Жанр: Фантастика
Башня шутов (сага о рейневане 1)
...сь,
притороченные к перекладинам телеги, князь был доволен, его свита тоже, потому что
обещавшая затянуться охота оказалась совсем недолгой. Рейневан уловил несколько явно
благодарных взглядов - по кортежу уже успело разнестись, что именно благодаря ему
князь урезал охоту и двинулся дальше. Рейневан не без оснований опасался, что
разнестись успело не только это. Уши у него горели. Как же - предмет всеобщего
внимания!
- Все, - буркнул он едущему рядом Бенно Эберсбаху. - Все знают всё...
- Всё, - совсем невесело ответил олесьненский рыцарь. - Но на твое счастье не
все.
- Не понял.
- Дураком прикидываешься, Беляу? - спросил Эберсбах, не повышая голоса. -
Кантнер наверняка прогнал бы тебя, а может, и отослал бы в путах к кастеляну, если б
знал, что в Олесьнице был труп. Да, да, не таращись на меня. Юный Никлас фон Стерча
мертв. Гельфрадовы рога рогами, но убитого брата Стерчи не простят тебе ни за что.
- Пальцем... - сказал, несколько раз глубоко вздохнув, Рейневан. - Никласа я
даже пальцем не тронул. Клянусь.
- Вдобавок, - Эберсбах явно не обратил внимания на клятву, - прекрасная Адель
обвинила тебя в колдовстве. Ты, мол, зачаровал ее и... использовал. Безвольную.
- Даже если то, что ты говоришь, правда, - ответил после недолгого молчания
Рейневан, - то ее заставили так сказать. Под угрозой смерти. Ведь она у них в руках.
- Нет, не в руках, - возразил Эберсбах. - От августинцев, будучи у которых она
публично обвинила тебя в дьявольских кознях, прекрасная Адель сбежала в Лиготу. За
ворота монастыря цистерцианок.
Рейневан облегченно вздохнул.
- Не верю, - повторил он, - в эти наговоры. Она меня любит. А я люблю ее.
- Прекрасно.
- Если б ты знал, как прекрасно.
- Особенно прекрасно, - взглянул ему в глаза Эберсбах, - стало после того, как
обыскали твой кабинет.
- М-да. Этого я боялся.
- И правильно. По моему скромному разумению, инквизиторы еще не сидят у тебя
на шее только потому, что не закончили инвентаризовать дьявольства, которые у тебя
нашли. От Стерчей Кантнер может тебя защитить, но от Инквизиции, пожалуй, нет. Когда
разнесется весть о твоем чернокнижестве, он выдаст тебя сам. С потрохами. Не езди с
нами до Вроцлава, Рейневан. Отойди раньше и беги, скройся где-нибудь. Я тебе добром
советую. Кстати, при оказии, - бросил как бы мимоходом Эберсбах. - Ты
действительно разбираешься в магии? Я, понимаешь, недавно познакомился с одной...
девицей... Ну... Как бы сказать... Не помешал бы какой-нибудь эликсир...
Рейневан не ответил. От головы кортежа долетел окрик.
- В чем дело?
- Быкув, - догадался Бычок. - Корчма "Под гусаком".
- Ну и слава Богу, - вполголоса добавил Якса из Вишни, - а то я уж зверски
проголодался из-за сраной охоты.
Рейневан на сей раз опять не ответил. Однако исходящее из его внутренностей
протяжное бурчание было красноречивым сверх меры.
Корчма "Под гусаком" была большой и наверняка пользовалась известностью,
потому что была полна гостей. И местных, и приезжих. Это было видно по лошадям,
телегам и шатающимся вокруг них слугам и вооруженным людям. К тому времени, когда
кортеж князя Кантнера с большим фасоном и шумом въехал во двор, корчмарь был уже
предупрежден. Он вылетел из дверей будто каменный шар из бомбарды, разгоняя птицу и
разбрызгивая навоз и помет. Теперь он переступал с ноги на ногу и прямо-таки
перегибался в поклонах.
- Добро пожаловать, добро пожаловать. Бог - в дом, - пыхтел он. - Какая честь,
какой почет, что ваша светлейшая милость...
