзкого тупоголового мента. Это меня-то он решил за решетку
упечь, дубина деревенская?! Он что - меня, Станиславу Бутурлину, запугать надумал?
Может быть, ещё и подписку о невыезде хочет взять? Или в его воспаленном микромозгу
родилось бредовое предположение, что это я убила бедного дядю Игоря? Ведь судя по
всему я была последним человеком, который видел его живым. А что, с этого ментовского
придурка вполне станется такое придумать! Я ещё вчера днем, когда этот неряшливо
одетый пень заявился к деду, все про него поняла. Тупой, невежественный и
самонадеянный служака. Ну просто какой-то городовой: "Держать и не пущать!" И этому
болвану доверено поймать убийцу? Да он дальше своего носа ничего не видит, какой там
убийца! Ему надо не выеживаться, не заниматься самодеятельностью и не хватать ни в
чем не повинных граждан, а вызвать из Москвы настоящих профессионалов, коль у самого
мозгов в башке не хватает. А Антон? Он ведь даже рта не раскрыл, чтобы меня защитить!
Тоже мне, ухажер: все они только на словах храбрые. При начальстве мигом поджал хвост
да в кусты. Как последний трус.
Все эти мысли буквально в мгновение ока пронеслись у меня в голове, когда я, злая
как собака, выкатилась из кабинета этого ублюдка в пропахший сапожным кремом и
дешевым одеколоном коридор. Навстречу поднялись папа и дед, а мама тут же бросилась
ко мне, обняла, запричитала, как будто я чудом вернулась с того света, а не с
тривиального допроса.
Не мешкая, мы все четверо пошли прочь от кабинета этого тупого мента. При этом
я одновременно рассказывала про этот жуткий допрос, возмущалась и отвечала на
вопросы моей перепуганной родни. Но тут, уже спускаясь по лестнице, я увидела
замечательное зрелище, которое отчасти подняло мне настроение, - значит, не одна я
пострадала в эту ночь.
В большую, насквозь прокуренную комнату внизу, там, где за стеклянной
загородкой рядом с зарешеченной дверью в каталажку восседал дежурный,
невозмутимый, словно Будда, в сопровождении милиционеров-автоматчиков вваливались
с рюкзаками в руках все мои московские гости. Включая бедного (и бледного) Андрюшу,
который лыка не вязал. Вид у всех у них был весьма и весьма растерзанный - такое
впечатление, что их только что выдернули из спальных мешков.
Что, наверное, соответствовало действительности.
Ребята размахивали руками и, перебивая друг друга, что-то возмущенно говорили
милиционерам. Больше всех, естественно, старалась моя милая подружка: Алена так и
напрыгивала на здоровяков-милиционеров, словно храбрая маленькая собачка на стадо
невозмутимых зубробизонов. Шум поднялся просто невероятный. А посреди всего этого
бедлама невозмутимо, уперев руки в бока, пеньком стоял мой болван-городовой, который,
пока мы четверо шли по коридору, спустился, видимо, по другой лестнице, обогнал нас и
был уже тут как тут. В шаге за ним стоял Антон Михайлишин.
- Боже мой, что я вижу? - раздался у меня за спиной изумленный мамин голос.
- Ведь это же Аленушка Маканина!.. Стасенька, это она?
- Да, - вынуждена была признать я.
- Что она здесь делает?! Нет, вы только посмотрите! И Мишенька здесь, и
Любаша, и Ваня... Это же твои ребята!.. Что происходит, Стасечка? - воскликнула мама,
делая шаг вперед и разворачивая меня к себе.
Ну, что - ничего не попишешь.
Видимо, фортуна от меня отвернулась окончательно и пришло время выложить
родителям всю неприглядную правду. Я взяла маму за руку и натянула на лицо умильновиноватую
гримаску. Это выражение, я знала прекрасно, на неё практически безотказно
действует.
- Мамуля, прости. Я тебе не хотела говорить, не хотела, чтобы ты беспокоилась,
- сказала я, горестно вздохнув. - Но, честно говоря, ребята приехали ко мне ещё вчера
вечером и сразу же...
Но мое покаянное признание не состоялось.
Потому что стены алпатовского узилища потряс восторженный вопль Алены: она
наконец-то обнаружила мое присутствие и тут же бросилась ко мне. Я повернулась к
Алене, стремглав взлетевшей по ступеням лестницы.
- Стасюня, они и тебя замели?! - заорала она, хватая меня за руки. - Что тут
происходит? Это же чистой воды произвол, насилие над личностью и нарушение всех
прав человека! Да здесь просто гестапо какое-то, фашистский застенок и филиал
Освенцима!..
