Жанр: Фантастика
Башня шутов (сага о рейневане 1)
... - Мы об этом подумаем, - пообещал Шарлей. - А пока... А ну, слезай с коня.
Рейневан послушался. Он знал, чего ожидать. И не ошибся.
- Рейневан из Белявы, - проговорил Шарлей благородно и торжественно. -
Повторяй за мной: "Я дурак!"
- Я дурак...
- Громче!
- Я дурак, - узнавали заселяющие округу и просыпающиеся в эту пору Божьи
семьи: полевые мыши, лягушки, жерлянки, куропатки, овсянки и кукушки, а также
мухоловки, сосновые клесты и пятнистые саламандры.
- Я дурак, - повторял вслед за Шарлеем Рейневан. - Я патентованный дурак,
глупец, кретин, идиот и шут, стоящий того, чтобы меня заключили в NARRENTURM! Что
бы я ни придумал, оказывается пределом глупости, что бы я ни сделал, превышает эти
пределы, - разбегалась по мокрым лугам утренняя литания, - к величайшему и
совершенно не заслуженному мною счастью, у меня есть друзья, которые не привыкли
оставлять меня в беде. У меня есть друзья, на которых я всегда могу положиться и
рассчитывать на них, ибо дружба...
Солнце поднялось выше и залило золотым светом поля.
- Дружба - это штука изумительная и громадная!
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ,
в которой наши герои попадают в Зембицах на очень европейский рыцарский
турнир. Для Рейневана же контакт с Европой оборачивается крупным разочарованием.
И не только крупным, но и болезненным
Зембицы были уже так близко, что они могли любоваться внушительными стенами и
башнями, выглядывавшими во всей своей красе по-над поросшими лесом холмами.
Вокруг крыши пригородных домишек, на полях и лугах трудились земледельцы, над
самой землей стелился грязно-коричневый дым от сжигаемых сорняков. Пастбища были
заполнены овцами, луга над прудами белели от полчищ гусей. Вышагивали нагруженные
корзинами селяне, важно ступали откормленные волы, тарахтели набитые сеном и
овощами телеги. Словом, куда ни глянь, всюду были видны признаки благосостояния.
- Приятная страна, - оценил Самсон Медок. - Работящий край, живущий в
достатке.
- И по закону. - Шарлей указал на шубеницу, прогибающуюся под тяжестью
повешенных. Рядом, к радости ворон, несколько трупов гнили на кольях, белели кости на
колесах.
- Предивно! - захохотал демерит. - Видать, тут и впрямь право правом правится,
а справедливость - справедливостью.
- Где ты видишь справедливость?
- А вон тут.
- Ага.
- Отсюда также, - продолжал болтать Шарлей, - и достаток, который ты,
Самсон, только что изволил заметить. Воистину такие места надлежит посещать в более
разумных целях, нежели наши. К примеру, чтобы одурачить, надуть и объегорить какогонибудь
хорошо устроившегося обывателя, а это было бы нетрудно, поскольку
благосостояние прямо-таки само в руки идет тысячам зазнаек, фрайеров, наивняков и
дурней. А мы едем, чтобы... А, да что говорить...
Рейневан не прокомментировал ни единым словом. Ему не хотелось. Он подобные
речи выслушивал уже не один день. Они выехали из-за пригорка.
- Иисусе Христе, - просопел Рейневан. - Ну народу! Что там такое?
Шарлей придержал коня, приподнялся на стременах.
- Турнир, - угадал он почти сразу. - Это турнир, дорогие господа. Torneamentum.
Какой нынче день? Кто-нибудь помнит?
- Восьмой, - посчитал на пальцах Самсон. - Mensis Septembris* [Сентябрь месяц
(лат.).], натурально!
- О! - Шарлей искоса взглянул на него. - Так у вас в потустороннем мире точно
такой же календарь?
- В принципе да. - Самсон не прореагировал на зацепку. - Ты спрашивал о дате,
я ответил. Желаешь еще что-нибудь? Каких-то более подробных сведений? Сегодня
праздник Рождества Девы Марии, Nativitas Mariae.
- Значит, - констатировал Шарлей, - турнир проводят именно по этому случаю.
Вперед, господа!
