Жанр: Фантастика
Умереть и воскреснуть, или последний и-чу
...ели выбить. Молодцы кедринцы... Долго ли
камешек с земли поднять да размахнуться посильней? Так вот, значит, для чего
здесь часовой — придурков городских отгонять.
Наконец я прочитал самозаговор и прошептал:
— Ну, пойдем.
И мы пошли. Солдатик с любопытством посмотрел на нашу троицу, зябко
передернул плечами и, ни слова не говоря, пропустил к дому. Когда я поравнялся
с ним, часовой вскинул руку к пилотке, отдавая мне честь. За кого он меня
принял? Я кивнул в ответ. Мы двинулись вверх по ступеням парадной лестницы.
У входной двери я замер на мгновение. Мои пальцы взялись за медную ручку —
быть может, сохранившуюся от того, старого, дома. Солдатик сверлит взглядом
затылок. Надо идти. Р-раз! Скрипнули плохо смазанные петли.
Настя шагнула через порог, я — за ней. Запах свежей краски обрушился на
меня, едва не свалив с ног. Первые мгновения я ничего не видел — взор застлала
пелена. Брошенная тугой пружиной дверь чувствительно стукнула по спине, и я
малость очухался.
Насти рядом не было. Машинально вытерев ноги о половичок, я вошел в
прихожую, опустил на пол торбы, скинул с плеч тяжеленный рюкзак. И отправился
искать людей.
— Есть кто живой? — спрашивал я негромко, словно боясь спугнуть этих самых
живых. И не было мне ответа.
Первым делом я прошел на кухню. Сколоченные из струганых некрашеных досок
стол и табуреты, две дешевые керосинки. Плита, примыкающая к русской печи, не
раскочегарена. Место, где прежде рядышком стояли две газовые плиты, было пусто.
Правда, из стены торчала труба с заглушкой. Значит, газ скоро будет.
Сковородка, пара кастрюль, полдюжины тарелок — все не наше, случайное,
собранное с бору по сосенке. От семейной посуды — чугунных сковородок, отлитых
с гербом Пришвиных по специальному заказу, прекрасных саксонских сервизов,
привезенных дедом из поверженного Лейпцига, фамильного серебра — ничего не
осталось.
Потом я зачем-то осмотрел кладовую. Дощатый пол, голые, без привычных
полок, стены. Кроме двух непонятных коробок с сибирскими гербами и сургучными
печатями, там не было никаких припасов.
- Настя! - крикнул я. В ответ - тишина. Мне стало не по себе.
Заглянул в комнату для гостей. Такое ощущение, что сюда вообще не
заходили: ни одной вещички, а на полу тонкий слой пыли. Что-то путающее было во
всем увиденном. Отсутствие всегдашнего уюта, пусть умеренного, но обязательного
комфорта и порядка в большом и малом могло значить только одно: наш дом
по-прежнему не существует, есть только видимость, пустая скорлупа...
Матери в доме не было. Зато Настю я обнаружил в гостиной. С Анькой на
руках она сидела на грубом табурете в центре пустой комнаты. Крашеные доски
пола поблескивали в лучах солнца, врывавшихся через расшторенное окно.
Настя выглядела совершенно измученной. Только сейчас я понял, чего стоило
моей девочке наше долгое путешествие из Джунгарии. Ну теперь-то уж все позади.
Я стоял в дверях, не спеша заходить. Настя устало улыбнулась мне, я
попытался улыбнуться в ответ, потом произнес одними губами:
— Выйду в сад. Поищу там.
Сад... Громко сказано. Вернее бьио бы назвать его огородом. На месте
сгоревших деревьев разбиты грядки. Перекопан каждый метр, и везде что-нибудь
растет или росло и уже собрано.
Мать полола траву, осторожно отделяя от клубничных кустов переплетения
мокрицы. Она не почувствовала моего приближения, не замечала меня, стоящего у
штабеля смоляных досок на месте спаленной беседки. Седой пучок волос на
затылке, согнутая спина, обтянутая заштопанной старой кофтой, часто-часто
ходящие худые лопатки, видавшая виды юбка, простые старушечьи чулки, резиновые
галоши — такой я не видел ее никогда. Сладкая боль стиснула мне сердце. Я
узнавал и не узнавал свою мать — гордую, сильную, еще совсем не старую женщину.
Я не решался позвать ее. Она ощутила мой взгляд и обернулась...
