Жанр: Фантастика
Умереть и воскреснуть, или последний и-чу
...одного происхождения — скорей всего из великосветских служилых
дворян.
— Чем обязаны, господин Пришвин? — окинув меня презрительным взглядом и
скривив губы, осведомился Хржанский. Я был ему противен, что он и желал
показать.
— Я пришел предложить вам почетную сдачу. Сопротивление бесполезно. В
наших руках огневая мощь гарнизона. Во избежание бессмысленного кровопролития
вы обязаны сложить оружие.
— Не позорьте Гильдию. Истинные и-чу не сдаются, — выцедил Андрей
Хржанский сквозь зубы. С каким удовольствием он отхлестал бы меня перчатками по
щекам!
— Истинные и-чу никогда не нарушат священную клятву. Вы растоптали
традиции Гильдии, а теперь меня стыдите? — Он разозлил меня, но я сдерживался —
только древко опущенного флага поскрипывало в руках.— Передайте наши
предложения Воеводе — и хватит болтать! Я буду ждать ответа.
Хржанский побледнел — до этакой голубизны, круто развернулся и, взлетев по
ступеням, скрылся за огромными дубовыми дверями. Ждать пришлось долго. По
крайней мере, так мне показалось.
Ветер откуда-то принес на площадь рваный предвыборный плакат с лицом
Президента, с шуршанием протащил под Триумфальной аркой и, подняв в воздух,
швырнул к моим ногам. Потом на фоне дымно-грозовых туч промелькнули три золотые
искры — неужто кони-птицы рароги слетаются на огонь? Значит, пожару долго не
угаснуть.
Защищающие Блямбу бойцы то и дело выглядывали из-за брустверов. Смотрели
на меня без ненависти — скорее с любопытством и досадой. Дескать, дурак ты,
батенька... Потом здоровяк с нашивками старшего ловца забрался на верхний мешок
с песком и закурил. Молча протянул в мою сторону открытый портсигар, предлагая
сигарету. Я отрицательно покачал головой. И-чу развел руками.
Все они уже были приговорены...
Секундная стрелка круг за кругом обегала циферблат часов. Время работало
против нас. Мирские власти могут нарушить свой молчаливый нейтралитет. Или в
Каменск ворвется нежданная подмога
вольникам
... Если Воевода тянет с ответом,
значит, на что-то надеется.
Наконец показался Хржанский. Лицо его было непроницаемо. Он остановился в
трех шагах, щелкнул каблуками, козырнул. Я тоже отдал честь. Он молча стоял
передо мной, кусая тонкие губы. Я терпеливо ждал. И вот перцо-вец заговорил —
ломким, нервенным голосом:
— Господин Воевода просил передать следующее:
Штурмуйте — и захлебнетесь
нашей кровью
. Честь имею.
— Жаль... — только и сказал я в ответ. И двинулся в обратный путь.
Глава пятая.
Меч в ране
Сначала я хотел ворваться в здание во главе передового отряда, огнем и
мечом прорубая путь к Воеводе. Я надеялся в самом начале битвы встретиться с
ним в поединке. Тогда и бой закончится гораздо скорее — вряд ли
вольники
будут продолжать сопротивление, потеряв своего предводителя.
Затем я понял, что сам себя обманываю: не станет Шульгин мериться со мной
силами. Насколько мне известно, он никогда не блистал в фехтовании. Поднимался
по служебной лестнице благодаря изощренным интригам и подлинному таланту
тактика. Плевать ему на древние традиции и обычаи и-чу. Преступив одни
священные законы Гильдии, с какой стати он захочет исполнять другие? Зато у
меня мало шансов уцелеть в гуще схватки. Весь огонь будет сосредоточен на мне,
лучшие из лучших бойцы
вольников
будут брошены против моего авангарда.