Пригородные луга были заполнены людьми, стояли также временные трибуны для
зрителей высшего ранга, обитые цветным сукном, декорированные гирляндами, лентами,
пястовскими знаменами и гербовыми щитами рыцарства. Около трибун расположились
ларьки ремесленников и палатки продавцов пищи, реликвий и сувениров, а надо всем
этим полоскалась феерия разноцветных флагов, хоругвей, прапорчиков и конфолонов*. [В
средневековой Италии - флаг в виде прямоугольника, подвешенного короткой стороной
и вырезанного треугольником по противоположной.]
Над гулом толпы то и дело вздымался медный голос труб и сурм*. [Боевая труба
(устар.).]
Происходящее в принципе, никого не должно было удивлять. Зембицкий князь Ян
наряду с несколькими другими князьями и вельможами входил в силезский "Руденбанд",
члены которого были обязаны выступать на турнирах никак не реже раза в год. Однако в
отличие от большинства князей, участвовавших в дорогостоящем мероприятии в общемто
неохотно и нерегулярно, Ян из Зембиц устраивал турниры довольно часто. Княжество,
в принципе очень небольшое, было к тому же малодоходным, как знать, не самым ли
бедным в этом смысле во всей Силезии. Несмотря на это, князь Ян тужился и пыжился.
Задолжал евреям, продал все, что мог продать, сдал в аренду все, что мог сдать. От
разорения его спас брак на Эльжбете Мельштынской, очень богатой вдове краковского
Спытка. Княгиня Эльжбета, пока была жива, немного сдерживала супруга и его широкие
жесты, но после ее смерти князь с удвоенной энергией принялся транжирить наследство.
В Зембицах опять возобновились турниры, разгульные пиры и помпезные охоты.
Снова загремели трубы, разоралась толпа. Рейневан с друзьями были уже настолько
близко, чтобы хорошо видеть ристалище - классическое, длиной в полтораста и шириной
в сто шагов, обнесенное двойной изгородью из бревен, по внешней стороне особенно
солидной, способной выдержать напор тлущи*. [Чернь, толпа (устар.).] Внутри арены
установили барьер, вдоль которого в этот момент, наклонив копья, мчались друг на друга
двое рыцарей. Толпа ревела, свистела и била в ладоши..
- Турнир, - оценил Шарлей, - hast lidium* [Стычка копейщиков.], который мы
наблюдаем, облегчит нашу задачу. Сюда сбежался весь город. Гляньте, о, там даже на
деревья забрались. Могу поспорить, Рейневан, что твою любимую никто не стережет.
Слезем с коней, чтобы не бросаться в глаза, обойдем стороной эту шумную ярмарку,
смешаемся с селянами и войдем в город. Veni, vldi, vici!* [Пришел, увидел, победил! -
изречение Юлия Цезаря (лат.).]
- Прежде чем следовать за Цезарем, - покачал головой Самсон Медок, - неплохо
бы проверить, нет ли случайно среди турнирных зрителей любимой Рейневана. Если
собрался весь город, может, и она здесь?
- А что Адели, - слез с коня Рейневан, - делать в такой компании? Напоминаю:
ее здесь держат в заточении. А арестантов на турниры не приглашают.
- Оно, конечно, так, но что мешает проверить? Рейневан пожал плечами.
- Ну, пошли дальше.
Пришлось идти осторожно, чтобы не вляпаться в кучу. Окрестные рощицы
превратились, как и при каждом турнире, в общественное отхожее место. Зембицы
насчитывали около пяти тысяч жителей, турнир мог привлечь не только горожан, но и
гостей, что в сумме было приблизительно что-нибудь около пяти с половиной тысяч
человек. Похоже, каждый из них побывал в кустах по меньшей мере дважды, чтобы
облегчиться, освободиться от накопившейся влаги и выбросить недоеденный бублик.
Смердило так, что аж глаза слезились. Было ясно - это не первый день турнира.
Запели трубы, толпа опять завопила в один голос. На сей раз Рейневан с друзьями
были уже настолько близко, чтобы сначала услышать треск ломающихся копий и грохот
столкновения очередных соперников.
- Видный турнир, - оценил Самсон Медок. - Видный и богатый.
- Как всегда у князя Яна.
