Жанр: Фантастика
На острие иглы
...алистическими знаками чашу - она была тяжела, и он с трудом
держал ее. Когда Орзак разогнулся, чаша была полна крови ребенка. Колдун лизнул
кровь, по его телу пробежала сладострастная дрожь, и он забормотал какие-то
слова. Я их не понял, но они будто несли в себе нестерпимый жар. Сделав три
неверных шага, Орзак упал на колени и медленно вылил кровь на Цинкург. Я видел,
что кровь не стекала по гладкой поверхности, а впитывалась в камень, словно вода
в песок, и по мере этого Цинкург все сильнее пылал отвратительным, режущим глаза
светом.
Колдун молчал. В зале висела мертвая тишина. Я не слышал даже биения
собственного сердца, мне казалось, что оно остановилось, а внутренности мои
наполнились желтым призрачным маревом, засасывающим меня.
И в этой вязкой тишине прозвучал сдавленный то ли хрип, то ли рычание Орзака:
- Он пришел!
Он пришел! Какие простые слова! Но что скрывалось за ними!
Колдун мог и не говорить этого Даже самому непробиваемому и толстокожему чурбану
стало бы понятно: в этот мир пришло Чудовище. Нет, у него не было горящих глаз и
разинутой, усеянной острыми клыками пасти, не было видно когтей-кинжалов,
готовых растерзать жертву. Его вообще не было видно. Но его присутствие
ощущалось так же явственно, как если бы оно переливалось сейчас всеми красками
или источало смрад Я не люблю лягушек и не переношу змей. И не только из-за
опасного яда. Просто в них есть что-то противное природе человеческой, что-то
скользкое, неприятное, холодное. Бывает, в лесу рукой случайно коснешься змеи.
Если это чувство мысленно увеличить в тысячу раз, можно будет получить слабое
представление о том, какие ощущения владели мной. Но нет таких слов, которые
могли бы выразить их глубину.
Ужас овладел всеми. Несмотря на то что здесь собрались лишь самые преданные
слуги сатаны, я был уверен, что и им гость вряд ли пришелся по нутру. Прошло
некоторое время, и постороннему наблюдателю могло бы показаться, что ничего не
происходит Между тем давление, обрушившееся на меня, едва я перешагнул порог
зала, росло с каждым мигом, равно как становились все выше волны всепроникающего
отвращения, которые грозили свести мой разум в пучину безумия и хаоса, откуда не
будет возврата. Предметы вокруг теряли контуры, мир становился все более
неопределенным и размытым, и мое сознание с трудом находило, за что зацепиться,
чтобы удержаться на грани разума.
Я напряг то, что осталось от моей некогда несгибаемой воли, голова просветлела,
и я воззвал к Богу, читая про себя "Отче наш", взывая о помощи. Но место сие
надежно скрыто под покровом Тьмы, которая простерла свои крыла над этой обителью
зла. Нет сюда доступа Богу, а значит, нет мне спасения.
На грани безумия я держался из последних сил. Каждая минута дорого стоила мне,
но я терпел. И зажглась во мне надежда: а может, все же выдержу. Торк -
порождение дикого кошмара, ты создан людским невежеством и глупостью, ты должен
отступить перед человеческим разумом.
И надежда крепла, переходила в уверенность - выдержу!...
Но тщетные надежды недолго согревали меня, Вскоре стало ясно: все происходящее
лишь прелюдия перед приходом Торка. Самое главное впереди.
И тут я увидел его собственными глазами.
Бесформенный косматый желтый мрак рядом с Цинкургом - это и есть Торк. Он только
что перешагнул порог вещественного мира, был еще сонлив, медлителен, но быстро
набирался сил. Его злоба и энергия, столько лет дремавшие, как и положено богам
умерших религий, теперь вливались в нашу Вселенную, точнее, в этот монастырский
зал.
Торк пришел сегодня неспроста... Он пришел за добычей. Он пришел за мной.
Медленно, с усилием Торк разомкнул очи и начал обшаривать ими зал. От этого
взора не скрыться, не спрятаться.