- Что-то людновато здесь сегодня. - Кантнер соскочил с удерживаемого слугой
гнедого. - Принимаешь кого-то? Это кто же тут горшки опоражнивает? Думаю, хватит и
для нас?
- Несомненно, хватит, несомненно, - заверял корчмарь, с трудом ловя воздух. -
Да уж и не людно вовсе... Потаскух, голиардов* [Гуляки, обманщики - французское
название вагантов, менестрелей, бродячих студентов, жонглеров.] и кметов я выгнал,
едва ваших милостей на тракте приметил. Совсем свободна изба ноне. Аркер тожить
свободен. Только вот...
- Только что? - насупил брови Рудигер Хаугвиц.
- Гости в избе. Важные и духовные особы... Послы. Я не посмел...
- Ну и хорошо, что не посмел, - прервал Кантнер. - Меня б опозорил на всю
Олесьницу, коли б посмел. Гости - это гости! А я - Пяст, а не сарацинский султан. Для
меня никакой не урон быть рядом с гостями. Входите, господа.
В несколько задымленной и переполненной ароматами капусты комнате
действительно было не очень людно. Да и занят-то был всего один стол, за которым
сидели трое мужчин. Все с тонзурами. На двоих были одежды, характерные для духовных
лиц в пути, но такие богатые, что их владельцы никак не могли быть простыми
плебанами. На третьем была доминиканская ряса.
Видя входящего Кантнера, духовные особы поднялись с лавки. Тот, что был в самой
богатой одежде, поклонился, но без всякого подобострастия.
- Ваша милость князь Конрад, - проговорил он, доказав хорошую
осведомленность, - воистину большая для нас честь. Я, с вашего разрешения, Мачей
Корзбок, официал* [Председатель духовного суда в католической церкви.] познанской
епархии, направляюсь во Вроцлав, к брату вашей милости епископу Конраду с миссией от
его преосвященства епископа Анджея Ласкара. А это мои спутники, как и я, из Гнёзна во
Вроцлав направляющиеся: пан Мельхиор Барфусс, викарий его преподобия Христофора
Ротенгагена, епископа Любушского. А также преподобный Ян Неедлы из Высоке, prior
Ordo Praedicatorum* [Орден Проповедников, доминиканцы.], направляющийся с миссией
от краковского провинциала ордена.
Бранденбуржец и доминиканец показали тонзуры, Конрад Кантнер ответил легким
наклоном головы.
- Ваша милость, ваши преосвященства, - проговорил он в нос. - Мне приятно
будет откушать в столь достойном обществе. И побеседовать. Побеседуем же, если это не
наскучит вашим преподобиям, мы и здесь, и в пути, поскольку я также еду во Вроцлав с
дочерью... Подойди, Агнешка. Поклонись слугам Христовым.
Княжна сделала реверанс, наклонила головку, намереваясь поцеловать руку, но
Мачей Корзбок остановил ее и быстро перекрестил. Чешский доминиканец сложил руки,
наклонил голову, пробормотал короткую молитву, добавив что-то о clarissima puella*.
[Сиятельнейшая дева (лат.).]
- А это, - продолжал Кантнер, - господин сенешаль Рудигер Хаугвиц. Это -
мои рыцари и мой гость...
Рейневан почувствовал, как его дернули за рукав. Послушавшись жеста и шипения
Кромпуша, он вышел с ним во двор, где по-прежнему не прекращалась вызванная
прибытием князя суматоха. Во дворе их поджидал Эберсбах...
- Я кое-что разузнал, - сказал он. - Они были здесь вчера. Вольфгер Стерча самшесть.
Выспрашивал я также тех, из Великопольши. Стерчи задерживали их, но не смели
навязываться духовным особам. Однако, судя по всему, они ищут тебя на вроцлавском
тракте. Я бы на твоем месте бежал.
- Кантнер, - буркнул Рейневан, - меня защитит...
Эберсбах пожал плечами:
- Воля твоя. И шкура. Вольфгер очень громко и подробно излагал, что сделает с
тобой, когда поймает. Я на твоем месте...
- Я люблю Адель и не брошу ее! - вспыхнул Рейневан. - Это во-первых. А вовторых...
Куда бежать-то? В Польшу? Или, может, в Жмудь?
- Недурная мысль. Я имею в виду Жмудь.