Мимо них прошел крепкий паренек, сопровождающий в кусты пригожую, румяную
и огненную красавицу. Рейневан с симпатией взглянул на пару, всей душой желая им
отыскать местечко поуютнее и по возможности свободное от ароматящих куч
человеческого дерьма. Мысли его немного замутила настырная картинка того, чем сейчас
парочка занимается в кустах, в промежности приятно защекотало. "Ничего, - подумал
он, - ничего. Меня от подобных радостей с Аделью тоже отделяют лишь минуты".
- Туда. - Шарлей со свойственным ему чутьем повел их меж домиками кузнецов и
оружейников. - Привяжите лошадей здесь к изгороди. И пошли сюда, тут свободнее.
- Попытаемся подойти поближе к трибуне, - сказал Рейневан. - Если Адель
здесь, то...
Его слова заглушили фанфары.
- Aux honneurs, seigneurs chevaliers el escuiers!* [С честью, господа рыцари и
оруженосцы! (фр.)] - громко крикнул маршал герольдов, когда фанфары умолкли. -
Aux honneurs! Aux honneurs!
Девизом князя Яна была современность. И европейскость. Выделяясь в этом даже
среди силезских Пястов, зембицкий князь маялся комплексом провинциала оттого, что его
княжество лежит на перифериях цивилизации и культуры, на рубеже, за которым уже нет
ничего, только Польша и Литва. Князь тяжело это переживал и прямо-таки болезненно
тянулся к Европе. Для окружающих это порой бывало весьма обременительно.
- Aux honneurs! - кричал по-европейски маршал герольдов, одетый в желтый
табарт* [Просторный кафтан с гербом феодала, который носили герольды.] с большим
черным пястовским орлом. - Aux honneurs! Laissez les aller!* [Начинайте! (фр.)]
Разумеется, маршал, старый добрый немецкий Marschall, у князя Яна именовался поевропейски
Roy d'armes* [Король герольдов (фр.).], ему помогали герольды -
европейские персевансы, а гонки с копьями через ограду, старый добрый Stechen uber
Schrnken, назывались культурно и европейско: la juste*. [Турнир на копьях (фр.).]
Рыцари вложили копья в токи* [Упоры на латах для копий.] и с грохотом копыт
бросились вдоль барьера. Один, судя по девизам на попоне, изображающим вершину горы
над красно-серебряной шашечницей, был из рода Гобергов. Второй был поляком, о чем
свидетельствовал герб Елита на щите и козел в гербе модно зарешеченного турнирного
шлема.
Европейский турнир князя Яна привлекал множество гостей и из Силезии, и из
зарубежья. Пространство между изгородями и специально огороженную площадь
заполняли сказочно расцвеченные рыцари и гермки, в том числе представители самых
видных силезских родов. На щитах, конских попонах, лентнерах и вапенроках
красовались оленьи рога Биберштайнов, бараньи головы Хаугвицей, золотые пряжки
Зедлицей, турьи головы Цеттрицев, шашечницы Боршнитцев, скрещенные ключи
Эхтерицев, рыбы Сейдлицев, болты Бользов и карточные буби Квасов. Словно этого было
недостаточно, там и тут виднелись чешские и моравские эмблемы и девизы - остжевья
панов из Липы и Лихтенбурга, одживонсы* [Гербовый знак в виде оторванного уса.]
панов из Краваржа, Дубе и Бехини, багры Мировских, лилии Эвольских. Не было
недостатка и в поляках - Староконей, Авданьцев, Долив, Ястжембцев и Лодзьцев.
Поддерживаемые могучими руками Самсона Медка Рейневан и Шарлей взобрались
на угол, а потом на крышу дома кузнеца. Оттуда Рейневан внимательно исследовал уже
близко расположенную трибуну. Начал с конца, с менее значительных личностей. Это
была ошибка.
- О Господи! - очень громко вздохнул он. - Там Адель. Там, клянусь душой. На
трибуне!
- Которая?
- Та, что в зеленом платье... Под балдахином... Рядом...
- Рядом с самим князем Яном, - не упустил возможности Шарлей. - И верно,
красавица. Ну что ж, Рейневан, поздравляю с отменным вкусом. Поздравить со знанием
женской души не могу. Подтверждается, ох подтверждается мое мнение. Напрасно мы
ввязались в зембицкую одиссею.