Я связался с аэродромом, где отряд Кирилла Корина охранял захваченные нами
летательные аппараты. (В те дни я поручал Кириллу самые ответственные задания,
и всякий раз он выполнял их блестяще.) Меня интересовали не авиабомбы, а
десантные планеры. Пока мои кедринцы, неся потери, будут штурмовать парадный
вход, я с дюжиной лучших бойцов-добровольцев проникну в здание с крыши. Нам
удалось раздобыть подробный план чердака. Пробравшись по его закоулкам, мы с
тыла нанесем разящий удар в самое сердце обороны.
Да, по сути, я снова приносил в жертву своих земляков. Они будут отвлекать
внимание
вольников
, сковывать их лучшие силы, а судьба операции в это время
решится в другом месте. Только одним я мог искупить свою вину: и я тоже пошел
на верную смерть. Меня опять пытались отговорить, но тут уж коса нашла на
камень. Ведь я имел достойного преемника, который сумеет грамотно завершить
операцию.
Могучий четырехмоторный аэроплан, который пилотировал армейский летчик с
приставленным к виску пистолетом, вел на буксире наш планер. Затем, отцепившись
от аэроплана, планер беззвучно полетел над центром города. Мы должны были не
промахнуться мимо крыши Блямбы и не врезаться при этом в одну из ее островерхих
башен и радиоантенн. За штурвалом планера сидел лучший пилот Кедрина, ученик и
помощник отца, мой верный боевой друг — Кирилл Корин. И я был уверен: уж он-то
доставит отряд к цели, как бы сильно ни сносил нас ураган.
Планер продолжал снижаться. Временами бешеные порывы ветра поддавали ему в
днище, останавливая спуск и даже подкидывая его вверх, швыряли в стороны,
норовя сбить с курса. В любую минуту ураган мог бросить планер в пике —
прямиком на острие антенны или шпиля, венчавшего башню. Нас так мотало в
салоне, било о стены и потолок, что даже самых крепких бойцов начала трепать
морская болезнь. Крылья и хвост планера душераздирающе скрипели, и казалось,
они вот-вот отвалятся. Черт меня дернул второй раз в жизни подняться в
воздух!..
Над Блямбой полоскался на ветру точно такой же, как у нас, черно-белый
стяг Гильдии. Засевшие на крыше стрелки били по перебегающим через площадь
охотникам. Таежные и-чу двигались парами. Бросок, перекат, выстрел по Блям-бе —
и снова бросок. Вычерчивая площадь зигзагами, два десятка бойцов привлекли на
себя огонь сотни
вольников
.
Кирилл Корин нацелил наш летающий гроб на площадку меж двух островерхих
башен, где в случае большой войны должна была разместиться зенитная батарея. Но
тут ветер отшвырнул планер влево, чуть не размазав нас об одну из башен. Корин
чудом сумел спасти машину, пустив в ход наш единственный реактивный ускоритель.
Струя пламени вырвалась из-под днища, и планер скакнул, пройдя в аршине от
шпиля, затем клюнул носом, едва не врезавшись в узорную
беседку
, венчавшую
вентиляционный ход.
Планер сделал виток над площадью, чиркнув левой плоскостью по головам
вздыбленных лошадей парадной квадриги, венчавшей Триумфальную арку.
Развернувшись, он оседлал воздушную струю и пошел на второй заход. Блямба
надвигалась на нас темной громадой. Мы оказались ниже ската ее крыши и теперь
неизбежно врежемся в стену.
— Слишком низко! — крикнул я в отчаянии.
Корин, не отрываясь от штурвала, прошипел в ответ:
— Прорвемся!.. — И направил планер прямо в одно из большущих окон
парадного зала, что занимает сразу три этажа — с пятого по седьмой.
В этот миг мне не было страшно. С жизнью я простился, еще садясь в планер
на военном аэродроме. И что бы сейчас ни произошло, это ничего не изменит.
Дальше морга не сошлют.
Планер врезался точно в середину сводчатого окна и, обламывая концы
крыльев, в граде осколков стекла и обломков оконных переплетов влетел в
огромный зал, где размещался отряд перцовских и-чу.