В сердце мое вошла ледяная игла - взор Чудовища остановился на мне. Я попал в
ловушку, и капкан захлопнулся. Самое худшее то, что после смерти мой разум, моя
душа попадут в надежные цепи, станут игрушкой, вещью, забавой кровавого бога"
пришедшего из глубин мрачного прошлого. И кто знает, через сколько тысяч лет мне
удастся порвать эти цепи и освободиться.
Я не знаю, видел ли кто-нибудь еще, как от косматого сгустка желтого тумана
отделился клубок и пополз в мою сторону... Сначала медленно, неуверенно, но с
каждой секундой все быстрее.
Если бы в этот миг я решил бросить все, бежать, скрыться, все равно было бы уже
поздно, время для этого безвозвратно упущено. Еще минуту назад, хоть с трудом,
но я смог бы овладеть собой, заставить себя двигаться, но теперь это оказалось
совершенно невозможным. Тело стало чугунным, мой разум окаменел. Я не мог
моргнуть, двинуть пальцем. Я мог лишь немигающим взором смотреть, как
приближается ко мне Торк. Я был гол, беззащитен, обречен.
Будто для того, чтобы усилить мои муки, Чудовище надвигалось неторопливо,
уверенно. Торк очнулся окончательно и успел пообвыкнуться в новом месте. Ему
надоело возвращаться обратно без добычи. Теперь он знал, что нашел то, что
искал. На этот раз он пробудился не зря и вернется с жертвой. Как когда-то,
тысячи лет назад, когда он был божеством большого жестокого народа, не жалевшего
для него крови.
Желтый туман коснулся моих ног, и все тело пронзила боль. Противоречивое
ощущение - будто меня одновременно кинули в снег и положили на сковороду. Легко
преодолев сопротивление, Чудовище вошло в меня
Что это было, какими словами выразить то, что я узнал о нем? Зло? Ненависть?
Нет. Безмерное равнодушие, презрение и пустота - бесконечная черная пустота,
гораздо более страшная, чем ярость и безумие диких страстей. Эта пустота и была
причиной бесконечной безысходности и отвращения, вспыхнувших во мне. Нет,
описать сие невозможно, это можно лишь ощутить самому. Но только не родилось
пока на свете таких врагов, которым я мог бы пожелать этого.
Еще миг - и косматая желтая Тьма поглотила меня, овладела всем моим существом,
без остатка. Невесомая, неощутимая материя, бездонная пустота, куда уходили мое
тепло, моя жизнь.
Я мог четко и ясно видеть, что происходит в зале. Братья поворачивались ко мне,
пялились на меня. Они видели, что Чудовище схватило меня. Аббат взирал на меня с
равнодушием, чем-то схожим с равнодушием и бесстрастием Торка. Итальянец - с
искренним, почти детским любопытством, как глядят на взрезывание лягушки. Лагут
- со злорадством и торжеством, он сладострастно желал увидеть мои муки и мою
смерть. Все трое Мудрых были бы довольны таким исходом. Должен был умереть тот,
кто бросил им вызов, кто возымел наглость прийти к ним, иерархам Ордена, и
требовать что-то. Теперь все кончено. Теперь понятно, что душа Магистра Хаункаса
не принадлежит безраздельно Тьме и что Торк уйдет ублаженный.
Жизнь покидала меня. Так из пробитой фляги в пустыне истекает последняя капля, и
путник понимает, что это означает конец. Душа моя начала отделяться от тела,
окружающее я видел теперь четче и острее, словно через хитроумные оптические
приборы.
Меня всасывало в эту бесконечную в пространстве и нескончаемую во времени
бездну. Еще немного - и возврата не будет.
Я напрягся, собрал все, что во мне еще оставалось, - надежды, желания, страсти,
то доброе и хорошее, что обрел я за годы жизненных странствий, все, что дал мне
на трудной дороге Господь, понимая, что это последний шанс что-то изменить И..
удивленный Торк отступил. Но всего лишь на шаг и лишь для того, чтобы кинуться
на меня с удвоенной жадностью.
Я устал сопротивляться, мне уже не хотелось противиться воле, которая неизмеримо
выше моей. Мне осталось лишь подчиниться.
