Жанр: Фантастика
Удар иглы
...акомились они на Кавказе, где отец служил в пехотном
полку. Мама же была татарской княжной из довольно знатного рода. Их любовь
оказалась сильнее сословных и религиозных предрассудков. Мама бежала из родного
дома и приняла обряд крещения, навсегда связав свою жизнь с русским офицером. В
наследство от нее мне досталась восточная внешность, от отца же я унаследовал
бесстрашие и любвеобильность. А еще мама привила мне любовь к иноземным языкам,
и благодаря ей я довольно свободно владею немецким, французским, турецким и могу
даже немного изъясняться на хинди, вот только на нем не с кем у нас
перемолвиться и словечком...
Вернемся, однако, к тому роковому дню. Более всего мне хотелось повидаться с
другом моей буйной молодости корнетом Запашным. Он как раз находился на
излечении после ранения в турецкой кампании. Его деревенька лежала на пути в
Тулу, и я приказал кучеру править туда. Однако коль невезение привяжется,
отвязаться от него не так легко. Не проехали мы и двадцати верст, как у моего
экипажа отвалилось заднее колесо. Коляска накренилась, ось чиркнула по земле, и
я едва не вылетел на землю. К счастью, я не пострадал. Больше пострадало мое
настроение - и без того неважное в тот момент, оно было испорчено окончательно.
- Тьфу, нелегкая! - выругался я, сплюнув.
Мне было неведомо, что я приближаюсь к самому знаменательному рубежу в моей
жизни, и судьба, о тайнах и сущности которой так любят спорить умные головы, уже
повлекла меня в безумный водоворот, навстречу опасностям, невзгодам, победам и
поражениям - в общем, всему тому, чего пока в моей жизни было чрезвычайно мало.
Да что там - не было совсем.
Неисправность оказалась серьезной, а быстрое ее устранение на месте виделось
делом безнадежным. Темнело, погода становилась все хуже, а я, злой, по Щиколотки
в грязи, стоял посередине дороги, ведущей через обширный лес, зная, что вблизи
нет ни усадеб, ни крестьянских дворов, и выслушивал причитания моего кучера,
тщетно пытавшегося исправить повреждение. Поняв наконец, что дождаться здесь в
это время можно, пожалуй, лишь волков да разбойников (правда, поговаривают, что
лихой люд не шалил в этих местах уже полвека), я от души обругал кучера, велел
распрягать пристяжную и отдать ее мне.
- Да как же можно, барин? - захныкал рябой детина. - Возьмите лучше Мурмуля али
Черкаса, а Катюха-то еще никогда под седлом не хаживала...
- Какого дьявола? Сам же знаешь, с этими живоглотами мне не совладать. Чистые
звери! А Катюха посмирней будет. Распрягай, тебе говорят! И не бойся - доскачу
до ближайшего постоялого двора и пришлю подмогу.
Катюха, жеребая кобыла с раздутыми боками, седока приняла беспокойно,
закрутилась на месте, норовя укусить меня за колено, но не на того напала. Дав
шенкеля, я правой рукой хорошенько саданул ее по крупу, и пошла, родимая, только
грязь из-под копыт...
Мерная рысь лошади, покачивание в седле навели меня на успокоительную мысль:
все, что ни делается, - к лучшему. На самом деле, попади я теперь же к другу
корнету, так не избежать грандиозной попойки, а там ветреный приятель потащит
меня к соседям, у которых славные дочки на выданье. И уж конечно, не обойдется
без того, что я опять влипну в какую-нибудь любовную историю - мне слишком везло
на подобные дела. Только, к сожалению, не будет рядом лучшего советника и
"лекаря души" профессора Осиповского. Только он, старый ворчун, властен надо
мной, ибо еще со студенческой скамьи я уяснил для себя непреложную истину: мой
учитель Тимофей Федорович - подлинный гений, и необходимо почаще прислушиваться
к нему, делая все, что он скажет. Помог же он мне избавиться от любовного недуга
к Флоре Коровьевой, а это дорогого стоит. Очарованный прелестями этой дамы, я
совсем потерял голову и был уверен, что нашел свой идеал. Однако Осиповский
холодно и бесстрастно разложил все по полочкам и неопровержимо доказал, что
Флора не только мало подходит для идеала, но и вполне может называться дурной
женщиной. Представьте, что это такое - доказать влюбленному молодому повесе
несостоятельность предмета его восхищения!