Настя вышла в сад спустя минут десять. Я видел: мать хотела обнять и ее,
но, перепачканная в земле, не осмеливалась подойти. Жена сунула мне сверток с
Анькой и сама устремилась к Марии Пришвиной. Отставив назад, словно заломив,
земляные руки, мать прижалась к Насте грудью и снова малость всплакнула. Настя
гладила ее плечи и тоже плакала. Я не люблю, когда разводят мокрень, и стал
показывать проснувшейся Аньке ее владения. Девочка какое-то время раздумывала,
стоит ли ей удариться в рев или потерпеть. А потом с любопытством начала
осматривать участок.
— Господи, как я рада...— овладев собой, сказала мать. — В кои-то веки в
нашей семье прибыло. А то все убываем и убываем. Совсем мало нас, Пришвиных,
осталось на этом свете... Ну, проходите в дом. Пока с дороги помоетесь,
отдохнете, и обед будет готов. Настя, я покажу, где что.
— Надо воды погреть,—буркнул я, стараясь не развинтиться. Еще немного — и
сам заплачу.
— У меня колонка работает, — обрадованно воскликнула мать. — Водопровод в
порядке, газ подключили три дня назад. Обещали скоро и плиту привезти.
Настя пошла в ванную и долго отдраивала от дорожной пыли Аньку. Плач и
визг разносились по всему дому, вызывая у моей матери неудержимую улыбку. Я в
это время помогал ей на кухне.
Вымытая дочка утомилась от рева и клевала носом. Настя понесла ее в
Сельмину комнату — мы уже переименовали ее в детскую. Я успел перетащить туда
единственную хорошую кровать и знаменитую пришвинскую колыбель, уцелевшую не
пойми как, постелил свежее белье. У матери — вот чудо-то! — нашлись кое-какие
детские вещички. Так что Анькина постелька была организована по всем правилам.
Затем мылась Настя. Я же вскрыл гербастые коробки, увиденные в кладовке.
До сих пор мать не трогала эти подарки кедринского наместника — меня ждала или
еще кого из детей. Там была и тушенка, и сгущенка, и крупа разная. Даже
настоечка имелась,
Кедровый ручей
, и икра к ней лососевая. На поед и на
загул...
Женушка моя вышла в коридор распаренная, раскрасневшаяся, благодушная.
Настала моя очередь отмачивать и сдирать с себя вековые наслоения. Я впервые за
год забрался в ванну, кинул кубик хвойного экстракта и сибаритствовал целых
полчаса. Мог бы еще блаженствовать — до полного разо-мления, мог бы и вовсе
заснуть, рискуя захлебнуться, да обед ждать не станет. Пришлось быстренько
отдраиться мочалкой и назад — в мир.
Сели мы за стол на кухне. Другого просто не было. Для гостиной мне еще
предстоит раздобыть достойный нашего семейства большой обеденный стол. Да и
вообще, список неотложных дел по обустройству нашей мирной жизни огромен —
попробуй найди столько времени и денег. Но как говорится, глаза боятся, а руки
делают. У фаньцев на этот случай есть другая поговорка: и дорога в тысячу ли
начинается с первого шага.
Оказалось, истосковался я по картошечке в чертовой пустыне до дрожи в
руках, хотя раньше никогда не был ярым ее любителем. Навернув борща с тушенкой
и жареной картошки на постном масле (ни мяса, ни рыбы в доме не было), мы
принялись чаевничать.
Чай был совсем не тот, что прежде: ни тебе брусничного варенья, ни
кедровых орешков, ни ватрушек с пылу с жару... И все равно хорош: настоящий
индусский — тоже из дареной коробки. В оазисе мы пили исключительно целебный
зеленый чай, от которого тело, быть может, и пело, но душа стонала. Не люблю я
эту бурду — хоть убей. Ни аромата в нем, ни вкуса настоящего.
За чаем мы наконец смогли поговорить. С чувством, с толком, с
расстановкой. И постепенно я узнал о своем семействе все, что знала мать.
Сейчас вместе с ней жила моя младшая сестренка — Вера. Она вышла замуж
давно, еще при жизни деда, и овдовела во время охоты на и-чу. Бежала в Дикие
Лагеря, где пересидела лихолетье, а теперь работала в кедринском военном
госпитале операционной сестрой.