- Вон, зараза! - Рейневан пнул крутящуюся у ног квочку. - Ладно. Подумаю. И
что-нибудь вымыслю. Но для начала поем. Подыхаю с голоду, а запах здешней капусты
меня доконает.
Действительно, самое время было приняться за еду. Еще момент, и юношам
пришлось бы ограничиться ароматом. Горшки каши и капусты с горохом, а также миски
свиных костей с мясом поставили на главный стол перед князем и княжной. Посуда
отправлялась на край стола лишь после того, как ее содержимым насыщались гости,
сидевшие ближе других к Кантнеру и трем священнослужителям, которые, как оказалось,
в состоянии были съесть немало. По дороге вдобавок ко всему сидел Рудигер Хаугвиц,
обладавший не меньшим, нежели они, аппетитом, и еще заграничный гость князя,
здоровенный черноволосый рыцарь с таким смуглым лицом, словно он только что
вернулся из Святой Земли. Таким образом, в тарелках и мисках, достававшихся низшим
рангам и более молодым едокам, не оставалось почти ничего. К счастью, немного погодя
корчмарь поднес князю огромное блюдо с каплунами, которые выглядели и ароматили так
восхитительно, что привлекательность капусты и свиного сала сильно приуменьшилась и
они попали на концы столов почти нетронутыми. Агнешка Кантнерувна обгладывала
зубками бедрышко каплуна, стараясь уберечь от капающего жира модно разрезанный
рукав платья. Мужчины болтали о том о сем. Очередь пришлась как раз на одного из
духовных лиц, доминиканца Яна Неедлы из Высоке.
- Я, - ораторствовал он, - был приором у Святого Клементия в Старом
Пражском Граде. Item* [А также (лат.).] преподавателем в Карловом университете.
Ныне, как видите, я - изгнанник, довольствующийся чужой милостью и чужим хлебом.
Мой монастырь разрушили, а в академии, как легко можно догадаться, мне было не по
пути с супостатами и паршивцами типа Яна Пшибрама, Кристиана из Прахатиц и Якуба
из Стржибора, покарай их Господь...
- У нас здесь, - вставил Кантнер, ловя глазами Рейневана, - есть один студент из
Праги. Scholurius academiae pragnesis, artium baccalaureus.* [Студент Пражской
академии, бакалавр (лат.).]
- В таком случае, - глаза доминиканца сверкнули по-над ложкой, - я посоветовал
бы внимательно следить за ним. Я далек от мысли кого-либо обвинять в ереси, но ересь -
словно сажа, словно смола. Словно навоз, чтобы не сказать больше! Всякий, кто крутится
поблизости, может испачкаться.
Рейневан быстро опустил голову, чувствуя, как у него опять горят уши и кровь
приливает к щекам.
- Где там, - рассмеялся князь, - нашему схоляру до ереси. Он же из приличной
семьи, на священника и медика в пражской учельне обучался. Я верно говорю, Рейнмар?
- С вашего позволения, - сглотнул Рейневан, - я в Праге уже не учусь. По совету
брата я бросил Каролинум в девятнадцатом году, вскоре после святых Абдона и Сена... То
есть тут же после дефене... Ну, знаете когда. Теперь думаю, может, в Краков подамся
учиться... Или в Лейпциг, куда большинство пражских профессоров ушло... В Чехию не
вернусь. Пока там не прекратятся волнения.
- Волнения! - Изо рта вспыхнувшего чеха вылетел и прилип к ладанке листок
капусты. - Отличное словечко, ничего не скажешь! Вы здесь, в мирной стране, даже
представить себе не можете, что выделывают в Чехии еретики, ареной каких несчастий
стала она. Подзуженная еретиками, виклифистами, вальденсами и прочими слугами
сатаны толпа оборотила свою бездумную злобу против веры и церкви. В Чехии
подрывают веру в Бога и жгут его святыни. Убивают слуг Божиих!
- Действительно, - подтвердил, облизывая пальцы, Мельхиор Бурфусс, викарий
любушского епископа, - вести доходят страшные. Верить не хочется...
- А верить надо! - еще громче выкрикнул Ян Неедлы. - Ибо ни одна весть не
преувеличена!
Из его кружки выплеснулось пиво. Агнешка Кантнерувна непроизвольно отпрянула,
заслонилась бедрышком каплуна, как щитом.