- Редукция, - снисходительно пояснил Осиповский. - Сведение высших явлений к
низшим, основополагающим. Проще говоря, приведение сложного к простому. Я взял
ваше увлечение, разобрал его по косточкам и привел к общему знаменателю. В
результате вы убедились, насколько мелок предмет вашей страсти.
Тогда я был даже зол на моего друга и учителя, но потом ясно понял, от какой
глупости он меня уберег. Да, таков был мой добрый Осиповский. Профессором
математики он стал позднее, да и все свои философские труды завершил уже после
изгнания Наполеона из России. Потом он со смехом говорил, что вывел многие
положения своих трактатов благодаря мне - мои житейские ошибки послужили толчком
к их анализу и переосмыслению. А я тоже со смехом отвечал: что вы бы без нас
делали, теоретики, затворники-мыслители...
Но, впрочем, речь не об этом, а о вещах более прозаических: о премерзкой
окольной дороге, об осеннем вечере, неприятности которого только начинались для
меня, и обо мне, молодом, несмышленом и полном сил. О Господи, когда это было!
Погода испортилась окончательно, злой ветер продирал насквозь, косой дождь
хлестал в лицо и иголками впивался в кожу, я дрожал от холода, и казалось мне в
тот час, что не будет той дороге конца, суждено мне веки вечные, как
неприкаянной душе, скитаться здесь, голодному и холодному. Я понимал, что эти
мысли неуместны, что дороги здесь, в центре России, далеко не бесконечны и
вскоре я должен наткнуться на какое-нибудь жилье, так что никакой угрозы нет. Но
разум и чувства порой живут вне зависимости друг от друга. Стыдно признаться, но
я даже готов был в отчаянии потерять голову, настолько мне было тоскливо и
неуютно, настолько далекими казались перспективы сытного ужина и пылающего
очага.
Смешно, но я вполне мог проехать мимо долгожданного постоялого двора, полностью
растворившегося в чернильной тьме. Огней я не видел, поскольку окна выходили на
другую сторону дороги, а сам я настолько устал, что находился в состоянии
некоторого оцепенения и не способен был внимательно следить за окружающей
обстановкой. Вывел меня из прострации истошный лай дворняги, бросившейся прямо
под копыта моей лошади. Катька испуганно шарахнулась в сторону, и я едва усидел
в седле.
- Ктой-то там? - послышался грозный бас. Ориентируясь на огонь фонаря,
зажегшегося в дверях дома, я подъехал ближе.
- Это, что ли, постоялый двор? - спросил я в свою очередь.
- Да, ваша милость, - сбавив тон, поклонился хозяин, одетый в цветную блеклую
рубаху навыпуск.
- Ну так принимай лошадь и пошли кого-нибудь на дорогу, там моему человеку
помочь надо. У экипажа колесо отвалилось. И не мешкай! Я хорошо заплачу.
- Не извольте беспокоиться, барин, - опять поклонился хозяин, - все будет
сполнено. А покамест прошу в дом - отведайте, что Бог послал.
Убранство постоялого двора было бедно и убого. Скамьи, длинный стол, закопченные
стены, крохотные, прикрытые ставнями окошки. Не было никаких украшений, которые
обычно имеются в подобных местах, - ни резных деревянных безделушек, ни грубо
намалеванных картинок. Похоже, хозяин был скуп и не слишком заботился о
присутствии красоты в своем заведении. Может быть, он даже не ведал о подобном
слове. Но какое это имело значение? Ведь здесь было главное - крепкие стены,
укрывающие от непогоды, горячая печь, от которой шло так желанное мной тепло.