Судя по этим высокопарным словесам и тому, что Алена даже малейшего
внимания не обратила на присутствие моих стариков, на озере она за время моего
отсутствия явно не раз приложилась к бутылочке "Алазанской долины". И, наверное, к
Андрюше тоже. Поэтому сейчас она могла фокусировать зрение только на мне одной.
- Да, я требую адвоката, - продолжала разоряться Алена. - Немедленно! В
соответствии со своими конституционными правами! Я их научу закон уважать! Да я всю
их эту сраную деревню в порошок сотру вместе со всеми погаными ментами! Да я во все
газеты напишу, что эти педики тут вытворяют!..
- Может быть, ты с нами все же поздороваешься, Лена? - Сухо вымолвила мама,
прерывая нескончаемый поток Алениного красноречия.
Меня всегда потрясал и продолжает потрясать Аленин талант к лицедейству. Ей
надо было во ВГИК поступать на актерский, а не к нам на филологический. Недюжинный
талант зарывает в землю девушка - я бы на её месте резко поменяла профессию.
На счет раз из разъяренной мегеры Алена превратилась в маленькую невинную
девочку, которую ни за что ни про что обидели злые дядьки. В какой-то момент мне
показалось даже, что у неё за спиной выросли крохотные белые крылышки.
- Ой, здравствуйте, Елена Георгиевна! - залепетала Алена. - Простите, что я
всех вас сразу не заметила. Но я так возмущена этим милицейским беспределом -
поневоле голову потеряешь! Представляете, мы мирно спим у себя в палатках, как вдруг
из темноты с криками вылетают эти вооруженные до зубов рэмбо и разве что не
начинают палить в нас из своих автоматов! Как будто мы - беглые преступники!
Каторжники!.. А потом безо всяких объяснений хватают нас, арестовывают и везут сюда.
Просто ужас какой-то!..
При этом, произнося свой монолог, хитрая Алена по мере возможности старалась
не дышать в сторону моих стариков. Выхлоп-то у неё после ночного загула был тот еще.
Но вроде бы они ничего не учуяли. А то, что Алена раскраснелась, вполне можно было
списать на счет праведного возмущения невинной жертвы.
- Мы, конечно, перед вами безумно виноваты, Елена Георгиевна, - понурив
голову, жалобно вздохнула Алена. - Что не известили о нашем приезде... Но мы и так
ужасно наказаны, Елена Георгиевна... Вы себе не представляете, что они, - Алена
мотнула головой вниз, в сторону милиционеров, - решили с нами сделать...
И Алена сделала многозначительную паузу. Мама тут же купилась.
- Сделать с вами? Что? - нахмурилась она.
- Вы представляете, они только что сказали, что как минимум до утра посадят нас
в камеры. К уголовникам. К преступникам. К бомжам. И я чувствую, Елена Георгиевна,
что сегодня просто не доживу до утра: меня там или изнасилуют, или убьют самым
ужасным образом...
И при этих словах из глаз моей подружки выкатились две вполне натуральные,
блестящие слезинки. Это зрелище могло разжалобить кого угодно. Наверное, даже
незабвенного Лаврентия Павловича Берию. А мою простодушную мамочку оно просто
потрясло до глубины души.
И дальше началось то, что и должно было начаться: я, честно говоря, и не
сомневалась в этом ни секунды.
Мама, более не обращая никакого внимания на нас с Аленой, величественно, но
весьма резво спустилась по лестнице и в мгновение ока сквозь толпу добралась до
главного городового, который с прежней невозмутимостью наблюдал за переполохом в
его околотке. И тут же, как писали в старинных военных хрониках, "с фурией
невероятной, приведя неприятеля в изрядную конфузию", мама ринулась в бой.
Это, конечно, было то ещё зрелище и та ещё речуга!
Громко и внятно, заставив замолчать и замереть все и вся вокруг, мама
мелодичным, хорошо поставленным контральто высказала главному сыщику все, что она
думает о работе наших доблестных правоохранительных органов и его, майоровой,
деятельности в частности. Начала же мама с того, что припомнила старые добрые
времена, когда порядочных молодых людей из приличных семей (читай - детей шишек)
нельзя было просто так схватить и заточить в узилище всяким там провинциальным
сапогам; а если такое и происходило, то с нарушителями правил игры быстро
разбирались. Прямо на уровне райкома или обкома партии. Далее мама прошлась по
алпатовской милиции в целом, рассказала, что она думает по поводу двух нераскрытых
убийств, и, наконец, стала по косточкам разбирать профессиональные и личные качества
майора Терехина.