Братьям моим, можно сказать, повезло. Коля чудом выкарабкался после
тяжелейшего ранения в голову и уехал в Столицу — по просьбе князя занялся
восстановлением тамошней рати и-чу. Он был хорошим организатором, мой средний
братик. Ваня, его близнец, побывал в жандармских застенках. После побега он все
еще скрывается где-то в таежных дебрях, не решаясь показаться на свет божий. Не
верит, что Виссарион Удалой воцарился всерьез и надолго. Младшенький, Андрейка,
по слухам, томится в ферганском зиндане в ожидании обмена на пленного ханского
лазутчика. Говорят, он больше года кочевал по Средней Азии, выдавая себя за
дервиша. Затем попал в облаву и был разоблачен... потому что не прошел
обрезания.
Наша мать пересидела страшное время на заимке на реке Горюн — у лесничего
Фильки. Однажды туда наведался казачий разъезд, но хозяин вовремя обнаружил
чужаков и успел спрятать беглянку. Молодцы-казачки перво-наперво очистили его
погреб от солений и копчений, потом выдули бочонок кедровой настойки и, загадив
светелку, убрались восвояси. Филька все стерпел — ради матери. А иначе подпер
бы кольями дверь, заложил узкие оконца и спалил избушку вместе с незваными
гостями.
Мать долго не говорила об отце. Я не спрашивал — боялся. До последней
минуты упорно надеялся, что папа жив. Уж он-то мне все объяснит, подскажет
верный путь, подставит плечо... Давным-давно я не видел его, не получал
отеческой помощи и поддержки. В последний раз в жизни я надеялся на кого-то,
кроме себя самого.
Об отце спросила Настя. Видно, хотела мне помочь. Мать переменилась в
лице, побелела, покачнулась. Я подскочил, придержал ее, обняв за спину. Овладев
собой, мать заговорила — медленно, тусклым, безразличным голосом:
— Феде казалось, что ты рядом. А это был соседский парень, который привез
его на хутор... — Голос ее прервался. Она глотнула остывшего чая и продолжила:
— Я передам тебе последние слова Феди. Он сказал:
Своей смертью умирает лишь
один из десяти и-чу. Береги себя, сынок. Ты нужен Гильдии. Береги мать и
младшеньких. Больше некому...
Мы долго молчали. Наконец я спросил:
— Как это случилось? Когда?
— Федя умер от ран. Он дрался с синеусской кикиморой... Едва не голыми
руками. Наш хозяин после похорон сказал мне, дескать, кикимору кто-то выманил
из болота, раздразнил. И, потеряв всякий страх, она пошла искать людей. Ближе
всех оказался Федя — проверял силки да капканы...
Эх, батя, батя... Подставили тебя, свои же и подставили
. У меня
навернулись слезы. Настя сидела, прижимая к глазам уголок платка. И только мама
не проронила ни слезинки — уже выплакала свое.
...Мать возилась с нежданно-негаданно появившейся внучкой и стремительно
молодела, скинув за полдня верный десяток лет. Мария Игнатьевна Пришвина в
одночасье превратилась в бабу Машу, Анька — в Анюту, а моя жена Настя — в
Настеньку.
Вечером пришла с работы Вера, и мы устроили скромное, но все-таки самое
настоящее застолье. Как прежде...
За всеми хлопотами и разговорами я забыл, что в стране непорядок, что в
любой день в городе может вспыхнуть смута, и нам опять придется бежать, бросив
возрожденный из пепла дом. Но я больше не хотел готовиться к худшему. Человек
не может беспрерывно думать о плохом — он сойдет с ума или помрет. Он должен
раствориться в гуще обычных семейных проблем, горевать из-за маленьких домашних
бед, радоваться столь же невеликим успехам...
К нашему дому на черном
пээре
подкатил полковник Ситников, который
некогда служил с князем Удалым в одном полку, а затем был сослан на Таймыр за
то, что ответил отказом на предложение жандармов
стучать
на старого приятеля.
Виссарион Удалой отправил наместником в Кедрин, где сам провел столько лет,
одного из лучших своих людей. Поэтому здесь до сих пор относительно спокойно.
Последние годы полковник жил на берегу Ишима. Отправленный в отставку
Президентом Гореловым, он поселился в старинной усадьбе отца и все свое время и
силы тратил на восстановление этих руин. А потом был переворот, совершенный
гвардейцами и гренадерами, и князь позвал его. Ситников собрался за полчаса Ему
жуть как не хотелось лезть в пекло, в разворошенное осиное гнездо, но он не мог
оставить друга в беде. Именно так Ситников оценивал нынешнее положение
Виссариона Удалого и, похоже, в глубине души был уверен в трагическом финале
его грандиозной авантюры.