В помещении царила полутьма. Тусклый огонек масляной лампы не мог совладать с
тьмой и лишь робко отвоевывал у нее небольшое пространство, но я вполне мог
рассмотреть в слабом свете пляшущего огонька присутствующих.
За столом о чем-то спорили красавец офицер с грозно закрученными набриолиненными
усами и высокий, длиннорукий священник с окладистой рыжей бородой. Позже,
присмотревшись к этим людям, я отметил, что офицер как-то не в меру суетлив и
вертляв, говорит немного картавя, но речь его плавна и убедительна, он умеет
увлечь собеседника. Священник же, как и подобает по сану, спокоен, рассудителен,
кажется, ничто не может вывести его из равновесия, а речь его так же гладка и
убедительна. Природа наградила батюшку большим, горбатым носом, который в жизни
светской навряд ли содействовал бы успеху его у дам. Но принято считать, что
лицам духовного звания подобные утехи не к лицу, хотя, поговаривают, и среди них
встречаются большие любители сладких запретных плодов.
- О, нашего полку прибыло, - осклабился офицер, увидев меня. - За это стоит
выпить.
- Да, да, - встряхнул бородой батюшка. - Самое времечко причаститься...
- Позвольте представиться, господа. Инженер Курнаков Иван Алексеевич. Еду по
служебным делам.
- Поручик гусарского полка Федор Васильевич Никитин. - Офицер встал из-за стола
и учтиво поклонился.
- Ну а я отец Пафнутий. В миру Секретарев Василий Петрович.
- Очень, очень приятно.
Мне на самом деле было приятно застать в этом медвежьем углу образованных
собеседников, с коими можно поболтать о том о сем и тем самым скрасить тоску
ненастного вечера.
- Давайте-ка, Иван Алексеевич, к столу. Тут на удивление хорошо угощают, хотя в
это и трудно поверить, глядя на угрюмое лицо здешнего хозяина.
Утолив голод сытной кулебякой, действительно приготовленной недурно, я
расслабился и, намереваясь со временем присоединиться к возобновленному спору,
пока что стал прислушиваться. Ну конечно же, мои сотрапезники были заняты такой
привычной мне забавой - беседой о вещах возвышенных и к повседневным заботам
отношения не имеющих. Безобидная болтовня - как раз то, что нужно, дабы приятно
провести время и укрепиться в сознании собственных умственных достоинств.
- Мир безумно стар и дрябл, - разглагольствовал офицер, горячо размахивая
руками, будто стремясь поймать назойливую муху. - Для высоких порывов истинной,
всепоглощающей ненависти или любви в нем не остается места - просто не хватает
сил и энергии. Его устои и заветы обветшали, его заповеди смешны, и лишь их
отрицание способно привести к подлинному освобождению духа.
- Вы рискуете освободить не дух, но страсти, - улыбнулся, отхлебнув вина,
священник.
- А разве высокая страсть не духовна?
- Какая же такая страсть? Ненависть, как вы только что изволили сказать?
Ненависть... Та самая змея, которая способна погубить солнце жизни-После этих слов
священника офицер хрипло рассмеялся и, как мне показалось (хотя я вполне мог и
ошибиться в полутьме), на миг изменился в лице, по которому пробежала судорога.
- Почему же? Может, освободиться любовь... Бросил он эти слова невпопад, но в его
голосе, который сейчас дрожал, теперь ощущалось нешуточное напряжение, будто
разговор вовсе не был банально пуст, а шел о вещах важных и имеющих для него
большое значение.
- А я иногда думаю: чем плоха ненависть? - ухмыльнулся батюшка в бороду. - Она
тоже может быть прекрасна, если достигла таких же высот, как истинная любовь.
Ведь не только Бог, но и дьявол может быть прекрасен и притягателен...
- Несколько странные рассуждения для слуги Господа, - прожевав кусок, вмешался
я.