С каждым маминым словом майор все наливался и наливался кровью, и под конец
я уже просто испугалась: либо его сейчас хватит родимчик, либо он бросится на маму и
разорвет её в куски, словно какой-нибудь обезумевший бультерьер.
Я, сама того не замечая, во время маминого парламентского выступления
машинально спускалась и спускалась вниз по лестнице и во время её заключительного
слова уже стояла внизу. При этом я не сводила с мамы глаз, радостно внимая её словам, и
наверное поэтому не заметила, как Михайлишин оказался совсем рядом со мной. И его
присутствие обнаружила лишь после того, как он пробормотал у меня над ухом:
- Неужели твоя мама не понимает, что ребят привезли сюда только ради их же
собственного спокойствия? Чтобы ничего с ними не случилось...
Я повернулась к Антону и спросила, стараясь, чтобы голос у меня звучал
поязвительней:
- Привезли или арестовали?
- Но, Стася, ты же все прекрасно понимаешь...
- И меня ты сюда приволок тоже ради моего спокойствия? И позволил своему
отвратительному майору запугивать меня только для того, чтобы я успокоилась? После
того как у меня чуть ли не на глазах убили человека?!
Он не ответил и, надо сказать, здорово смутился. Глаза отвел в сторону. Ему явно
было стыдно. Это мне понравилось - не до конца забурился в свою работу мужик.
Удовлетворившись своей праведной отповедью, я гордо отвернулась от него. А тут
и мама закончила свою речь. Потому что на сцене появилось новое действующее лицо в
сопровождении двух милиционеров в штатском. И судя по тому, как подтянулись все
милиционеры, да и ещё по количеству звездочек на погонах появившегося (кажется,
подполковник, я плохо разбираюсь в их милицейской иерархии), явилось большое
начальство местного значения. В лице толстенького дядечки в выглаженной форме и
фуражке, натянутой на уши. Мама, немедленно сориентировавшись, тут же
переключилась на этого, главного, в форме.
Дядечка оказался человеком сообразительным, быстро понял, что лучше спустить
дело на тормозах, и не прошло пяти минут, как инцидент был исчерпан. Все были
отпущены по домам. Вернее - в наш дом, потому что мама безапелляционно заявила, что
"все дети сегодня будут ночевать у меня дома" и она глаз с нас не спустит. Собственно
говоря, это и оказалось главным доводом, который убедил милицейское начальство
отпустить нашу шайку-лейку. Как ни бубнил недовольно пенек-майор: видать, он хотел
ещё и допросить ребят. Совсем, видать, обалдел, бедняга, на своей собачьей службе.
А ещё пять минут спустя мы все, и ребята, и моя родня, вывалились из отдела на
ночную улицу - вырвавшиеся на свободу заключенные. За шумом и радостными
воплями, которые сопровождали освобождение из узилища, я как-то и забыла, почему,
собственно, здесь очутилась. Напомнила мне об этом все та же почти круглая белоголубая
луна, сумрачно нависшая над самым коньком милицейской крыши.
Меня передернуло от внезапного озноба.
И сразу все вспомнилось: ночная прогулка к озеру, возвращение, невидимый
преследователь.
Там, на лесной тропинке, во мне что-то на время изменилось. Ровно на то время,
пока я по ней шла, а потом, перепуганная до чертиков, влетела в родной дом. Честное
слово. Словно в лесу в меня попыталось вползти - и вползло - какое-то мерзкое
существо, внушающее беспричинный страх. Вспомнилось и тогдашнее мое состояние, и
страх, и лунный свет... Но при чем здесь луна? Что-то там было еще. И кто-то. Он - или
оно - точно не был человеком. Теперь я чувствовала, что пропустила какую-то важную
особенность в том своем изменившемся состоянии, пропустила что-то такое, что могло
бы подсказать ответы на многие мои вопросы. По крайней мере на два: кто и почему за
мной бежал. А сейчас я уже не могла эту особенность вспомнить и сформулировать. Она
ушла без следа. Но я по-прежнему была уверена, что именно за мной охотился этот...
Кто-то.
Который шел, а потом бежал по моему следу. Может быть - от самого костра. И
получается, что я нечаянно привела его к дяде Игорю. Вот такие дела... Что же это было
- случайность? Или закономерность? Но тогда выходит, что и убийство дяди Вани
Пахомова - не случайно. Ведь он накануне своей смерти видел меня, разговаривал...