С грохотом рухнув с четырехметровой высоты на паркет и раздавив нескольких
вольников
, наша изувеченная машина проехала до противоположной стены, сметая
людей, оружие и амуницию, и воткнулась носом в стену между портретами Великих
Логиков Джулио Ванини и Джордано Бруно.
По счастью, никого из нас не покалечило — отделались синяками и ссадинами.
Только Кирилл Корин вывихнул при посадке правую ногу. Наши охотники,
воспользовавшись растерянностью перцовцев, начали выпрыгивать из разбитого
планера. Бойцы забросали
вольников
гранатами и веером ринулись вперед,
устилая зал трупами врагов. Я прикрывал их огнем моего родного
дыродела
,
высунув ствол в иллюминатор.
Очереди разрезали зал свинцовыми потоками и схлестывались в воздухе.
Рикошеты от кирпичных сводов разили своих и чужих, от них негде было укрыться.
Издырявленная туша планера не могла служить защитой ни нападавшим, ни
защитникам штаб-квартиры.
Тут и там возникали короткие, яростные рукопашные схватки. Победившие в
них делали несколько бросков вперед и тотчас залегали под градом пуль. Иногда
оба дерущихся падали на дубовый паркет, изрешеченные одной очередью.
Кирилл Корин занял удобную позицию, укрывшись за бруствером из нескольких
мертвых тел, и из снайперской винтовки одного за другим отстреливал вражеских
командиров и пулеметчиков.
Выбравшись из планера, я метался по залу, лупя из
дыродела
. Кольчуга,
надетая под гимнастерку, была промята в дюжине мест, но я не замечал боли. Я
видел только мелькающие вражеские фигуры, высунувшиеся из укрытий головы,
взметнувшиеся руки с гранатами.
Своих я определял по белым повязкам на рукавах, хотя где гарантия, что в
горячке боя я успею разглядеть эту полоску — порой вымазанную в крови,
сбившуюся, скрутившуюся в жгут. А если она и вовсе спала с руки? Или рука не
видна?..
Я давил на спуск, пулемет бился в моих руках, дергая раскаленным стволом и
плюясь стреляными гильзами. Он словно превратился в живое существо — он жил
своей собственной жизнью, которая была чья-то смерть. Он не желал умолкать,
даже когда я переставал жать на спуско-вой крючок.
Поначалу преимущество было на нашей стороне — внезапность нападения,
бешеный натиск, плотность огня. Противник на время потерял управление. Но нас
было слишком мало, чтобы решить судьбу боя в считанные минуты. Четырнадцать —
против сотни. Зал, заваленный ящиками с патронами и консервами, скатками
шинелей, кипами свернутой формы, грудами сапог, а теперь еще телами убитых и
раненых, оказался той сильно пересеченной местностью, в которой завязла наша
атака.
Все встало на свои места: уцелевшие перцовцы пришли в себя, разобрались,
кто где, получили подмогу из глубин Блямбы и дали нам отпор. Их пули все чаще
находили свою цель. Один за другим падали мои поверженные товарищи. Ранен был
почти каждый. И вот мы залегли, прижатые к полу огнем. Этот чертов зал, ставший
полем битвы и, казалось, принесший нам победу, обернулся для нас ловушкой и
теперь грозил превратиться в нашу братскую могилу.
Я укрылся за пирамидой армейских касок с низкими гребнями — явно из
стратегических запасов времен Мировой войны. Попадавшие в них пули производили
ни с чем не сравнимое звяканье и грохот. Куча постепенно расползалась и
проседала, но была еще достаточно высока. Я не знал, на что решиться. Задача не
выполнена — мы не смогли прорваться в апартаменты Воеводы и убить его. Не
сумели мы и внести смятение в ряды
вольников
и помочь штурмующим Блямбу
отрядам. Что делать дальше? Отстреливаться и через несколько минут полечь всем
до единого? Сдаться на милость победителя? Ни то ни другое меня не устраивало.