- Хотите примеры? Извольте! Избиты монахи в Чешском Броде и Помуке, убиты
цистерцианцы в Збрацлаве, Велеграде и Мниховом Градище, умерщвлены доминиканцы в
Писке, бенедиктинцы в Кладрубах и Постолоптрах, убиты невинные премонстратки в
Хотишове, убиты священники в Чешском Броде и Яромере, ограблены и сожжены
монастыри в Колине, Милевске и Златой Коруне, осквернены алтари и изображения
святых в Бржевнове и Воднянах... А что вытворял Жижка, этот бешеный пес, этот
антихрист и дьявольское отродье? Кровавая резня в Хомутове и Прахатицах, сорок
священников живьем сожжены в Беруне, сожжены монастыри в Сазаве и Вилемове.
Святотатства, коих не допустили бы и турки, жуткие преступления и жестокости,
зверства, при виде которых вздрогнул бы сарацин! О, воистину, Боже, доколе ж ты не
будешь судить и наказывать за кровь нашу? Тишину, в который был слышен только
шорох молитвы олесьницкого капеллана, прервал глубокий звучный голос смуглолицего и
широкоплечего рыцаря, гостя князя Конрада Кантнера.
- Этого могло бы не быть.
- То есть? - поднял голову доминиканец. - Что вы, господин, хотите этим
сказать?
- Всего этого можно было легко избежать. Достаточно было не сжигать на костре
Яна Гуса в Констанце.
- Вы, - прищурился чех, - уже там, уже тогда защищали еретика, кричали,
протестовали, петиции составляли, я-то знаю. А были и тогда не правы, и сейчас. Ересь
распространяется, как плевелы, а Святое Писание велит сорняки выжигать огнем. Папские
буллы наказывают...
- Оставьте буллы, - обрезал смуглолицый, - для соборных дискуссий, они
смешно звучат, когда их приводят в корчме. А в Констанце я был прав, можете говорить
что хотите. Люксембуржец королевским словом и охранной грамотой гарантировал Гусу
безопасность. И слово, и клятву нарушил, тем самым запятнав честь монарха и рыцаря. Я
не мог смотреть на это спокойно. Не мог. И не хотел.
- Рыцарская клятва, - заворчал Ян Неедлы, - должна даваться во имя служения
Богу, безразлично, кто клянется, оруженосец или король. Вы называете божеской службой
сдержать клятву и слово, данное еретику? Вы называете это честью? Я зову это грехом.
- Я если даю слово, то это слово, данное перед лицом Бога. Поэтому не нарушаю
его, даже если оно туркам дано.
- Слово, данное туркам, нарушать нельзя. А еретикам - можно.
- Воистину, - очень серьезно сказал Мачей Карзбок, познанский официал. -
Мавры и турки погрязли в безбожии из-за темноты и дикости. Их можно обратить.
Отщепенец же и схизматик от веры и Церкви отворачивается, насмехается над ними и
кощунствует. Потому-то он Богу во сто крат противнее. И любой способ борьбы с ересью
хорош. Ведь никто, идя на волка либо на пса бешеного, не станет, будь он в здравом уме,
распространяться о чести и рыцарском слове. Против еретика все годится.
- В Кракове, - гость Кантнера повернулся к нему, - каноник Ян Эльгот, когда
надобно схватить еретика, ни во что не ставит тайну исповеди. Епископ Анджей Ласкар,
которому вы служите, предписывает это священникам познанской епархии. Все годится.
Воистину.
- Вы не скрываете, господин, своих симпатий, - кисло проговорил Ян Неедлы из
Высоке. - Поэтому и я своих скрывать не стану. И повторю: Гус был еретиком и должен
был пойти на костер. Король римский, венгерский и чешский правильно поступил, не
сдержав слова, данного чешскому еретику.
- И за это, - парировал смуглолицый, - его чехи так теперь любят. Из-за этого он
сбежал из-под Вышеграда с чешской короной под мышкой. И теперь царствует над
чехами, да только сидя в Буде. Потому как на Градчаны его впустят не скоро.
- Позволяете себе насмехаться над королем Сигизмундом, - заметил Мельхиор
Барфусс. - А ведь ему служите.
- Именно поэтому.