- Это не так, - сам себя заверил Рейневан. - Это не может быть так... Она... Она...
узница.
- Чья, давай подумаем? - Шарлей прикрыл глаза ладонью. - Рядом с князем
сидит Ян фон Биберштайн, владелец замка Столец. За Биберштайном - незнакомая мне
дама в годах.
- Эвфемия, старшая сестра князя, - узнал Рейневан. - За ней... Неужто Болько
Волошек?
- Наследник Глогувки, сын опольского князя. - Шарлей, как обычно, оказался на
высоте. - Рядом с Волошеком сидит клодский староста, господин Пута из Частоловиц с
женой Анной из Колдицев. Дальше сидят Кильян Хаугвиц и его супруга Людгарда, затем
- старый Герман Цеттриц, дальше Янко из Хотемиц, владелец замка Ксенж. Он как раз
встает и аплодирует Гоче Шаффу из Грайфенштайна. Пожалуй, с женой. Рядом с ней
сидит Миколай Зейдлиц из Альтенау, одмуховский староста, около него Гунцель Свинка
из Свин, далее кто-то с тремя рыбами на красном поле, а значит, Зейдлиц или Кужбах. А с
другой стороны вижу Оттона фон Боршнитца, дальше кого-то из Бишофштайнов, затем
Бертольда Апольду, чесника из Шенау. Потом идут Лотар Герсдорф и Хартунг фон Клюке
- оба лужичане. На нижней скамье сидят, если мне зрение не изменяет, Борута из
Венцемежиц и Секиль Рейхенбах, хозяин Тепловод... Нет, Рейневан, я не вижу никого, кто
мог бы походить на стражника твоей Адели.
- Там дальше, - воскликнул Рейневан, - сидит Тристрам фон Рахенау,
родственник Стерчей. Как и Барут, тот, что с туром в гербе. А там... Ох! Псякрев! Не
может быть!
Если б не то, что Шарлей крепко схватил его за плечо, Рейневан непременно
свалился бы с крыши.
- Это кто же, - спросил он холодно, - так тряхнул тебя? Вижу, твои
вытаращенные глаза прилипли к деве со светлыми волосами. К той, за которой ухаживает
юный фон Догна и какой-то польский Равич. Ты ее знаешь? Кто она такая?
- Николетта, - тихо сказал Рейневан. - Николетта Светловолосая.
План, казалось бы, гениальный по простоте и дерзости, не сработал, мероприятие
провалилось по всему фронту. Шарлей это предвидел, но Рейневана удержать не удалось.
К тылам турнирной трибуны прилегали наспех сколоченные конструкции из столбов
и лесов, обернутые полотном. Зрители - во всяком случае, те, что поблагороднее и с
положением, - коротали там перерывы, занимая друг друга беседой, флиртуя и
похваляясь одеждой. А также угощались блюдами и напитками. Слуги то и дело таскали
туда бочки, бочонки и бочоночки, носили корзины. Идею прокрасться в кухню, смешаться
со слугами, схватить корзину с булками и отправиться с нею к невесте Рейневан считал
совершенно гениальной. Напрасно.
Ему удалось лишь добраться до тамбура, в котором складывали продукты и из
которого потом уже их разносили пажи. Рейневан, последовательно реализуя свой план,
поставил корзину, незаметно выскользнул из вереницы возвращающихся в кухню слуг и
проскользнул под навес. Потом вытащил стилет, чтобы вырезать в обтягивающем
конструкцию полотне наблюдательную дырку. И тут его схватили.
Обездвижили его несколько пар крепких рук, железная пятерня стиснула горло,
вторая, не менее железная, вырвала стилет. Внутри набитого рыцарями навеса он оказался
гораздо скорее, чем ожидал. Хоть и не совсем так, как рассчитывал.
Его сильно толкнули, он упал, прямо перед глазами увидел модные чижмы*
[Башмаки.] с невероятно длинными носами. Такие чижмы называли poulaines, обувь, хоть
и европейская, пришла вовсе не из Европы, а из Польши. Именно такой обувью славились
на весь мир краковские сапожники. Рейневана дернули, он встал. Того, кто его рванул, он
знал в лицо. Это был Тристрам Рахенау. Родственник Стерчей. Его сопровождали
несколько Барутов с черными турами на лентнерах, тоже стерчевых родственников. Хуже
попасть Рейневан не мог.