- Человек, ты мой! - подобно грому зазвучал во мне раскатистый голос Все, я
погиб...
В последний миг, когда я уже почти сдался Чудовищу, из глубины моей души начало
подниматься Нечто. Оно не принадлежало мне, я никогда не испытывал ничего
подобного. Во мне будто бы разгорался пожар, неумолимо и быстро, как в сухом
лесу, захватывая новые и новые территории. Я был теперь всего лишь маленькой
частью чего-то большего...
Торк, ошеломленный и озадаченный, немного ослабил хватку, потом еще чуть-чуть.
Он упускал меня. Упускал на самом пороге своего дома, после того как уже
произнес роковые слова.
Все, я мог двигаться, я жил! Я был свободен и от Чудовища, и от наваждений. Мир
вновь стал ясным и понятным, как и мои мысли. И первое, что я сделал, это
заслонился от яркого желтого света, бушевавшего вокруг.
Этот свет яростным вихрем пронесся по залу - он был вещественен, он гасил факелы
и кружился вокруг теряющих разум людей. Послышался первый крик боли, затем
второй, и вот уже воздух наполнился режущими слух воплями и стонами. Монахи
корчились на полу, рвали на себе одежды, впивались в свои руки зубами, пытаясь
уйти от больших мучений, но не думаю, что это кому-нибудь удалось. Карвен стоял
на коленях и колотил ладонью об пол. Долкмен, схватившись за горло, ругался
хрипло и горячо, турок тер глаза и скулил. Это был ад!
Все переменилось в один миг. И теперь победителем был я! Теперь я взирал на их
муки и боль, теперь они стояли на краю бездны.
Торк, обделенный добычей, бушевал!
И среди стона и воплей, среди боли и страдания послышался мой смех. В жизни я не
смеялся так зловеще, распираемый сознанием собственного превосходства. Мне
действительно было легко и смешно. Сегодня я оказался сильнее всех. Сегодня, в
который уже раз, победителем вышел Магистр Хаункас... Нет, кончено же, не Хаункас,
а лекарь Фриц Эрлих!...
А потом все кончилось. Кончилось неожиданно быстро и просто... Вихрь собрался
вокруг Камня, сгустился, стал блекнуть и вошел в него.
Чудовище ушло. Ярость его из-за упущенной добычи была велика. Хотя и металось
оно по Залу Камня не более минуты, можно только гадать, что пришлось испытать
его жертвам. А жертвы эти, не веря, что все прошло, поднимались с земли,
осматривали себя, терли царапины и ушибы, причиненные ими самим себе.
Карвен встал, отряхнул плащ и крикнул слугам:
- Все вон отсюда. И прихватите этот кусок мяса!
Монахи, с трудом передвигая ноги, удалились, волоча за собой труп девочки.
Остались вскоре в зале Камня лишь Мудрые, которые окончательно пришли в себя и
напялили привычные маски, сорванные на миг огненным желтым вихрем.
- Нам есть о чем поговорить, брат Хаункас, - произнес Карвен.
- Вы чем-то обеспокоены, братья? - насмешливо приподнял я бровь. - По-моему, все
получилось очень занимательно. Не правда ли, брат Лагут?
Лагут вытер сочащуюся из носа кровь. Лицо он разбил, когда бился головой об пол.
Он устало, но с вызовом произнес:
- Магистр, ты несешь разрушение Ордену. Я чувствую, что ты не наш и Тьма не
принимает тебя.
- Будь сдержан, брат, - приподнял ладонь аббат.
И мне стало ясно, что их сомнения и неприязнь имеют один источник. Скорее всего
брат Карвен и брат Лагут делились своими подозрениями друг с другом.
- Такого не было никогда, - произнес, криво улыбаясь, итальянец. - Никогда Торк
за всю историю не был так разъярен и не творил ничего подобного.
- Неужели непонятно вам, что ваши ошибки, в которых вы все более утверждаетесь,
дадут право идущим вслед за вами назвать вас глупцами? - гнул свое турок. -
Неужели непонятно вам, что разум ваш затуманен этим носителем коварства и
хитрости? - он ткнул в меня дрожащим жирным пальцем, на котором запеклась
кровь. - Неужели не видите вы, в чьих руках оставляете судьбы мира? Хаункас -
иной! Он должен умереть!