- А может, по какой другой причине? - ядовито спросил чех. - Ведь вы, рыцарь,
под Танненбергом бились против госпитальеров на стороне поляков. На стороне Ягеллы.
Короля-неофита, явного симпатика чешской ереси, охотно прислушивающегося к
схизматикам и виклифистам. Племянник Ягеллы, вероотступник Корыбутович, вовсю
буйствует в Праге, польские рыцари в Чехии убивают католиков и грабят монастыри. И
хоть Ягелло и делает вид, будто все это творится против его воли и согласия, однако чтото
сам с войском супротив еретиков не идет! А если б пошел, если б с королем
Сигизмундом в крестовом походе объединился, то в один миг с гуситами было бы
покончено! Так почему ж Ягелло этого не делает?
- И верно, - опять усмехнулся смуглолицый, и усмешка его была очень
многозначительной. - Почему? Интересно?
Конрад Кантнер громко кашлянул. Барфусс прикинулся, что его интересует
исключительно капуста с горохом. Мачей Корзбок прикусил губу и грустно покачал
головой.
- Что правда, то правда, - согласился он. - Римский кесарь не раз показал, что он
не друг польской короне. Конечно, в защиту веры каждый великополяк, а за них я могу
поручиться, охотно встанет. Но только в том случае, если Люксембуржец гарантирует, что
когда мы двинемся на юг, то ни прусские крестоносцы, ни бранденбуржцы на нас не
нападут. А как он даст такую гарантию, если он с ними задумал раздел Польши? Я не
прав, князь Конрад?
- Да что тут рассуждать, - вполне неискренне улыбнулся Кантнер. - Что-то,
сдается, мы уже явно сверх меры рассуждаем о политике. А политика плохо сочетается с
едой. Которая, кстати сказать, стынет.
- Ничего подобного. Говорить об этом надо, - запротестовал Ян Неедлы к радости
юных рыцарей, до которых уже добрались два горшка, почти совершенно нетронутых
разговорившимися вельможами. Радость оказалась преждевременной, вельможи доказали,
что вполне могут ораторствовать и есть одновременно.
- Потому что учтите, уважаемые, - продолжал, поглощая капусту, бывший приор
монастыря Святого Клементия, - не только чешское дело эта виклифовская зараза. Чехи,
уж я-то их знаю, готовы и сюда прийти, как ходили в Моравию и на Ракусы*.
[Старопольское название Австрии.] Могут прийти и к вам, господа. Ко всем, что здесь
сидят.
- Ну уж, - надул губы Кантнер, копаясь в тарелке в поисках шкварок. - В это я
не поверю.
- Я тем более, - фыркнул пивной пеной Мачей Корзбок. - К нам в Познань им
далековато будет.
- До Любуша и Фюрстенвальда, - проговорил с набитым ртом Мельхиор Барфусс,
- тоже от Табора изрядный кус дороги. Не-е-е, я не боюсь.
- Тем более, - добавил с кривой ухмылкой князь, - что скорее сами чехи гостей
дождутся, чем на кого-нибудь пойдут. Особливо сейчас, когда Жижки не стало. Я думаю,
гости того и гляди нагрянут, так что чехам их со дня на день дожидаться следует.
- Крестовики? Может, вы чего-нито знаете, ваша милость?
- Никак нет, - ответил Кантнер, мина которого выражала совершенно обратное.
- Просто так мне подумалось. Хозяин! Пива!
Рейневан незаметно выскользнул во двор, а со двора за хлев и в кусты за огород.
Облегчившись как следует, вернулся. Но не в комнату, а вышел через ворота и долго
глядел на скрывающийся в синей дымке тракт, на котором, к своему счастью, не заметил
приближающихся галопом братьев Стерчей.
"Адель, - вдруг подумал он. - Адель вовсе не в безопасности у лиготских
цистерцианок. Я должен... Да, должен, но боюсь. Того, что со мной могут сделать Стерчи.
Того, о чем они так красочно рассказывают".
Он вернулся во двор. Удивился, увидев князя Кантнера и Хаугвица, бодро и легко
выходящих из-за хлевов. "В принципе, - подумал он, - чему удивляться? В кусты за
хлевами ходят даже князья и сенешали. К тому же пешком".