Впрочем, Ситников понимал Князевы резоны. Виссарион Удалой еще после самой
первой опалы зарекся идти во власть. И десятилетиями не давал согласия на
высокие посты, как ни уговаривали его родные, друзья и соратники. Но тут
все-таки не удержался — в больно плачевном положении оказалась страна. А приняв
решение, наш князь был, как всегда, стремителен в действиях и неукротим в
борьбе.
От кедровой настойки и даже от чая с морошковым вареньем наместник
отказался, сославшись на неотложные дела. Чтобы поговорить спокойно, нам
пришлось выйти на веранду. Мы разместились в плетеных креслах — очередном
подарке нового градоначальника, который не знал, как угодить наместнику. Сам-то
Ситников поселился за казенный счет в гостинице, образ жизни вел весьма
скромный и подарков принципиально не принимал. Так что градоначальнику пришлось
искать обходные пути. Искал он недолго: о симпатиях полковника к семейству
погорельцев Пришвиных узнать было нетрудно. И вскоре на мать и Веру посыпалась
манна небесная.
— Князь хочет возродить Гильдию, — заговорил Ситников. — Но с одним
условием: она должна войти в состав органов государственного управления.
Довольно существовать в противовес армии и полиции. В нескольких городах дело
уже сдвинулось с мертвой точки, но в большинстве мест мы встретили откровенное
неприятие.
Интересно, в каких это, — подумал я. — Вот нагляд-нейший парадокс
истории: мне, ярому противнику политизации Гильдии, предлагают официально
слиться с государством. Сохраняя святые традиции и-чу, я пролил реку братской
крови — и что теперь?..
— Стране угрожает распад. Против нас ополчились и орды чудовищ, и
сепаратисты, и соседи. Только сообща мы можем отстоять Сибирь. Очень важно,
чтобы вы обратились к соратникам и возглавили слияние. Поверьте мне, это
обоюдовыгодный процесс — единственный шанс спасти родину... Вот, прочтите.—
Полковник вынул из кармана сложенный вдвое конверт и протянул мне.
Это был большой конверт из толстой белой бумаги с золотыми вензелями и
красной сургучной печатью.
— Что это?
— Личное послание князя.
— Откуда он узнал о моем появлении?
— Оно написано на всякий случай — про запас.
Мне оставалось только хмыкнуть и взять конверт. Распечатывал я его
чухонским метательным ножом, который остался от деда. Полковник внимательно
следил за моими движениями, как будто именно от их точности зависел исход дела.
Я не спешил, стараясь вскрыть конверт как можно аккуратнее, и все равно порвал
угол. Ситников при этом чуть заметно вздрогнул. Наконец послание было до-стано.
И вот что я прочел:
Милостивый государь Игорь Федорович!
Счастлив узнать, что Вы живы и здоровы. Наслышан об испытаниях, выпавших
на Вашу долю. Страстно желал бы лично встретиться с Вами и обсудить жизненно
важные для страны темы. Однако трудности, с которыми я сталкиваюсь в деле
управления таким неповоротливым механизмом, как государственная машина Сибири,
не позволяют мне отлучиться из Столицы ни на день. Посему я вынужден
довольствоваться общением по переписке, ибо телефонной и эфирной связи с
некоторых пор не доверяю, — любые переговоры, вне сомнения, доступны перехвату
и подслушиванию.
Полковник Ситников — человек, бесконечно преданный мне, и потому считайте,
что его устами говорю я. Он передаст Вам мою настоятельную просьбу. Прошу Вас
отнестись к ней со всей серьезностью.
С неизменным уважением Искренне Ваш Виссарион Удалой
— Что скажете, Игорь Федорович? — выдержав надлежащую паузу, осведомился
Ситников.
— Я не занимаю никаких постов в Гильдии, а известность моя теперь вряд ли
выходит за границы уезда. Если я обращусь к и-чу, это не произведет должного
эффекта.
Напротив, кто-то даже поступит мне в пику. Вот мой брат, насколько знаю, в
Каменске вовсю сотрудничает с вами, занял высокий пост. Ему и карты в руки...
— Не скромничайте, Пришвин. Да, у вас нет поста, но зато есть авторитет.