- Умереть? Ну что же, брат Лагут, попробуй убить меня, - я засмеялся. - Меня,
Магистра Хаункаса, владельца и носителя Жезла Зари, сила коего служит, по-моему,
хорошей защитой.
- Эх, Магистр, я, конечно, неплохо отношусь к тебе, - через силу улыбнулся
итальянец, стремящийся надеть свою привычную обаятельную маску. - Итальянцы
вообще неплохо относятся к людям, которые не залезли в их карман и не
изнасиловали их сестру. И, конечно же, негоже мне желать тебе смерти. Но, когда
мы укрепимся в мысли, что ты несешь вред Ордену, будет брошен жребий, и тот, кто
вытянет его, заплатит своей жизнью за твою.
- Ты тоже нравишься мне, брат Долкмен. Тем, что откровенен, что предупредил
меня, и теперь я знаю, чего мне ждать от вас, мудрейших из Мудрых. Но мне
непонятен этот запутанный разговор. Вы испытали меня. Я выдержал испытание.
Именно вы, а не я катались по полу в виде, не приличествующем людям воспитанным
и соблюдающим свое достоинство. Я же был спокоен и полон сил.
- Именно это и странно, брат мой, - произнес Долкмен. - Торк будто испугался
тебя и в ярости своей набросился на нас.
- А может, именно во мне он увидел истинную преданность, ощутил подлинного
носителя Тьмы? - засмеялся я. - Вы же, Мудрые, как бы ни превозносили себя на
словах и в мыслях своих, полны колебаний и обычных человеческих слабостей.
- Торк действительно испугался тебя. - Карвен говорил сам с собой и смотрел
куда-то в пол. - Белая сила? Вряд ли. Ей путь сюда заказан, здесь самые сильные
ее чары, великое белое колдовство бессильны Жезл? Нет, он могуч против нас,
смертных, а на Торка он не подействовал бы. Третья, указанная в. древних книгах,
сила? Сила, о которой мы ничего не знаем, и даже не представляем, в чем она
выражается?..
- Ты уже говорил об этом вчера, Карвен, - махнул я рукой. - Наверное, это не
лучшая из мыслей, которые посещали тебя.
- Третья сила?.. Кто знает... Ну а если нет. Тогда остается одно. - Карвен
помолчал, будто боясь произнести следующее слово. Но он произнес его, и звучало
оно каркающе, грубо и как-то тяжело, будто сразу падая на душу тяжелым грузом:
- Кармагор.
- Кармагор? Нет, - хмыкнул итальянец, пожав плечами. - Хаункас вряд ли способен
на нечто подобное.
- Глупости, Карвен! - закричал турок. - Кто угодно, но не этот безумец! Не этот
шакал! Да я лучше поверю, что на такое способен кто-то из Белого Ордена.
- Кровавый Торк не тронул его... - не согласился аббат.
- Я не понимаю, о чем сей жаркий спор. Кто такой Кармагор и при чем здесь я? -
повысил я голос.
- Тебе вообще не должно знать этого, брат Хаункас. Ты ведь не прошел через
Первые Врата, и ты пока что не один из нас. Так что умерь свое любопытство и
гордыню, - отмахнулся от моего вопроса Карвен.
- Тогда, братья, я вообще не пойму, к чему столь тягучий и бесцельный
разговор, - снова возмутился я.
- Как, ты не понял? Это с твоим-то умом, брат. - Турок прищурился и улыбнулся, а
улыбка на его жирном, мясистом лице производила удручающее впечатление и
напоминала оскал гиены, да и зубы у него были острые, как у хищного зверя. - Мы
здесь решаем твою судьбу.
- Похоже, это стало вашим любимым лекарством от скуки, - ухмыльнулся я.
- Мы решаем твою судьбу, Магистр. И я выбираю смерть. Несмотря на то что жребий
может выпасть мне, - ощерился турок.