Кирилл Корин подобрался ко мне, каким-то чудом уцелев под беглым огнем
нескольких вражеских стрелков. На его левом рукаве расплывалось свежее красное
пятно, а из-под шапки седых волос стекала густая темно-малиновая струйка. Пуля
прошла по касательной, срезав ему кусочек скальпа.
Я быстро наложил Корину повязки. Обессиленно распластавшись на паркете под
прикрытием груды касок, он очухивался. Грудь ходила ходуном, гимнастерка была
насквозь пропитана потом.
Огонь ненадолго стих. Наверное, противник собирался с силами, чтобы
перейти в контратаку и покончить с нами. Есть время помолиться, поцеловать
фотографию родных, пересчитать оставшиеся патроны, продышаться как следует и
прочитать самозаговор, возвращая себе достойное и-чу спокойствие, — словом,
приготовиться встретить смерть с честью.
Но вместо того чтобы заняться этими важными делами, я лежал и думал:
Слишком много славных и-чу встали под знамена „вольников". Почему они с такой
легкостью преступили наши святые заповеди? Быть может, они знают нечто, о чем
мы и не догадываемся? Тогда Почему Воевода не посвятил меня в этот секрет, не
попытался перетянуть на свою сторону? Или причина всему — грандиозный заговор
некой третьей силы? Нас искусно стравили, и мы, убивая друг друга, свято верим
в собственную правоту
.
— Тебе надо вырваться отсюда. Мы прикроем,— проговорил Кирилл Корин.— Ты
нужен Гильдии. Здесь — бесполезная смерть. Там — долгая борьба.
— А ты?
— Мне не уйти. Остальным тоже. Если уж подыхать, так с пользой. В одиночку
у тебя есть шанс. Главное — вырваться из зала. Снимешь повязку и затеряешься
среди защитников. Вдруг повезет?
— Никуда я не пойду.
— Пойдешь как миленький. — Корин вытащил из кармана
бульдог
.
— Стреляй.
Но он и не думал наводить на меня револьвер, а приставил дуло к
собственному виску. И сказал вкрадчиво:
— Ты веришь моему честному слову?
— Не вздумай!
— Клянусь: если ты не пойдешь...
— Черт с тобой! — сдался я.
Он вымазал мне лицо собственной кровью, сочащейся сквозь повязку на руке.
— Так будет труднее узнать.
Он свистнул особенным образом — трижды коротко и один раз длинно. Наши
открыли бешеный огонь. Корин тоже стрелял из снайперской винтовки — по одному
ему ведомым целям.
Вольники
дружно отвечали. Пули решетили стены и разбитый
остов планера, барабанили по скрывавшей нас с Кириллом груде касок. Пробитые
каски подскакивали и, кувыркаясь, катились вниз.
А, я, сжимая в обеих руках по маузеру с полными обоймами,
перебежками-перекатами — от одного укрытия к другому — ринулся к дверям зала.
Стрелял редко — лишь когда кто-нибудь высовывался, чтобы выстрелить в меня, или
бросался наперехват. Чаще в упор. И без промаха.
Заветная дверь все ближе. Еще один ринувшийся навстречу перцовец —
выстрел. Тень слева, взмах меча — выстрел... Лезвие проходит в вершке от шеи.
Вижу движение за грудой ящиков у самого выхода. Выстрел, выстрел, выстрел...
Бью с обеих рук, пытаясь достать изготовившегося к стрельбе пулеметчика. Мимо!
Выстрел, выстрел, выстрел... Пулеметный ствол дергается вверх, и очередь уходит
в потолок. Прыгаю через баррикаду и кубарем выкатываюсь в коридор. А в зале все
так же гремят выстрелы.
Поблизости ни души, а на повороте коридора двое
вольников
установили
станкач и залегли. Того гляди, сыпанут пулями — от стены к стене.