Всесибирский авторитет — так считает князь. Так что извольте ответить. — В
голосе полковника на мгновение появились звенящие нотки. Похоже звучит туго
натянутая стальная струна. А глаза его сузились в щелки, будто он целился. И
тотчас Ситников сменил тон — заговорил доверительно: — Я не имею права давить
на вас. Обдумайте все как следует. Когда решение созреет, я надеюсь, вы
сообщите мне. — И поднялся из кресла, давая понять, что разговор закончен.
— Непременно. — Я не собирался удерживать собеседника и тоже встал. — Я
провожу вас.
Мы зашагали к выходу мимо трех женщин; провожавших нас
тревожно-вопросительными взглядами.
— Честь имею,— сказал наместник, оказавшись у двери.
— Я тоже, — произнес я в ответ.
Он резко кивнул мне и шагнул за порог.
Глава девятая.
С голой спиной
В тяжкие думы вверг меня полковник. Впрочем, и до встречи с ним я
терзался, угадывая будущее Гильдии. Весь долгий путь из оазиса мучительно
взвешивал
за
и
против
. Да, Виссарион Удалой действительно восстановил и-чу
в правах и теперь рассчитывает найти в нас себе опору. Если он падет, Гильдия
скорее всего прекратит свое существование. И если уж идти с князем, то до
самого конца С другой стороны, выйдя из глубокого подполья, мы тотчас окажемся
под перекрестным огнем. При этом симпатии народа по-прежнему не на нашей
стороне. А значит, мы будем чрезвычайно уязвимы — как говорят фаньцы,
с голой
спиной
. Обиднее всего — мы по собственной воле подставляемся под удар. И что
нам прикажешь делать, если князя свергнут? Снова — в норы? А доберемся ли мы до
этих нор?..
Быть может, союз с Виссарионом позволит мне свершить возмездие? Если,
конечно, я сумею использовать знание, полученное на горе Белой Тени. Одно это
перевесило бы на чаше весов мои страхи. Но кому мстить за гибель штаба Армии
Белого Солнца? На враждебных нам и-чу грешить не приходится. Штаб Армии Белого
Меча был истреблен одновременно с нашим. Остается только разумная нежить —
самые опасные из чудовищ. Но гренадеры неистового князя в одну ночь вырезали
всех сановников, которые могли попасть под контроль чудовищ. Все концы в воду.
Где искать уцелевших свидетелей заговора? Особенно если ты сидишь в
провинциальном Кедрине и нос из города высунуть боишься.
Виссариону Удалому трудно будет поверить в мою сказочную версию, если все
можно объяснить гораздо проще — без привлечения темных сил. Ну прикажет он тому
же самому Корпусу Охраны провести расследование. Отловят жандармы, еще недавно
выслеживавшие и-чу, десяток-другой камердинеров, кухарок или часовых. Спросят
со всей строгостью — сами не зная что. А если кто-то из жандармов связан с
чудовищами, то не доедет ценный свидетель до тюремной камеры —
попытается
сбежать
по дороге или же в первую ночь
повесится
в тюремной камере.
Мой личный фельдкурьер с выделенным Ситниковым спецконвоем доставил князю
мой подробный доклад. Но где гарантия, что по дороге он не побывал в чужих
руках? Я теперь никому, кроме матери, жены и сестры, полностью доверять не
могу. А ведь именно сейчас утечка сведений может быть гораздо страшней, чем
полное бездействие.
Я ответил согласием на предложение Верховного Правителя. И, подобно моему
отцу, стал кедринским Воеводой.
Уездный штаб и-чу размещался в бывшей Городской Управе — это был, конечно
же, вызов, осознанный ход князя. Виссарион демонстрировал и кедринцам, и самим
Истребителям Чудовищ, насколько высоко он ценит Гильдию, и одновременно вытирал
ноги о местные, столь не любимые им власти. Однако этим он вольно или невольно
стравливал нас с мирянами, что мне категорически не нравилось. Есть уйма
реальных причин для конфликтов — зачем своими руками создавать новые, которые
яйца выеденного не стоят?
Я упрашивал князя дать Гильдии любое другое здание, но Верховный упрямо
стоял на своем. Я печенкой чувствовал: за этой его непреклонностью стоит
безумие, до поры глубоко запрятанное, почти незаметное. Месть ради мести...
Я почти не бывал в Городской Управе, оставив пребывать в запустении
разоренный кабинет градоначальника. Прежний хозяин, покидая свои апартаменты,
вытряхнул на пол бумаги, вырвал из письменного стола и пошвырял ящики, залил
столешницу чернилами, повалил и поломал стулья, вспорол обивку кресел. Я до сих
пор чувствовал запах обуявшей его бессильной злобы. Мне было неприятно
находиться там, и я предпочитал разговаривать с подчиненными в просторном
вестибюле.