- Ты слишком суров, брат Лагут, - вмешался Долкмен. - Твоими устами говорит лишь
злость-чувство, несомненно, достойное, но бесполезное, если оно не подкреплено
разумом.
- Вы распоряжаетесь тем, чем распоряжаться не вправе, Мудрые! - воскликнул я. -
Моя жизнь принадлежит Властелину, только он волен лишить меня ее. Вы же ничего
не сможете поделать!
На меня накатывала ярость, И сейчас мне захотелось биться в открытую и в честном
поединке одолеть их всех. Мне хотелось покончить с ними, ощутить свою силу, как
ощутил я ее только что в поединке с Торком. Меня обожгла морозом вспыхнувшая
ненависть, которой мог бы позавидовать и сам Магистр Хаункас. Я шел по лезвию
ножа, но только самоуверенность и бесстрашие могли мне помочь. Мудрые должны
были увидеть во мне Зло. И я надеялся, что они увидели его, поскольку тогда в
этот миг оно на самом деле жило во мне.
- Я согласен с Карвеном, - кивнул Долкмен, махнув рукой. - За смерть Хаункаса
должна быть заплачена слишком большая цена. Как купец, я пока что не вижу
должной выгоды, которая последует за таким вложением. Ведь все-таки Торк не взял
его в свою бездну. Торк принял его если не равным, то достойным. А может, мысль
о Кармагоре не столь глупа. Как бы тебе это понравилось, мой восточный брат?
- Это глупо!
- Торк подтвердил: Хаункас достоин того, чтобы пройти испытание. Первые Врата
ждут его. В ночь Черной Луны все наконец-то встанет на свои места.
- О, я счастлив! Мудрые подарили мне жизнь! Только не ждите, что я стану ползать
на коленях и лобызать прах у ваших ног, - гнул я свою линию. - Хаункас никогда
ничего не требовал для себя. Он всегда был посвящен Тьме. И не следует мешать
ему служить делу Люцифера.
- И опять последнее слово осталось за ним. Ты умеешь держаться, брат! - кивнул
Карвен.
- Как я понял, второй суд закончен. - Я отстегнул брошь и сбросил на пол уже
ненужный плащ.
- О третьем ты просто ничего не узнаешь, бурчал себе под нос Лагут.
До ночи Черной Луны оставалось еще немало времени. На ход событий теперь я мог
влиять в очень незначительной степени, но надеялся, что брошенное мной семя даст
хорошие всходы.
На меня перестали обращать внимание. Мудрые не стремились увидеть меня, должно
быть, у них были дела поважнее. Я оказался перед необходимостью занять себя чемто
полезным и интересным. Тут никаких проблем у меня не возникло. Достаточно
легко я получил доступ в подземное хранилище знаний. Кажется, Карвену просто
хотелось меня чем-то занять, чтобы я не мешался.
Нездоровое, болезненное любопытство, желание узнать как можно больше, проникнуть
разумом туда, куда, видимо, порядочному христианину проникать не стоит,
разгорались во мне с каждым новым днем. И каждое утро, после обильной трапезы, в
сопровождении главного хранителя сокровищницы я брел по подземным лабиринтам,
запутанным и мрачным, в которых я сам бы никогда не нашел дорогу. И потом долго
донимал хранителя вопросами, листая книги, пытаясь найти схожесть между живыми и
мертвыми языками.
Несколько портил настроение тот, кто был хранителем. А был им не кто иной, как
колдун Орзак. Именно он принес во время обряда в жертву невинного ребенка. Стоит
ли говорить, как отвратителен он мне был, с каким удовольствием я заставил бы
его заплатить за злодеяние, а оно, уверен, было лишь каплей из моря зла, которое
он выплеснул в мир за свою долгую жизнь. Маска презрения, жестокости и неуемной
гордыни, которую я нацепил на себя и которая была лицом истинного Хаункаса,
вполне подходила для общения с этим человеко-зверем. И я не упускал удобного
случая уколоть его, поставить в неловкое положение, унизить, чтобы хоть как-то
отыграться за то чувство стыда и собственного бессилия, когда на моих глазах
убивали девочку. Разумеется, важно было не перегнуть палку, ибо не думаю, что
колдун испытывал ко мне добрые чувства, а любого человека можно довести до того,
что он станет способным на самое худшее.