— Чего ждете?! — со злостью кричу я. — Где подмога?! — И сломя голову
несусь в сторону парадной лестницы, жду очереди в спину. Пулемет молчит.
Итак, я остался один. Сорвав с рукава повязку и вырвавшись из зала, я стал
неотличим от
вольников
: форма та же самая, лицо перемазано кровью. Я несся по
длинному и широкому коридору штаб-квартиры и, словно оглохнув от разрыва
гранаты, во всю глотку орал бегущим навстречу бойцам:
— Где Шульгин?!
Чаще всего
вольники
бросали мне:
— Не знаю! — и устремлялись дальше.
Иногда мне отвечали, мол, видели его там-то и там-то. Я менял направление,
переспрашивая на бегу у встречных. И вскоре выяснял, что Назар Шульгин совсем в
другом месте. Я бежал туда.
Раза два меня узнали — но, видно, не поверили своим глазам, а в кутерьме
некогда было разбираться. Я же делал вид, будто впервые вижу этих и-чу.
Я мчался по коридорам, птицей взлетал и вприпрыжку сбегал по лестницам,
пригибаясь одолевал простреливаемые с улицы залы. Огромное здание Блямбы
представляло собой восьмерку, выписанную вокруг двух внутренних
дворов-колодцев. И я успел вычертить две такие восьмерки по ходу своих
безрезультатных поисков. Воевода был неуловим.
Дважды рядом со мной падали подстреленные
вольники
. Взрыв выпущенного из
бомбомета снаряда разметал паркетины и доски в трех шагах впереди меня, и
тяжело нагруженный цинками боец с криком провалился меж перекрытий.
А потом перцовский Воевода Андрей Хржанский увидел меня на одной из
лестниц — пролетом выше, — замер на мгновение и тотчас закричал, перекрыв треск
пулеметных очередей:
— Это Пришвин! Держи его!
Кто-то озирался, не понимая, о ком идет речь. Кто-то вскинул винтовку и
начал стрелять в мелькнувшую на другом этаже фигуру, приняв ее за этого самого
Пришвина. Кто-то кинулся мне навстречу, на ходу расстегивая кобуру.
Я взмахнул мечом. Со свистом лезвие прорезало воздух, отрубив моему
противнику кисть руки вместе с нацеленным на меня револьвером. Многие нынешние
бойцы недооценивают холодное оружие. Сегодня мне еще неоднократно предстояло в
этом убедиться.
Вольник
, держась за культю, валился на ступени.
Отвоевался, парень,—
мелькнула мысль где-то на третьем уровне сознания.— Повезло...
И спустя
мгновение я кубарем катился вниз по ступеням, а позади автоматная очередь
выбивала дробь на розовом мраморе.
Отчаянно размахнувшись, я бросил финку. Стоящий на лестничной площадке
стрелок вставлял в автомат новый рожок и прозевал мое движение. Финка
воткнулась ему в кадык. Он взмахнул руками, выронил
петров
на ступени,
повалился назад, обрушив огромную фарфоровую вазу династии Тан.
Я пружинно вскочил на ноги и ринулся вверх по лестнице. К
петрову
уже
тянулась рука молодого парня в офицерской форме, но без ремней и погон, который
по-мальчишески съехал по перилам. Он должен был первым схватить автомат. И
все-таки первым был я.
Вольник
пока не умел ускоряться.
Мы замерли, уставившись друг на друга. Но я-то был с
петровым
, а
парнишка — без ничего.
Он был высокий, стройный, белобрысый, веснушчатый, с высоким лбом и
ошеломленным взглядом серых глаз. Мне было жаль его убивать, но и позволить
уйти я не мог. Когда он понял, сейчас я выстрелю, румянец схлынул со щек,
сменившись зеленоватой бледностью. Я подпрыгнул и, резко взмахнув в воздухе
ногой, кончиком сапога коснулся точки на его лице, известной всем обученным
и-чу. Парень придет в себя через пару часов.