Что это? Судьба? Рок? Совпадение?..
И при чем здесь я?.. Я замотала головой, отгоняя навязчивые мысли. Совсем
запуталась бедная девушка.
А потом - встреча с дядей Игорем. И крики. Те два ужасных крика в ночи,
которые я не забуду до конца дней своих. Как не забуду и существо, которое гналось за
мной и хотело убить. Именно - убить. По всем раскладам оно непременно должно было
это сделать, и только чудо помешало ему добраться до меня.
Зато вместо меня он добрался до дяди Игоря. Хорошо хоть я не видела, что именно
он с ним сделал. Антон ничего мне толком не рассказал. Сказал, что убили - и все.
- Ты чего? - тронула меня за плечо Алена, заметив, как меня передернуло.
- Да так, замерзла немного, - уклонилась я от прямого ответа. - Пошли, нас
ждут.
- Стася, подожди! - послышалось сзади.
Я обернулась.
Ко мне торопился Антон Михайлишин. Он остановился в шаге от меня и, чуть
помедлив, осторожно взял за руку. Я её не выдернула, как ни странно. Наверное потому,
что вспомнила, как он пулей, не размышляя, примчался к нам домой после моего
истерического телефонного звонка. И к тому же он все-таки мне очень нравился, наш
бравый участковый.
Иронично хмыкнув, Алена развернулась и пошла к машине. Деликатная у меня
подруга.
- Ты не обижайся, пожалуйста, за то, что я в кабинете у майора молчал, - тихо
сказал Антон. - Я ужасно за тебя переживал. Но просто служба у нас такая...
Субординация и вообще все такое...
- Да я не обижаюсь, - сказала я совершенно искренне.
- Правда? - обрадовался он.
- Да.
Он помолчал и добавил ещё тише, по-прежнему не выпуская моей руки:
- Мы завтра увидимся?
- Конечно. Только не завтра, а уже сегодня. Обязательно. Ведь я тебя в гости
пригласила. Помнишь?
Антон кивнул.
- Значит, до встречи? - спросила я и улыбнулась.
- До встречи, - откликнулся он и только тогда выпустил мою руку. И тоже
улыбнулся.
И я пошла к милицейским джипам, на которых главный милиционер распорядился
отвезти нас домой.
Я шла и чувствовала спиной Антонов взгляд.
Домой не получилось. Получилось - в два дома.
Потому что по здравому размышлению мама, папа и дед решили, что всех
разместить с удобствами у нас дома не получится. Считали-рядили, а потом часть
постояльцев, а точнее - Алену, Любашу и Манечку - дед настоятельно предложил
забрать на ночь к себе.
После недолгого колебания мама уступила деду: она тоже притомилась за эту
бурную ночку и устала решать все наши невероятные проблемы. Перевалила их на свекра.
Вот и правильно. Но тут я категорически заявила, что тоже буду ночевать у деда. Мама не
могла долго сопротивляться - я её уломала. Да и дед, умница, меня поддержал. В
машине как раз хватало места для четверых пассажиров. Но только для четверых -
хитрая Анюта, сославшись на это обстоятельство, осталась ночевать там, где приютили её
ненаглядного Мишаню, - у мамы.
Единственный, кто не смог бросить свои кости ни у нас, ни у деда, - так это
Андрюша. Он, бедняга, отправился восвояси к себе на дачу, к матушке и батюшке, благо
обиталище их находилось недалеко от дедова особняка. Я видела, как разозлилась Алена
- она уже наверняка предвкушала продолжение ночного траха с Андрюшей где-нибудь
под елочкой в дедовом саду. Но - не вышло. Как говаривал классик в своем нетленном
романе про сталь и закалку: ну, не сумел, не сумел Артем устроить брата Павла в депо.
В общем, сначала все мы заехали к нам домой, а потом уже наша четверка,
попрощавшись с остальными и прихватив необходимые вещи, поехала к деду на его
машине.
Он молча вел машину по притихшим ночным улицам, мы тоже не сказали друг
другу ни слова за всю недолгую дорогу от родительского дома к дедову. Во-первых, даже
при всей моей любви и доверии к деду не стоило обсуждать при нем девичьи проблемы и
горести, а во-вторых, сегодняшний день и особенно ночка так всех умотали, что на
пустопорожнюю болтовню уже и сил не осталось.
Наконец мы доехали.