Офицер, поддерживая мои слова, развел руками и рассмеялся.
- Вот и я говорю, - сказал он, - напоминаете вы мне, батюшка, приснопамятного
монаха-атеиста, не верившего в то, что так горячо проповедовал.
- Как такое возможно - скромно потупился священник, и выражение его лица при
этом было столь кротко и благостно, что устыдиться бы должен тот, кто заподозрит
его хоть в малейшей неискренности.
- Представьте себе, возможно, - махнул рукой офицер. - Того монаха-бенедиктинца
звали Леже Мари Деган. В своем письменном труде он осмелился утверждать, что
понятие Бог создано людьми, а гнусное неверие в Господа считал достоянием узкого
круга людей, которых цинично именовал просветителями. По нему мир есть
сверхчувственная сущность, и познание его доступно лишь разуму, но не чувствам.
Разум...
- Разум - великая сила, - зевнув, прервал его священник. - Поручик, вы довольно
неплохо образованы для офицера. Ваш ум занят вопросами, которые не часто
посещают умы людей военных.
- Но ведь и ваш ум, батюшка, занят мыслями, особам духовного звания не совсем
долженствующими, - с каким-то вызовом, по-моему, совсем неуместным, произнес
гусар.
- Ох, сын мой, вы просто не представляете, чем только не бывает занята голова
лица духовного, какие только вопросы не мучат нас. Иногда - на какие деньги
отремонтировать купол храма или как устроить церковное хозяйство? А иногда,
гораздо реже, это вопросы вселенские, важные. Например, что такое черное и
белое? Свет и Тьма! Луна и солнце!
- Луна и солнце... - задумчиво протянул офицер. - Вы, святые отцы, горазды все
усложнять, А ответ прост, он лежит на поверхности.
- Так дайте мне его.
- Дам. Не сейчас. Может, позднее. Я устал и должен оставить вас. Спокойной ночи.
Разговор, особенно его окончание, весьма озадачил меня. Он был полон намеков и
недоговоренностей, в которых я ничего не понял. Насколько я уяснил, эти двое
познакомились только здесь. Неужели какие-то сложные отношения, даже некоторая
скрываемая неприязнь, возникла за один вечер? Как-то все это загадочно.
- Странный человек, - покачал я головой, пытаясь вызвать священника на разговор.
Меня разбирало любопытство. - Он будто хотел сказать что-то... - Разве? По-моему,
что хотел - он сказал. Эти люди вообще любят поговорить. Они опутывают словами
как паутиной.
- Свет и Тьма. Луна и солнце. В этом есть что-то поэтическое. Кстати, на руке
гусара я увидел необычный браслет. На нем изображены луна и змея.
Священник улыбнулся.
- Не луна, а солнце... Наверное, мой взгляд упал на его руку, и я невольно
подобрал противопоставление в пылу спора. Вы правы, оно довольно поэтично и
красиво. По-моему, подошло к теме.
- В этом видится нечто забавное, - сказал я, пытаясь продлить, разжечь
затухающий разговор, но мне это не удалось.
- Даже чересчур забавное, - произнес батюшка, прикрывая зевок ладонью...
Ворочаясь в постели, я никак не мог заснуть. Справедливости ради надо отметить,
что священник казался мне личностью не менее странной, чем гусар. Неожиданно
меня осенило, я понял, что мне напоминает состоявшийся, безобидный на первый
взгляд разговор. Он походил на сложную карточную партию, а повисшее напряжение
говорило об одном: ставки высоки!
Ближе к полуночи, когда я уже стал подремывать, мне послышался шум в соседней
комнате. Вскоре неясный силуэт промелькнул в проеме окна. Приподнявшись на
локте, я стал пристально вглядываться в ночную темень. Тучи, несшиеся по небу,
время от времени приоткрывали луну, так что можно было что-то увидеть.
Постепенно, не сразу, я сумел рассмотреть еще один силуэт.