Здесь слишком много сопляков, которые не знают моих приемов. А ведь они
тоже называют себя Истребителями Чудовищ. Значит, я схлестнулся с ускоренным
выпуском и-чу — штамповкой военного времени. Что-то вроде трехмесячных курсов
прапорщиков времен Мировой войны.
Выходит, очень спешил Воевода, решил взять не умением, а числом. Дохлый
номер...
Я начал стрелять в коридоре третьего этажа. Бил одиночными — берег
патроны. В ответ мне палили челрвек пять или шесть, стремительно (как им
казалось) высовывая из дверей головы и руки с револьверами и автоматами. Я
целил в кисть или запястье — не в лоб же стрелять этим мальчишкам. И скоро в
коридоре скрипело зубами, стонало от боли и обиды целое отделение одноруких
юнцов. Где же их командиры? Где Шульгин, черт его дери?!
Пройдя отрезок коридора, как нож — теплое масло, я оказался в просторном
холле. Позади скрипели и хлопали на ветру раскрытые двери, корчились на полу
раненые. А здесь были пальмы в кадках по углам, высоченные стрельчатые окна,
зеркально натертый дубовый паркет. Как будто и нет никакой войны. Недоставало
только вальсирующих пар в бальных нарядах или увешанных орденами чинов, занятых
изобильным фуршетом.
Командиры возникли передо мной мгновенно — я едва уловил молниеносное
движение по коридору. И вот они совсем рядом. Это был совсем другой уровень,
это был класс. К тому же их оказалось двое. Боюсь, не потяну...
— Зачем пожаловал? — осведомился первый, скинув с плеч парадный китель с
аксельбантами. — Смерти ищешь?
Это был Тимур Гаров. Горбоносый, смуглый, с огромными черными глазами
навыкате — похожий на легендарного горского князя Аджибея. Один из лучших
фехтовальщиков Гильдии, блестящий специалист по ядам и противоядиям. И вот он
здесь — среди
вольников
, а значит, мой смертельный враг.
— Чего вы ждали? — вопросом на вопрос ответил я. — Детей не жалко?
— Опоздали малость,— буркнул второй, Игнат Мостовой, еще один и-чу из
старой команды моего отца. Он тоже остался в одной рубахе — приготовился к
схватке. — Зато ты очень спешил...
Фигура Геркулеса. Медвежьей силы и скорости человек — чемпион губернии по
рукопашному бою и вольной борьбе. Прямой, честный до неправдоподобия, а
главное, наидобрейший. Много лет он вел начальные классы в каменской школе
и-чу, и всякий раз ученики с первого дня буквально влюблялись в него. Как он
оказался в этой компании - ума не приложу.
Дело нечисто, — обожгло меня до самого нутра. — Нечисто дело!
Кос-мо-се!!! Как остановить?! Как, пока не поздно?!
И тут я совершил поступок,
не отрывая глаз от блистающих в свете люстр обнаженных клинков, я швырнул на
пол свой обагренный кровью меч и сказал:
— Подождите, ребята. Вникните в мои слова. Нас предали.
Я использовал специальную интонацию, которой Истребителей Чудовищ обучают
в Академии. Они обязаны были меня выслушать.
Меч еще долго звенел у меня под ногами. Мы трое молчали. Я закаменел в
ожидании разящего удара. Лица у и-чу были сосредоточенные, они проверяли меня.
Но я не врал, даже на золотник не хитрил, и это было легко обнаружить.
Гаров и Мостовой отмякли.
— Мы слушаем,— ответил за двоих Игнат. Оба кинули мечи обратно в ножны. —
Что ты имеешь в виду?
Сердце мое забилось снова. Надо было спешить — ворвется сюда кто-нибудь и
начнет стрелять-рубить, а уж потом мозговать ситуацию. И я заговорил, спеша и
потому спотыкаясь:
— Назар не мог по своей воле... стравить и-чу. Я уверен. Кто бы ни победил
в войне... Гильдия ослабнет десятикратно. Назар — не предатель. Назар — под
контролем.