- Послушай, Беляу, - бесцеремонно сказал Кантнер, ополаскивая руки в чане,
который ему спешно подставила дворовая девка, - что я скажу. Ты не поедешь со мной
во Вроцлав.
- Ваша княжеская...
- Захлопни рот и не отворяй, пока я не прикажу. Я делаю это ради твоего добра,
молокосос. Потому что я больше чем уверен, что во Вроцлаве мой брат, епископ, засадит
тебя в башню раньше, чем ты успеешь выговорить "benedictum nomen Iesu"*. ["Да
святится имя Иисуса" (лат.).] Епископ Конрад очень жесток к чужеложцам, вероятно,
хе-хе, не терпит конкуренции, хе-хе-хе. Так что возьмешь того коня, который тебя укусил,
и поедешь в Малую Олесьницу, в иоаннитскую командорию, скажешь командору
Дитмару де Альзей, что, дескать, я прислал тебя на покаяние. Там посидишь тихо, пока я
не вызову. Ясно? Должно быть ясно. А на дорогу тебе вот, возьми, кошель. Знаю, что
невелик. Дал бы больше, да мой коморник* [Здесь: придворный, ведающий княжескими
(королевскими) палатами.] отсоветовал. Здешняя корчма и без того здорово поуменьшила
мой фонд "на представительство".
- От всей души благодарю, - буркнул Рейневан, хотя вес кошеля благодарности не
заслуживал. - От всей души благодарю вашу милость. Только вот...
- Стерчей не бойся, - прервал князь. - В иоаннитском доме они тебя не найдут, а
в пути ты будешь не один. Так уж получилось, что в том же направлении, то бишь к
Мораве, движется мой гость. Вероятно, ты видел его за столом. Он согласился взять тебя с
собой. Честно говоря, не сразу. Но я его уговорил. Хочешь знать как?
Рейневан кивнул, показав, что хочет.
- Я сказал ему, что твой отец погиб в отряде моего брата под Танненбергом. А он
там тоже был. Только они говорят не "Танненберг", а "Грюнвальд". Он сражался на
противной стороне. Ну, короче, будь здрав и - повеселее, парень, повеселее. Обижаться
на мою благосклонность ты не можешь. Конь - есть. Гроши - есть. Да и безопасность в
пути обеспечена.
- Как обеспечена? - отважился проговорить Рейневан. - Милостивый князь...
Вольфгер Стерча ездит сам-шесть... А я... С одним рыцарем? Даже если он и с
оруженосцем... Ваша милость... Это же всего только один рыцарь!
Рудигер Хаугвиц фыркнул. Конрад Кантнер покровительственно напыжился.
- Ох и глуп же ты, Беляу. Вроде б ученый бакалавр, а известного человека не
распознал. Для этого рыцаря, недотепа, шестеро - раз плюнуть.
И видя, что Рейневан по-прежнему не понимает, пояснил:
- Это же Завиша Черный из Гарбова*. [Завиша Черный из Гарбова - польский
"рыцарь без страха и упрека", образец рыцарских достоинств, справедливость которого
вошла в поговорку, широко известный в свое время победами на рыцарских турнирах.
Будучи молодым на службе Сигизмунда Люксембургского, узнав о войне с крестоносцами,
вернулся на родину и проявил себя в бою под Грюнвальдом (1410) Во время похода
Сигизмунда Люксембургского на турок был взят в плен и убит в 1428 году.]
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
в которой Рейневан и Завиша Черный из Гарбова рассуждают на Бжегском
тракте о том о сем. Потом Рейневан лечит Завишу от скопившихся газов, а Завиша
взамен обогащает его ценными сведениями из области новейшей истории
Придерживая коня, чтобы немного поотстать, рыцарь Завиша Черный из Гарбова
приподнялся в седле и протяжно пустил ветры. Потом глубоко вздохнул, оперся руками о
луку и пустил снова.
- Это все капуста, - деловито пояснил он, догоняя Рейневана. - В моем возрасте
столько капусты есть нельзя. Клянусь останками святого Станислава, когда я был
молодым, я мог съесть ого-го! Кофлик, то бишь больше чем полгарнца* [Гарнец - около
4 литров.] капусты съедал в три приема. И ничего. Я мог есть капусту в любом виде, хоть
дважды в день, лишь бы тмина в ней было поболе. А теперь, едва малость съем, так у меня
аж кипит в животе, а газы, сам видишь, парень, чуть не разрывают. Старость, пся мать, не
радость.