А еще я не хотел обживать кабинет, так как не верил, что перемены в моей
жизни — надолго. Однако работу свою я делал. Мои агенты неустанно собирали
сведения о тех Истребителях Чудовищ, что продолжали скрываться. И я мотался по
уезду, выковыривая их из темных щелей и глубоких нор.
Я ничегошеньки не помнил о первых месяцах моей кед-ринской жизни — той,
что еще не прожита. Значит, это будет спокойное время. Но я твердо знал: что-то
ужасное случится, когда меня в городе не будет. Скоро ли это произойдет? В
магическом сне я во всех подробностях видел свое возвращение в Кедрин,
испытывал предощущение беды — и совсем не помнил отъезда, не знал его причины.
Что именно приключится во время моей отлучки — я тоже не ведал.
В первый раз покидал город — прощался с Настей, будто расстаемся навсегда.
Ей, конечно, своего страха не показал. Вернулся на следующий день — все в
порядке. Снова скакнул в тайгу — и опять пронесло... Вот я и уверил себя, что
такие кратковременные экспедиции мне дозволены. Потому уезжал сейчас без особой
опаски.
Попутно с поисками затаившихся и-чу я истребил стаю вконец обнаглевших
летучих мокриц, которые повадились живьем переваривать крестьянских овец, и
одного матерого шатуна-людоеда, на совести коего было с десяток таежников.
Спору нет: дело важное, но для опытного Истребителя — невелика заслуга.
Правда, по нынешним временам и сравнивать не с чем. Полицейские как черт
от ладана шарахаются от каждой тени, хоть чуток смахивающей на чудовище. А
жандармы всякий раз занимают круговую оборону и телеграфируют в Кедрин, вызывая
моих бойцов. Ситников поспешил раструбить о
новом подвиге и-чу
на всю
губернию. Правительственная пропаганда в действии — и никуда от этого не
денешься.
На днях, когда мы с полковником после тяжелого дня сидели за бутылкой
тимофеича
, он потер переносицу и говорит:
— Это было на приеме в честь дня рождения Атамана. Все уже изрядно
приняли... — Икнул, смутился, потер обтянутую тельняшкой грудь — китель давно
висел на спинке стула — и продолжил уже более твердым голосом: — Командир
жандармского эскадрона шепнул на ухо:
Можете не верить, господин наместник, но
чудовища действительно повязаны с и-чу
. Я спьяну разозлился и в ответ — в
полный голос:
Давай короче!
Он покраснел как свеклина, посидел молча, затем
снова зашептал:
Пока о Гильдии ни слуху ни духу — и о нечисти этой не слыхать.
А теперь вот полезла изо всех щелей. Сами посудите...
Не знал я, что ему
сказать, и брякнул:
У страха глаза велики
. Он только головой горестно
покачал... И что ты об этом думаешь? — Мы уже успели перейти с Ситниковым на
ты
.
Я хотел было отшутиться, но сообразил: полковник ждет от меня
исчерпывающего ответа. Пришлось напрячь извилины — ведь за первой бутылочкой
давно уже пошла вторая, а сейчас и третью раскупорили.
— Я два года проторчал за границей. Так что тебе виднее. Неужто все это
время чудовища не нападали? Раньше, когда Гильдию только загнали в подполье, их
было хоть отбавляй. Вот
гадеры
— помнишь, небось? Столько народу погибло
из-за того, что некому было с ними схватиться.
Ситников почесал затылок — это значило: размышляет, но дело идет туго.
—
Гадеров
трудно забыть,— произнес замедленно, примолк на мгновение.— С
жандармами-то все ясно: спят и видят, как вы и чудовища перегрызете друг другу
глотки. А что касается вас... Боюсь, ротмистр кое в чем прав: страна без и-чу
не погибла. После
гадеров
нашествий не было — так, по мелочам...
— Кхм.
— Но это не меняет моего отношения к Гильдии, — совершенно трезвым голосом
продолжал наместник. — Мы — союзники. И отступать нам некуда. Даже если вы сами
зазываете эту нежить...
Ша! Я изо всей силы хлопнул ладонью по столу. Стаканы подпрыгнули и
задребезжали. Пустая бутылка опрокинулась и покатилась к краю; полковник успел
ее
...Закладка в соц.сетях