- Террорист, - представил его Тристрам Рахенау. - Тайный убийца, ваша
светлость, князь. Рейнмар из Белявы.
Окружавшие князя грозно зашептались.
Князь Ян Зембицкий, видный, интересный сорокалетний мужчина, был одет в
черный облегающий justaucorps* [Камзол (фр.).], поверх которого он носил модно
богатую, обшитую соболями бордовую hauppelande*. [Разновидность свободного
длинного плаща, часто с большим меховым воротником.] На шее у князя висела тяжелая
золотая цепь, на голове был модный chaperon turban с опадающей на плечо лирипипой.
Темные волосы князя Яна также были подстрижены по последним новейшим
европейским образцам и модам - "под горшок" вокруг головы, на два пальца выше
ушей, впереди челка, сзади выбриты по самый затылок. Обут князь был в красные
краковские paulaines с модно длинными носами, те самые, которыми Рейневан только что
любовался с уровня пола.
Князь, что Рейневан отметил, чувствуя болезненную спазму горла и диафрагмы,
держал под руку Адель де Стерча в платье наимоднейшего цвета vert d'emeraude*
[Изумрудно-зеленый цвет (фр.).] со шлейфом, с разрезанными рукавами, свисающими до
самой земли, с золотой сеточкой на волосах, со шнурком жемчугов на шее и
соблазнительной грудью, выглядывающей из-под тесного корсета с заманчивым декольте.
Бургундка поглядывала на Рейневана холодными как у змеи глазами.
Князь Ян взял двумя пальцами стилет Рейневана, поданный Тристрамом фон
Рахенау, осмотрел его, потом поднял глаза.
- Подумать только, - проговорил он, - а ведь я не очень верил тому, что тебя
обвиняли в преступлении. В убийстве господина Барта из Карчина и свидницкого купца
Ноймаркта. Не хотел верить. И вот, извольте, тебя ловят с вещественным
доказательством, когда ты пытаешься ударить меня в спину ножом. Неужели ты так меня
ненавидишь? А может, кто-то заплатил? Или ты просто-напросто безумец? А?
- Светлейший князь... Я... Я... не террорист... Правда, я прокрался, но я... Я хотел...
- Ах, князь. - Ян сделал красивой рукой очень княжеский и очень европейский
жест. - Понимаю. Ты пробрался сюда с кинжалом, чтобы передать мне петицию?
- Да! То есть нет... Ваша княжеская милость! Я ни в чем не виноват. Наоборот,
меня самого постигло несчастье! Я жертва, жертва заговора.
- Ну конечно, - надул губы Ян Зембицкий. - Заговор. Так я и знал.
- Да! - воскликнул Рейневан. - Именно так! Стерчи убили моего брата! Зарезали
его.
- Врешь, собачий сын, - проворчал Тристрам Рахенау. - Не гавкай на моих
свояков.
- Стерчи убили Петерлина! - рванулся Рейневан. - Если не собственными
руками, то руками наемных убийц. Кунца Аулока, Сторка, Вальтера де Барби! Мерзавцев,
которые охотятся и за мной! Ваша княжеская милость князь Ян! Петерлин был твоим
вассалом! Я требую правосудия!
- Это я его требую! - крикнул Райхенау. - Я, по праву крови! Этот сукин сын
убил в Олесьнице Никласа Стерчу!
- Правосудия! - выкрикнул один из Барутов, вероятно, Генрик, потому что у
Барутов редко нарекали детей другими именами. - Князь Ян! Кара за это убийство!
- Все это ложь и наговор! - воскликнул Рейневан. - В убийстве повинны Стерчи!
А меня обвиняют, чтобы обелиться самим! И из мести! За любовь, связывающую меня с
Аделью!
Лицо князя Яна изменилось, и Рейневан понял, какую сморозил жуткую глупость.
Видя равнодушное лицо своей возлюбленной, он постепенно, медленно начинал
понимать.
- Адель, - проговорил в абсолютной тишине Ян Зембицкий. - О чем он говорит?