— Что ты несешь?! — поразился Мостовой. А Гаров, судя по выражению лица,
все понял.
— Его сознанием завладели. — Я перестал спотыкаться. — Губернский Воевода
— пост высокий, но не гарантирует безопасности. Пяток младших логиков, вместе
войдя в транс, способны крепко его прижать. Я знаю такие случаи. Отец
рассказывал...
Мостовой не верил, и я продолжал, хотя любая секунда могла оказаться для
меня последней.
— Великий Логик фон Манштейн попал под контроль белого мага Циссимуса,
которого наняло семейство речных певунов. Ему обещали философский камень, и
Циссимус нарушил священную клятву. С помощью чар соблазнил жену Манштейна, и
она, околдованная, выдала ему тайное имя мужа.
— Некогда болтать! — рявкнул Тимур Гаров. — Сами все выясним. Нужно
объявить перемирие. А потом...
Он не договорил. Раздирая надвое мир, оглушительно хлопнул выстрел, и
Тимур ничком повалился на зеркальный паркет.
— Не стрелять!!! — истошный крик вырвался из меня, ободрав горло.— Не
стреля-ять!!!
Стрелок меня не слышал. Я хотел сунуться под назначенную Игнату Мостовому
пулю. Не успел. Игнат покачнулся, приняв грудью порцию свинца, но удержался на
ногах.
— Разбе... — Вторая пуля попала в лоб.
Он обрушился на паркет, казалось содрогнув всю залитую кровью Блямбу. Я
увидел стрелка, показавшегося из-за угла стены, и цапнул свой лежащий на полу
меч. Я взмахнул рукой сколь есть силы, швырнув меч в стрелка. Клинок полетел,
вращаясь, как пропеллер.
Стрелок с лицом, закрытым черной, с прорезями для глаз шерстяной шапочкой,
одетый в спецкостюм скрадывания, не ожидал моего броска и успел только вскинуть
карабин, защищая грудную клетку. Клинок прошел ниже приклада и, вонзившись в
живот, рассек позвоночник. Подкосились ноги, и стрелок без единого звука осел
на пол.
Рядом никого не было. Вдалеке, в начале коридора, шла яростная рубка. Я
еще не знал, что это ворвавшиеся в здание алтайцы расправляются с ротой
курсантов и-чу.
Подскочив к убитому, я сорвал с него черную шапочку. Длинные русые волосы
хлынули из-под нее как вода. Ох! Дрожащей рукой я убрал упавшие пряди с лица. И
мне вдруг показалось, что я предчувствовал этот кошмар. Господи! Господи!..
На меня смотрела Сельма. Она была еще жива, но не могла шевельнуться.
Такой красивой я ее никогда не видал. А ведь утром сестра выглядела постаревшей
лет на пятнадцать — потухший взор, бледное, синеватое лицо, черные круги под
глазами, морщины у рта и глаз...
— Зачем? — спросили мои губы, не шевельнувшись. — Зачем ты стреляла?
— Зачем? — спросили ее глаза, и две слезинки выкатились из их уголков к
крыльям носа. — Зачем ты меня убил?
Я не знал, что ответить, но и молчать не было сил. Я опустился на колени,
продолжая безмолвный диалог:
— Почему вы так жестоки?
— Я любила его.
Тридцатилетняя Сельма, старшая из моих сестер, уже отчаялась устроить свою
судьбу. Встреча с Ладиславом Мадьяром в одночасье все изменила.
История их отчаянной любви была коротка. Ладислава зарубили вчера в
полночь, на пороге снятого им в Каменске дома. Неизвестно кто. И наша Сельма,
обнимая окровавленное тело своего мужа, глядела вдаль и что
...Закладка в соц.сетях