Его конь, могучий вороной жеребец, тяжко взбрыкнул, будто рвался в атаку. Весь он
до самой морды был покрыт черной попоной, украшенной на крупе "сулимой", гербом
рыцаря. Рейневан удивлялся, что сразу не обратил внимания на известный знак, не очень
типичный в польской геральдике и по почетному изображению, и по мобилиям*. [Сулима
- польский рыцарский герб, отличающий много родов, мобилия - геральдические
подробности.]
- Ты что такой молчаливый? - неожиданно спросил Завиша. - Мы столько уже
едем, а ты за все это время какой-то десяток слов обронил, не больше. И то когда за язык
потянули. Дуешься на меня? Из-за Грюнвальда, что ли? Знаешь, парень, не могу тебя
уверить, что я никак не мог бы убить твоего отца. Я, конечно, мог сказать, что мы с ним
не могли встретиться в бою, так как краковская хоругвь располагалась в центре линии
польско-литовских войск, а хоругвь Конрада Белого - на левом крыле крестоносцев, аж
за Стемборком. Но не скажу, потому что это была бы ложь Тогда, в день Призвания
Апостолов, я прикончил множество народу. В общей суматохе и дьявольской круговерти,
в которой мало что было видно, ибо это была битва. Вот и все.
- Отец, - откашлялся Рейневан, - носил на щите...
- Я не помню гербов, - резко и грубо прервал сулимец. - В общей схватке они
для меня ничего не значат. Важно, в которую сторону обращена морда коня. Если в
противоположную морде моего, то я рублю, пусть там хоть сама Богородица у него на
гербе. Впрочем, когда кровь налипает на пыль, а пыль - на кровь, то все равно на щитах
ни хрена не видно. Повторяю, Грюнвальд был сражением. А в сражении - как в
сражении. И на этом покончим. И не дуйся на меня.
- Да я и не дуюсь.
Завиша снова немного придержал коня, приподнялся в седле и громко выпустил
скопившиеся газы. С придорожных верб сорвались перепуганные галки. Едущая позади
свита рыцаря из Грабова, состоящая из седовласого оруженосца и четырех вооруженных
слуг, предусмотрительно держалась на расстоянии. И оруженосец, и слуги ехали на
прекрасных лошадях. Одеты все были богато и чисто. Как и полагается слугам человека,
который был крушвицким и списским старостой и взимал, если верить молве, аренду
круглым счетом с тридцати сел. Однако ни оруженосец, ни слуги не напоминали
гладеньких господских пажей. Совсем наоборот, они смотрелись крутыми забияками, а
оружие, которым были обвешаны, никак нельзя было считать украшением.
- Итак, - начал Завиша, - ты не дуешься. Тогда почему ж ты такой молчаливый?
- Потому что, сдается мне, - осмелился сказать Рейневан, - больше вы дуетесь на
меня. И знаю почему.
Завиша Черный повернулся в седле и долго смотрел на него.
- Вот, - проговорил он наконец, - жалобно заныла обиженная невинность. Так
знай, сынок, последнее дело трахать чужих жен. И если хочешь знать мое мнение, это
подлый поступок. И заслуживает наказания. Честно говоря, ты в моих глазах ничуть не
лучше мошенника, который в толпе срезает кошельки или по ночам очищает курятники.
Думается, и тот, и другой - мелкие паршивцы и мерзавцы, воспользовавшиеся
представившейся оказией.
Рейневан не прокомментировал.
- Был в Польше некогда обычай, - продолжал Завиша Черный, - когда
пойманного любителя до чужих жен отводили на помост и к этому помосту железным
гвоздем прибивали его мошонку с яйцами. А рядом с прелюбодеем клали нож. Дескать,
если хочешь на свободу - отрезай.
Рейневан смолчал и на этот раз.
- Теперь уж не прибивают, - заключил рыцарь. - А жаль. Мою супругу Барбару
легкомысленной никак не назовешь, но когда подумаю, что ее минутную слабость, может,
там, в Кракове, использует какой-нибудь модник, какой-нибудь, парень, подобный т
...Закладка в соц.сетях