- Лжет, Яничек, - усмехнулась бургундка, - ничто меня с ним не связывает и
никогда не связывало. Правда, он лез ко мне со своими эфектами* [Чувствами (устар.).],
нагло приставал, но ушел несолоно хлебавши, ничего не добившись. Ему не помогла
черная магия, которой он меня опутал.
- Неправда, - с трудом выдавил Рейневан сквозь стиснутое горло. - Все это
неправда! Вранье! Ложь! Адель! Скажи... Ну скажи же, что ты и я...
Адель покачала головой - он так хорошо знал это движение, так она покачивала,
сидя на нем верхом, когда они занимались любовью в любимой позе. Глаза у нее
сверкнули. И этот блеск он знал тоже.
- В Европе, - громко сказала она, осматриваясь кругом, - не могло случиться
ничего подобного. Чтобы грязными намеками оскорбить честь добродетельной дамы. К
тому же на турнире, на котором эту даму только вчера провозгласили La Roine de la
Beaulte et des Amours*. [Королевой красоты и любви (фр.).] В присутствии рыцарей
турнира. И если бы что-то подобное приключилось в Европе, то такой mesdisant*
[Клеветник (фр.).], такой mal-faiteur* [Негодяй (фр.).] ни минуты не оставался бы
безнаказанным.
Тристрам Рахенау сразу же понял намек и с размаху врезал Рейневану кулаком по
шее. Генрик Барут добавил с другой стороны. Видя, что князь Ян не реагирует, а с
каменной физиономией смотрит в сторону, подскочили следующие, среди них кто-то из
Зайдлицев или Курцбахов с рыбами на красном поле. Рейневан получил в глаз, мир исчез
в жуткой вспышке. Он скорчился под градом ударов. Подбежал кто-то еще, Рейневан упал
на колени, получил по плечу турнирной палицей. Заслонил голову, палица крепко ударила
его по пальцам. Потом кто-то хватанул его по почкам, и он упал на землю. Его принялись
пинать, он свернулся клубком, защищая голову и живот.
- Стойте! Довольно! Немедленно прекратить!
Удары и пинки прекратились. Рейневан открыл один глаз.
Спасение пришло с совершенно неожиданной стороны. Его мучителей остановил
грозный, сухой, неприятный голос и приказ худой как щепка немолодой женщины в
черном платье и белой подвике* [Обычно вуаль, иногда плотно охватывающая щеки и
подбородок.] под жестко накрахмаленным точком*. [Дамская шляпка без полей.] Рейневан
знал, кто это. Евфемия, старшая сестра князя Яна, вдова Фредерика графа Оттингена,
после кончины мужа вернувшаяся в родные Зембицы.
- В Европе, которую я знаю, - сказала графиня Евфемия, - лежачих не бьют.
Этого не допустил бы ни один известный мне европейский князь, господин брат мой.
- Он провинился, - начал князь Ян. - Поэтому я...
- Я знаю, в чем он провинился, - сухо прервала его графиня. - Ибо слышала. Я
беру его под свою защиту. Mersi des dames.* [Милосердие дамы, на которое мог
рассчитывать рыцарь, за что-либо наказанный на турнире (фр.).] Ибо льщу себя
надеждой, что знаю европейские турнирные правила не хуже присутствующей здесь
законной супруги рыцаря фон Стерча.
Последние слова были произнесены с таким нажимом и столь ядовито, что князь Ян
опустил глаза и покраснел до самого обритого затылка. Адель глаз не опустила, на ее лице
тщетно было искать хотя бы признаки румянца, а бьющая из глаз ненависть могла
напугать кого угодно. Но не графиню Евфемию. Говорили, что Евфемия очень быстро и
очень умело расправлялась в Швебии с любовницами графа Фридерика. Боялась не она,
боялись ее.
- Господин маршал Боршнитц, - властно кивнула она. - Прошу взять под арест
Рейнемара де Беляу. Ты отвечаешь за него передо мной головой.
- Слушаюсь, ясновельможная госпожа.
- Полегче, сестра, полегче, - обрел голос Ян Зембицкий. - Я знаю,что значит
mersi des dames, но здесь гравамины* [Обвинение (лат.).] касаются весьма серьезного
дела. Слишком тяжелы обвинения против этого юноши. Убийства, черная магия...