Глаза мои слипались, поэтому я не склонен был к каким-то размышлениям. Лишь
подумал: может, моим соседям не спится, решили погулять по свежему воздуху. Ну
что ж, вполне естественно после неумеренных возлияний, которым они с увлечением
предавались весь вечер. Ну и Бог с ними, со всеми! Я повернулся на другой бок и
закрыл глаза.
Утро выдалось таким же ненастным, как и вчера. Серое, дождливое небо, мерный
перестук капель отнюдь не пробуждали стремления вскочить с постели и окунуться в
заботы нового дня. Разлепив глаза, я провалялся еще с полчаса. Нежился бы в
постели и дальше, не принуди меня подняться неучтивый стук кулаком в дверь.
- Какого черта? - недовольно буркнул я.
- Подымайтесь, барин! - прокричал хозяин постоялого двора. - Господина гусара
зарезали...
Труп поручика Никитина лежал в конюшне на земляном полу. Вокруг тела растеклись
и впитались в землю бурые пятна крови.
- А что это у него на груди, барин? - боязливо спросил хозяин, отворачивая ворот
рубахи. - Здесь какой-то круг, полоса. Батюшки, да это ж ножом вырезано!
"Убили беднягу, - подумал я. - Кто же это сделал? Неужто... Вот так святой отец..."
Из-за всех этих скорбных дел я вовремя не прибыл на службу, так как оказался
временно задействованным здешним полицмейстером в роли свидетеля. Убийцу найти
не удалось, он как сквозь землю провалился. Ищи теперь ветра в поле. Зато я, по
возращении на службу, получил строгий выговор от начальства - мол, платят мне
деньги не за выведение на чистую воду окаянных лиходеев, а за изыскания в
области пиротехники. На том вроде бы и кончилось..."
Он молчал. Из него ничего нельзя было выдавить. Наши слова и увещевания
отскакивали от него, как комки жеваной бумаги от слоновьей шкуры. Мы не в силах
были пробить броню отчуждения.
Тусклая лампочка в комнате для допросов изолятора временного содержания слабо
светила на него, и он, будто спасаясь от луча мощного прожектора, щурил глаза с
подрагивающими, в красных прожилках веками Казалось, на его плечи давит
неподъемная тяжесть, которая сомнет-таки его, как сминает атмосферный столб тело
глубоководной рыбы, выброшенной на берег. Он как будто вел неимоверно тяжелую
борьбу с земным притяжением.
- Как тебя зовут?.. За что ты убил человека?.. Как тебя зовут?.. - вновь и вновь
долдонил Володька Савельев, старший следователь по особо важным делам городской
прокуратуры, барабаня холеными пальцами по белоснежному манжету своей рубашки.
Сколько я его знал, даже в самое неподходящее время и в самом неподходящем
месте, он появлялся в темном отутюженном костюме и в белоснежной рубашке, а
ботинки всегда сверкали. На его худом красивом (а ля Ален Делон) лице трудно
было что-то прочесть, но я видел, что он теряет терпение.
А убийца молчал...
Два часа назад, в ноль-тридцать, дежурный по городу получил сигнал от работяг,
выехавших ночью на ремонт линии газопровода, что со стороны "бульни-ка" слышны
крики. Машина АП-7 прибыла на место через восемь минут. Патрульные немного
покрутились на "уазике", ничего подозрительного не увидели, выехали на пригорок,
а когда уже собрались двинуть обратно, свет упал на "бульник" (так называли его
горожане) - огромный древний валун с выбитыми в граните доисторическими
символами. Убийца в синей робе лежал, уткнувшись лицом в траву. Одна его рука с
обломанными ногтями, скребла сухую землю, в другой был зажат нож с острым
длинным лезвием. На самом "бульнике" лежал истерзанный труп.
Его кромсали с какой-то запредельной яростью. На убиенном была монашеская ряса.
- Будешь ты говорить или нет? - взорвался-таки Володька, хлопнув ладонью по
столу.
- По-моему, у него крыша поехала, - предположил я.
- Возможно, и так... Желтый дом по нему горькими слезами плачет - это уж точно.