Дед загнал машину в подземный гараж и повел устраивать нас на ночлег. Он
определил нас на постой на втором этаже: Манечку и Любашу отправил в гостевую
спальню, а нас с Аленой - ко мне в комнату. Сам дед остался ночевать у себя в кабинете
на первом этаже. Помимо своего прямого назначения - места для работы, он служит
деду ещё укромным уголком для размышлений, дополнительной (а чаще всего и
основной) спальней и курительным салоном. Доступ посторонним туда весьма
ограничен: это его капище, интимный приют, куда дед допускает только самых близких
людей и лишь тогда, когда находится в благодушном расположении духа. Только мне в
кабинет доступ всегда открыт. Но я - исключение, потому что единственная и любимая
внучка. Вообще в дедовом доме, который со стороны не выглядит большим, на самом деле
целых пять комнат вполне приличного размера: гостевая спальня и моя светелка на
втором, кабинет, столовая и его спальня на первом. И это не считая огромного холлагостиной
на первом этаже, где по стенам висят чучела и больше половины его
ненаглядных колюще-режущих игрушек. Остальные, самые ценные и дорогие его
коллекционерскому сердцу, находятся, естественно, в кабинете.
Я вот сейчас иронизирую над его увлечением, а между прочим, сама будь здоров
как помогаю деду в его собирательских трудах. И коллекцию его знаю назубок, и никогда
не перепутаю мамелюкский ятаган с малайским крисом. Вот так-то. Наверное, мне
суждено было родиться мальчиком, но мама с папой чего-то там второпях напутали - и
вот вам результат.
Уже натянув ночнушку, я подошла к окнам, захлопнула ставни и тщательно
закрыла их на защелки. И наглухо задернула плотные штапельные шторы.
- Ты чего это? - удивилась Алена, приподнявшись на постели, куда уже успела
забраться. - Духотища же жуткая, задохнемся в твоей норушке, как в газовой камере!
- Не задохнемся, - ответила я.
- Задохнемся, как пить дать задохнемся, - не отставала настырная Алена. - Это
ты можешь спокойно дрыхнуть, завернувшись в одеяло, как в кокон, а лично я привыкла
всегда спать на свежем воздухе.
- И не одна. Это я ещё на озере поняла, - не преминула съязвить я.
- Да ладно тебе злобствовать, - отмахнулась Алена. - Ты лучше ответь, почему
решила закупориться?
- Давай спать.
- Нет, Стасюня, серьезно?
Я помолчала.
- Из-за этих двух убийств? Да?
- Будем считать - да, - с неохотой согласилась я.
- Так ведь дом на сигнализации...
- Вот именно. Когда все закрыто. А ты знаешь: береженого Бог бережет, -
ответила я. - Все, Аленус, спим. Я устала, как бобик.
Алена молча (и явно обиженно) натянула на себя простыню и отвернулась к стене.
Я погасила верхний свет, оставив гореть только маленькое бра в изголовье с моей
стороны. Легла в постель, укрылась простынкой и взяла томик Жапризо на французском
- любимую "Ловушку для Золушки". Открыла на заложенной высохшим листком клена
странице.
Но читать я не смогла. Практически я не смогла прочесть даже страницы - не в
том я была состоянии. Нет, конечно, я старательно вглядывалась в строчки, но
совершенно не понимала содержания. Тогда, положив книгу на тумбочку, я выключила
свет, повернулась на бок и закрыла глаза.
В голове именинным хороводом неслись разрозненные мысли о том, что
произошло со мной за последние сутки: перед глазами калейдоскопом мелькали ночной
лес, деревья, костер на берегу озера, кабинет этого ментовского монстра и лица, лица,
лица. И чаще всего - лицо дяди Игоря. Покойного дяди Игоря.
Лица. М-да...
Нечто подобное бывает, когда чересчур долго просидишь, работая на компьютере:
потом хоть и лежишь с закрытыми глазами, но все равно перед твоим мысленным взором
- сплошная мелькотня и вспыхивающие, словно звезды салюта, световые пятна. Просто
какой-то ужас нечеловеческий.
В общем, я так помучилась-помучилась минут десять и пришла к неизбежному
выводу, что пробил час пить снотворное. Но где ж его взять? Я сроду не жаловалась на
бессонницу - обычно я отключаюсь практически мгновенно, за несколько минут.