- Он будет сидеть в тюрьме, - отрезала Евфемия. - В башне под охраной
господина Боршнитца. Пойдет под суд. Если кто-нибудь его обвинит. Я имею в виду
серьезные обвинения.
- А! - Князь махнул рукой и широким жестом откинул лирипипу на спину. - Ну
его к дьяволу. У меня тут дела поважнее. Продолжайте, господа. Сейчас начнется
бургурт*... [Коллективный бой. По-теперешнему - "стенка на стенку".] Я не стану
портить себе впечатление и бургурта не пропущу. Позволь, Адель. Прежде чем начнется
бой, рыцари должны увидеть на трибуне Королеву красоты и любви.
Бургундка приняла поданную руку, приподняла шлейф. Связанный оруженосцами
Рейневан впился в нее взглядом, рассчитывая на то, что она обернется и глазами или
рукой подаст знак. Надеялся, что все это лишь уловка, игра, фортель, что в
действительности все остается по-прежнему и ничто между ними не изменилось. Он ждал
этого знака до последней минуты.
И не дождался.
Последними покинули навес те, кто на разыгравшуюся сцену смотрел если и не с
гневом, то с удовольствием. Седовласый Герман Цеттлиц, клодский староста Пута из
Частоловиц, и Гоче Шафф - оба с женами в конусовидных ажурных хенниках*
[Средневековый женский головной убор типа конуса-башни (фр.).], сморщенный Лотар
Герсдорф из Лужиц. И Болько Волошек, сын опельского князя, наследник Прудника,
владелец Глогувки. Последний, прежде чем уйти, особенно внимательно из-под
прищуренных век следил за происходящим.
Разгремелись фанфары, громко зааплодировали толпа, герольд выкрикнул свое
laissez les alleru aur honneurs. Начинался бургурт.
- Пошли, - приказал армигер, которому маршал Боршнитц доверил
сопровождение Рейневана. - Не сопротивляйся, парень.
- Не буду. Какая у вас башня?
- Ты впервые? Хе, вижу, что впервые. Приличная. Для башни.
Рейневан старался не оглядываться, чтобы лишним волнением не выдать Шарлея и
Самсона, которые - он был в этом уверен - наблюдают за ним, смешавшись с толпой.
Однако Шарлей был слишком хитрым лисом, чтобы дать себя заметить.
Зато его заметили другие.
Она изменила прическу. Тогда, у Бжега, у нее была толстая коса, теперь же
соломенные, разделенные посередине головы волосы она заплела в две косички,
свернутые на ушах улитками. Лоб охватывал золотой обруч, одета она была в голубое
платье без рукавов, под платьем белая батистовая chemise*. [Рубашка, сорочка (фр.).]
- Светлейшая госпожа. - Армигер кашлянул, почесал голову под шапкой. -
Нельзя... У меня будут неприятности.
- Я хочу, - она смешно закусила губку и топнула немного по-детски, -
обменяться с ним несколькими словами, не больше. Не говори никому, и никаких
неприятностей не будет. А теперь - отвернись. И не прислушивайся.
- Что на этот раз, Алькасин? - спросила она, слегка прищурив голубые глаза. -
За что в путах и под стражей? Осторожней! Если скажешь, что за любовь, я сильно
разгневаюсь.
- И однако, - вздохнул он, - это правда. В общем-то.
- А в деталях?
- Из-за любви и глупости.
- Ого! Ты становишься откровеннее! Но, пожалуйста, поясни.
- Если б не моя глупость, я сейчас был бы в Венгрии.
- Я, - она взглянула ему прямо в глаза, - и без того все узнаю. Все. Каждую
деталь. Но мне не хотелось бы видеть тебя на эшафоте.
- Я рад, что тебя тогда не догнали.
- У них не было шансов.
- Светлая госпожа. - Армигер повернулся, кашлянул в кулак. - Поимейте
милость...
- Бывай, Алькасин...
- Будь здорова, Николетта.
в которой в очередной раз подтверждается старая истина, что уже на кого, на
кого, а на друзей по учебе всегда можно рассчитывать
- Знаешь, Рейневан, - сказал Генрик Хакеборн, - повсюду утверждают, что
причиной всяческих несчастий, служащих с тобой, всего зла и твоей печальной участи
стала французка Адель Стерча.
Рейневан не отреагир
...Закладка в соц.сетях