Моя неприязнь к Орзаку все же не могла заслонить от моих глаз того, что он был
истинным колдуном и мудрецом, чья память хранила неисчислимые знания. Слушать
его было не только поучительно, но и захватывающе. Начиная сухо объяснять смысл
давно забытой мудрости, он был насторожен, ждал подвоха, но потом увлекался,
забывая обо всем, и тогда речь его текла плавно и красиво, а я словно
растворялся в его словах.
Сам Орзак был потомственным колдуном, из тех, чья сила передается по наследству.
Все его родные кончили плохо. Прапрадеда сожгли на костре святой инквизиции за
связь с дьяволом. Прабабку спалили в родном доме односельчане за то, что от ее
колдовства якобы не неслись куры и она вроде бы летала на метле. А деда,
известного алхимика при дворе чешского короля, отравили за нерадивость и
неспособность раскрыть тайну философского камня. Мать Орзака повесилась на
церковной колокольне прямо в центре начерченной мелом пентаграммы, и на лице ее
было счастливое выражение: скорее всего перед смертью ей удалось-таки увидеть
лучезарный лик самого Люцифера и войти с ним в греховную связь...
Орзак часами говорил о вещах, которые с трудом укладывались в голове. Об
атлантах, гордом и могучем народе, однажды преступившим через грань. Об истории
земель и держав после потопа. О том, что наша Земля уже миллиарды лет вращается
вокруг Солнца. О циклах гибели и возрождения вселенского духа. О тайнах полетов
птиц и о звездных отметинах. О миллиардах миров, разбросанных по Вселенной.
А однажды он вынул дощечку, обернутую в тонкую, но прочную бумагу.
- Хочешь увидеть сделанный с натуры портрет того, кого можно причислить к самым
великим нашим врагам?
- Хочу. И кто же он?
- Вот. - Орзак развернул дощечку На ней был портрет, весьма искусно сделанный в
незапамятные времена, - краски потрескались, дерево местами рассохлось. Но все
равно лицо человека на нем было как живое. Обычное лицо - ни красивое, ни
уродливое. Длинные волосы, борода, черные брови. Но вот глаза - ясные и
грустные, наполненные светом и добротой, глаза того, кого не оставляет
безучастным ничья боль на земле. - Вот он, плотник из Назарета, плод греха
простодушной Марии и римского легионера-красавца и бабника. Кто, как не
Назаретянин, предотвратил приход Тьмы тогда, когда, казалось, никто и ничто не в
силах помешать этому. - "В голосе черного колдуна нарастала злость. - Кто
виноват, что борьба затянулась еще на два тысячелетия и что мир таков, каков он
есть, а не такой, каким должен был быть по замыслу Властителя Тьмы. Я ненавижу
тебя, сын Марии!
- Полно, брат Орзак, - я произнес это успокоительным тоном. - К чему столь
горячие изъявления чувств? Уверяю тебя, его мало трогает твоя ненависть... Иисус.
Мессия. Не думал, что мне доведется увидеть его, врага Люциферова, истинный лик...
Я остался спокоен и безупречен внешне, лишь придал своему лицу выражение
праздного любопытства. Но на самом деле мне хотелось зарыдать и умыться
счастливыми слезами. Я увидел истинный лик Спасителя. Именно таков был он, когда
пришел в этот мир, чтобы удержать его на краю пропасти. Я всматривался ь черты
незнакомого и вместе с тем такого родного лица, и мне хотелось, чтобы этот облик
не тускнел в моей памяти до смертного одра. Что бы ни случилось со мной
впоследствии, но, ради одного этого мига, ради того, чтобы бросить взор на этот
портрет, стоило проникнуть в цитадель Тьмы. И даже ненависть Орзака к Спасителю
радовала. Самая темная душа боится имени Христа, ибо знает, что не только во зле
и жестокости власть, но в добре и прощении...
А между тем в монастыре с каждым днем становилось все беспокойнее. Близился
заветный час, появлялись какие-то новые люди. Почти физически ощущалось, как
растет напряжение и нервозность ожидания.