Значит, единственный выход - идти клянчить маленьких белых друзей у деда. А он
наверняка прочтет мне лекцию о вреде химии, которую я неосмотрительно собираюсь
ввести в свой юный, активно растущий организм. Хотя сам-то снотворное лопает
горстями. Я сама не раз видела. Но дело не в этом: сейчас для полного удовольствия мне
только одного не хватало - заводить с дедом бесполезный спор на тему сбережения
собственного здоровья.
Но тут меня внезапно осенило. Я припомнила, что у меня есть кое-что,
припасенное лично для деда. И вся операция по выклянчиванию снотворного вполне
может превратиться в пристойный и цивилизованный чейнч.
Ладно.
Осторожно, стараясь не шуметь, я сползла с кровати. Алена даже не пошевелилась
- лежала, свернувшись калачиком, и тихо посапывала. Во нервы у девушки -
отрубилась, как младенец, остается только позавидовать! Хотя, скорее всего, это заслуга
Андрюши - укатал бедную московскую барышню дорвавшийся до сладкого алпатовский
Голиаф.
Я надела длинный ситцевый халат. На ощупь вытащила из прихваченного в
родительском доме полиэтиленового пакета небольшой сверток - тот самый, что забрала
у Алены на озере. И вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь в мою спаленкугоренку.
В коридоре было темно - только из окна в дальнем конце падал холодный лунный
свет. Я тихонько, стараясь не шлепать босыми ногами по половицам, спустилась по
крутой винтовой лестнице на первый этаж.
Из-под двери в кабинет пробивалась узкая полоска неяркого желтого света: слава
Богу, дед ещё не спал. Подтверждали это ароматы кофе и трубочного табака, тянущиеся из
кабинета. Если кофе - значит, во всю кипит работа. Значит, трудяга дед точно не спит.
Я подошла к двери и сначала три, а потом ещё три раза быстро поскребла по ней
ногтями: так я делала сызмальства - это был наш с дедом тайный условный стук. В ответ
из кабинета донеслось нечленораздельное урчание, означавшее, что войти можно. Что я и
сделала.
Дедовский кабинет, да и весь дом всегда (а особенно в детстве) казался мне старой
крепостью, не подвластной ни времени, ни обстоятельствам, ни житейским передрягам.
А сам дед был душой этой неприступной крепости. Покойная бабушка Маша, в отличие от
деда, всегда выглядела несколько посторонней в этом доме. Может быть, потому, что
была по натуре слишком уж горожанкой, слишком привязанной к урбанистической
субкультуре? В отличие от деда, прирожденного путешественника и помещиказемлевладельца
(это в нем явно наши, бутурлинские гены проявляются!). Бабушка Маша,
например, никогда (насколько я знаю из рассказов мамы) не копалась ни в огороде, ни в
саду. Не варила варенья и не забивала кладовую самодеятельно законсервированными
овощами и фруктами (в отличие от той же мамы). Всем этим занимались дед и мама. А
может быть, я просто все это напридумывала, наслушавшись семейных побасенок и
рассказов - ведь когда бабушка Маша умерла, я ещё не существовала даже в проекте. Но,
во всяком случае (по маминым рассказам), после её смерти дед окончательно затворился
от жизни. Детдом - и этот дом. Таков был его неизменный, ежедневный маршрут из года
в год после бабушкиной смерти. Лишь изредка он наезжал к нам в Москву - повидаться,
прикупить продуктов да побродить по антикварным магазинчикам. Здесь к нему через
день приходила (да и продолжает приходить на протяжении уже многих-многих лет),
чтобы убираться по дому и готовить еду, тетя Аня, его неизменная домработница,
живущая неподалеку. К тому же дед навсегда перестал выписывать газеты, оставив только
специализированные журналы по его педагогическим, историческим и географическим
делам, и убрал из дома все телевизоры, а их было целых три. Сам дед телевизор никогда
не смотрит. На то, что творится в мире, ему глубоко наплевать. Ведь он уже весь мир
повидал - от Огненной Земли до Нарвика. В отличие от меня, несчастной.
В его жизни осталась любимая, для души работа - книга по истории русского
холодного оружия, которую он пишет уже почти десять лет, дом, папа, мама и я. Я, между
прочим, стою на первом месте после книги - дела всей его жизни. А часто и впереди -
это зависит от моего поведения и дедова настроения. Но все равно - я для него
единственная продолжательница и настоящая наследница рода Бутурлиных. И этот дом,
кстати, вместе со всей коллекцией по завещанию должен отойти именно мне. Но на двух
условиях. Первое - я не должна менять свою девичью (то есть нашу родовую) фамилию
на фамилию мужа и мои дети должны носить либо фами
...Закладка в соц.сетях