Такое устроить...
Неожиданно, будто преодолевая огромное сопротивление, убийца разогнулся и
уставился на меня. Этот человек, по виду типичный бродяга с явно нарушенной
психикой, имени которого мы не знали, сейчас смотрел на меня совершенно ясным
взором. В глазах его не было и тени безумия, а были глубина, проницательность,
да еще что-то такое, чему и слов нет. Сдавленно, едва шевеля губами, он
произнес:
- Я узнал тебя, воин... Торопись, у тебя мало времени... Уже снята вторая печать...
Через пять дней ты умрешь, Виктор... В моем жилище... Твоя надежда... Возьми гри...
Он поднял руку, то ли пытаясь указать на что-то, то ли намериваясь вцепиться в
меня костлявыми пальцами, но силы оставили его, и он сполз на пол. Не упал, а
именно сполз, будто из него вытащили скелет, и тело теперь расползалось
бесформенной массой по кафельному полу.
- Отрубился, мать его! - Володька вскочил, нагнулся над убийцей, провел рукой
над ртом, пощупал пульс на шее. - Живехонек... Во артист!
- Артист.
Мне доводилось видеть и не таких клоунов. Единственно, что озадачивало, - откуда
он мог знать мое имя? Вроде при нем никто не называл меня по имени...
- Не знаю, что и сказать, - пожал плечами врач, когда бродягу на носилках
затаскивали в "скорую",
Приткнувшуюся во дворе УВД. - На припадок, каталепсию, реактивное состояние не
похоже. Пульс, мышечные реакции в норме. Но мозг не работает. Будто от
электросети отрубили... Кто он хоть?
- Неясно, - ответил Володька. - Но скоро он будет самым известным человеком в
городе.
Он прав. Шум завтра поднимется на всю Россию. Только что мои оперативники
установили личность погибшего. В монастыре, что в десяти километрах от города,
пропал монах Иоанн. Можно представить, как вцепятся в такую новость стаи
стервятников, именуемых газетчиками и телевизионщиками. Ох, беда.,
- Глаз чтоб не спускали, - проинструктировал я старшину и сержанта. - Вы бы
видели, что он с монахом сделал. Ножом раздробил кости. Медик сказал, что для
этого нужна чудовищная сила... если врачи его откачают - пристегнуть наручниками к
кровати. Пусть потом что угодно кричат о нарушении прав человека. Мой приказ.
Ясно?
- Так точно, - поморщился сержант, которого не вдохновляла перспектива провести
ночь рядом с маньяком.
Вернулся я домой поздно. Наскоро перекусил и сразу взялся за старую рукопись -
не терпелось опять перенестись на два века назад.
"Несмотря на то что еще в самом начале русско-турецкой кампании 1787 года я
проявил настойчивое желание оказаться в действующей армии, меня, откровенно
сказать, просто поставили на место, пояснив, что в армии и без меня обойдутся, а
вот без пороха и прочих боевых припасов никакого врага не одолеть, А поскольку я
инженер, да еще специалист по пионерным вооружениям, то и надлежит мне
заниматься своими делами.
И вот один за другим минули годы летних кампаний, благоприятных для нашей армии.
Гремела слава Суворова и Румянцева, взята была неприступная крепость Очаков и
срыта до основания на веки вечные. А вместе с ней пал черноморский оплот
Османской империи Гаджибейский замок, сданы были без боя Аккерман и Бендеры.
Наши войска стояли уже около самой неприступной из турецких крепостей - Измаила.