Я уже начал привыкать к тому, что Мудрые не удостаивают меня своим обществом, но
во мне нарастала тревога: а что, если первая часть плана не сработала? Тогда
трудности мои возрастут неизмеримо, а возможности были невелики - Я знал, что
каждый мой неверный шаг, невпопад брошенное слово тут же вызовут подозрение.
По ночам я просыпался. Мне было очень тяжело. Мутная темная аура этого отданного
злу места болотным воздухом изнуряла меня, добавляло в существование какую-то
гниль.
Когда мне становилось совсем невмоготу, я вспоминал тот сделанный больше чем
полторы тысячи лет назад портрет, лучистые глаза того, кто Спас всех,
пожертвовав собой. И мне становилось теплее на душе...
Солнце только что закатилось за лес. Вернувшись из библиотеки, я стоял у окна и
обозревал прекрасный пейзаж, радовавший в этот вечерний час обилием и
необычностью красок, вызывавший в душе отголоски романтических чувств и
настроений. Тут дверь в мою комнату отварилась. Я резко обернулся, хватаясь за
кинжал, с которым предпочитал не расставаться ни на секунду.
Весь проход заслонила массивная фигура Долкмена Веселого. Он стоял набычась,
держась пальцами за рукоять пистоля, торчавшего у него из-за пояса. Может быть,
мелькнуло у меня в голове, Черный Образ действительно у него, и он решился
наконец разделаться со мной?
- О Магистр, ты, по-моему, не любишь припозднившихся гостей, - в своей обычной
Манере добродушно расхохотался Мудрый, и исходящая от него угроза рассеялась. Я
понял, что это представление рассчитано на то, чтобы немного досадить мне и
выставить зайцем, боящимся собственной тени.
- Ты неосторожен, брат мой. Я не люблю шорохи и неожиданные появления за спиной.
Ведь их можно неверно истолковать, а от броска моего ножа мало кому удалось уйти
живым... О, конечно же, Мудрый, потом я буду очень раскаиваться. Но это будет
потом.
- Ты чересчур недоверчив, Магистр, ха-ха-ха! Во всем видишь какие-то козни.
Ждешь чего-то плохого даже от друзей и старших иерархов.
- Каждый из которых мечтает о моей погибели, не так ли, Долкмен?
- Конечно же, не так, доблестный Магистр Хаункас. Посмотри, у меня ровные
красивые зубы, хотя мне уже немало лет. И все же я не лишился ни одного из них.
Видимо, потому, что не имею дурной привычки попусту скрежетать зубами. Да и
Карвен вряд ли подвержен горячим порывам, он делает лишь то, что велят ему его
разум и великое предначертание, ради которого он и пришел в подлунный мир. Эх,
брат мой, для Мудрого важно лишь служение, а тебя гложет неуемное честолюбие.
Камень может не принять тебя! Смешно, но он обвинял меня примерно в том же, в
чем я недавно обвинял Мудрых, - в приверженности к человеческим слабостям. Но он
ошибался. Меня занимала лишь одна мысль - и была она о сокрушительном ударе,
который мне предстоит нанести в самое сердце Тьмы.
- Камень не может не принять меня. И вам придется смириться с тем, что в час
Черной Луны явится свету новый Мудрый. И далее ваша всеобщая нелюбовь, я не
склонен к более грубым выражениям, хотя они и уместны, ничего не сможет
изменить.
- Эх, Магистр, я не устаю снова и снова повторять, что ты мне нравишься. Я тебя
ценю и в знак этого предлагаю сыграть партию в варварскую, пришедшую из далекой
Индии игру, именуемую шахматами. Надеюсь, ты владеешь искусством игры в нее?
- Несомненно. Хоть "кости" мне и ближе.
- Тогда приглашаю тебя ко мне, Магистр.
- Я принимаю приглашение...
В сопровождении трех ближайших телохранителей итальянца мы спустились по
винтовой лестнице вниз, прошли через тесный дворик, запертый серыми неуютными
влажными стенами без окон, с узкими,
...Закладка в соц.сетях