Измаил... В ту пору это слово было на устах у всех. Именно там окончательно
решалась судьба войны. Именно там России предстояло еще раз удивить мир мощью и
отвагой и ратным искусством своих сынов. Именно там в те дни решалась и моя
судьба. Под стенами крепости мне предстояло перешагнуть некий барьер и узреть
новые, воистину невероятные пространства. Или погибнуть бесславно, не оставив
после себя ни доброй памяти, ни достойных дел. Однако тогда подобные мысли на
свой счет не могли прийти мне в голову, поскольку я еще не знал, в какие события
вовлечен и игрушкой каких сил стал. Я был легкомыслен, как мотылек, и несказанно
рад тому, что начальство, наконец, соизволило направить меня под стены турецкой
цитадели. Целью поездки было испытание моего изобретения - адской машины,
своеобразной контрмины, способной уничтожить любые заминированные подкопы
противника методом детонации. Однако по всему выходило, что прибыл я поздновато
и развернуться мне уже не будет времени.
Я был бы неискренен, если бы утверждал, что только радость владела мною тогда.
Посещали меня и некоторые опасения, даже страх перед войной, опасностью, перед
смертью, которая могла ожидать меня на поле брани. Немало неприятных картин
подсовывало мне воображение, немало тревожных, а порой и жутких сновидений
пришлось мне перевидать. Наконец, я настолько запутался в своих представлениях о
войне, что мне стало казаться невероятным увидеть картины войны наяву. Но время
неумолимо шло, и вот я, завершив приготовления и выслушав последние наставления
родных, отправился в путь.
Не буду утомлять вас описаниями путешествия, всех трудностей и приключений,
которые выпали на мою долю в дороге. Уместнее было бы начать с того момента в
конце 1790 года, когда я прибыл в лагерь наших войск под Измаилом, доложился
командованию и, решив обозреть окрестности, очутился на пригорке, откуда
открывался обширный вид. Светило солнце, воздух был прохладен, однако не позимнему,
как положено на севере. Тут все-таки юг, край благодатный, теплый, так
что погода годилась бы для осени, но не для середины зимы. Взору моему открылись
четкие прямоугольники палаточных городков. Отсюда они казались игрушечными,
какими-то бутафорскими, словно их изобразил театральный художник на заднике
сцены, чтобы подчеркнуть драматизм действия, которое вот-вот должно развернуться
на подмостках. Интересно, какова будет моя роль в этом кровавом спектакле?
Вид на военный лагерь недолго занимал мое внимание, переключившееся вскоре на
другую картину, куда более грозную и значительную, чем палатки-чайки, парящие в
рваных клубах утреннего тумана. Величественное сооружение самонадеянно
вознеслось в небесную высь, будто собираясь застить весь горизонт. Похоже, здесь
фортификаторы вознамерились соревноваться в искусстве строительства с великими
зодчими, воспевшими силу духа человеческого и славившими произведениями своими
самого Творца. Их дворцы стоят долгие и долгие века. Но нет ничего более
преходящего, подверженного разрушениям, чем военные цитадели, какими бы
совершенными они ни казались. Возведенные лишь для одной цели - увековечить чьето
могущество и силу, чье-то имперское самомнение и самолюбие, они неотвратимо
влекут к себе тех, кто хотел бы утвердиться в величии своем, сравняв некогда
неприступные стены с землей и тем самым оставить еще один разрушительный след в
великой исторической цепи событий.
Нет, мои размышления не казались мне бесспорными, и наверняка мой старший друг
Осиповский поправил бы меня, наверное, он сказал бы: "Крепости разрушают
справедливо хотя бы потому, что нередко за их стенами скрывается Тьма и Зло.
Так, некогда в замках-монастырях укрывались тевтонские рыцари, которые,
прикрываясь именем Господа, творили дела воистину черные. И мир становится лишь
лучше, когда подобные цитадели зла оказываются поверженными. Но есть, к счастью,
и иные бастионы, такие, как Сергиево-Печерская лавра, где православные защитники
с Божьей помощью в трудные времена отстаивали нашу землю".
Вражья цитадель, вызвавшая у меня бурю чувств и мыслей, располагалась на склоне
высот, полого спускавшихся к величавому Дунаю. Широкая лощина, разделявшая
Измаил на две части, из которых большая, западная, называлась Старой, а
восточная - Новой крепостью, особо подчеркивала высо
...Закладка в соц.сетях
