Жанр: Фантастика
Золотарь
... разве что у райских херувимов, завидевших во облацех святую душу
старца-отшельника.
- Иди сюда, ублюдок!
- Барин проснулись! - сказал объявляльщик. Голос его, глухой и мрачный, никак не
вязался с умильной сахарной физиономией. В его голосе слышалась ненависть,
неутолимая, обжигающая ненависть. - Барин проснулись!
- Где ты был, когда я тебя звал? Почему не подошел? Это ведь ты выглядывал из
окна, а?... Отвечай, ты. Что молчишь, идиот? А где все остальные, куда они
попрятались? Молчишь? Собирай манатки, ты уволен...
- Барин... - Идиот поднял над головой руку, которую до того держал за спиной.
Тусклый заоконный свет высветил нож в его руке, огромный кухонный нож с
налипшими на металл ссохшимися мясными клочьями. -...проснулись!
Уверенной сомнамбулической походкой он приближался к Кристофу.
- Брось кож, придурок! - сказал Кристоф, пятясь. - Брось нож, идиот проклятый! Я
же тебя на каторгу упеку! Брось, кому говорят!
Инстинктивно Кристоф понимал, что нельзя поддаваться страху и тем более нельзя
показать этому недоумку, что ты напуган. Только твердость и повелительность
голоса могли еще спасти Кристофа. Кристоф пятился. "Неужели бунт? - думал он,
лихорадочно ощупывая стены коридора в поисках какого-нибудь оружия. - Неужели
все-таки бунт? Но почему? Почему?!"
- Немедленно брось нож на пол! Немедленно!
"Главное - не молчать. Надо морально задавить этого кретина. Напугать,
застращать, ослабить эту его решимость".
- Слушай, ты, уродец! Брось нож - и будем считать, что ничего не было...
Объявляльщик продолжал молча, да и что он мог сказать, наступать на барона
тяжеловесной поступью. Сейчас он даже не был похож на человека, больше всего он
напоминал огромную неуклюжую заводную куклу с застывшей на лице умильной маской
клоуна.
- Маэстро! Быстрей дайте мне какое-нибудь оружие!
"Кушать подано" издал резкий гортанный вопль. Тело его, спружинив, оторвалось от
пола в мгновенном прыжке.
Время для Кристофа замедлило свой бег. Он очутился словно бы во сне. Но это был
не плавный, неспешный детский сон, когда летишь над землей, отталкиваясь то
одной, то другой ногой, когда в эйфорическом полете проносишься над домами,
улицами, людьми. Этот сон был скорее сродни кошмару, мутному, вязкому,
засасывающему, как болото. И летал вовсе не Кристоф. Объявляльщик летел в
неожиданно загустевшем воздухе. Кристоф различал малейшие его движения: вот
выбрасывается вперед рука с зажатым в ней ножом, вот поджимаются к животу его
ноги, вот левая рука чертит в воздухе дугу, как бы набирая силу для грядущего
удара. Кристоф также двигался. Хотя он и старался делать это быстро, но поймал
себя на том, что и его движения замедленны и происходят как бы во сне. Движения
его были направлены на то, чтобы уклониться от неминуемого страшного,
смертельного удара. И он почти успел.
Нож пропорол его щеку насквозь. Боли Кристоф не ощутил, он чувствовал лишь, как
липкая неприятная кровь каплет ему за шиворот кафтана, спекаясь на коже сухой
коркой. Идиот с ножом - с его рожи все еще не сошла любезнейшая, елейная улыбка
- приплясывал около Кристофа. Улыбка эта гипнотизировала, парализовывала, как
взгляд змеи пригвождает к месту мелких грызунов, и Кристоф чуть было не опоздал
перехватить руку с направленным на его сердце ножом. "Кушать подано" оказался
гораздо сильнее Кристофа. Даже обеими руками барону с трудом удавалось
сдерживать на расстоянии смертоносный кухонный нож. Свободной лапой "Кушать
подано" бил барона в лицо, один за другим нанося сильнейшие удары. Кристоф уже
едва держался на ногах, и, когда "Кушать подано" замахнулся, чтобы нанести
решающую зуботычину, Кристоф изо всех сил лягнул мерзавца коленом промеж ног. Со
стоном объявлялыцик переломился напополам, рука с ножом убралась к ушибленной
промежности. Кристоф воспользовался этим и, скрестив пальцы в замок, нанес удар
объявляльщику в затылок. Однако этот удар отнюдь не ошеломил объявлялыцика, как
надеялся Кристоф, ибо "Кушать подано" с силой рванул на себя ноги барона.
Кристоф чувствовал, как земля ушла из-под ног, как бьется голова о каменные
плиты пола.
И уже лежа на полу, остатками угасающего сознания Кристоф ощутил у себя на горле
ледяные пальцы убийцы.
Проснувшись, она почувствовала, как сновидение неуловимо уплывает, уходит от
нее. Как песок сквозь пальцы или как вода в отверстие для слива в ванной. Какието
образы недавнего сна еще мерцали в сознании, но у этих образов не было уже
даже контуров, а так, лишь какие-то отпечатки. "Странно, - подумала она, - что я
не запомнила свой сон". Обычно в последнее время они четко впечатывались в ее
память. Частенько ей даже снились сны, описания которых можно было встретить в
различных сонниках. Например, в молодости она бы никогда не подумала, что может
сниться, скажем, тарелка. Просто одна тарелка, и все. Оказывается, может.
Иллюзорное пространство грез уже не наполнено, как в молодости, разнообразными
фигурами - безымянными статистами сна, порождаемыми нашим дремлющим
воображением, уже почти никогда не случается во сне попасть в какую-нибудь
ситуацию. Вместо этого полночи видишь перед собой какую-нибудь там тарелку или
коромысло. Сновидения уже не загадочны, нет в них прежней, манящей, отвлекающей
от повседневности тайны. Смысл сна теперь ясен и доступен. Достаточно лишь
раскрыть сонник на нужной странице, и сон твой станет ясен, как небо над
пустыней Сахара, и прост, как дегтярное мыло. Но, с другой стороны, отрадно
сознавать, что ты не одна, что составительница сонника достопочтенная мадам
Дулиттл видела во сне то же самое. А если кто-то видит твои сны, то ты не
одинока.
Однако сегодня ей снилось что-то не совсем обычное. Ей снилось что-то... что-то не
совсем приятное, ускользнувшее из памяти и в то же время оставившее в ней какойто
след, неприятный осадок... Или царапину. Да! Она наконец вспомнила свой сон.
Именно так, во сне присутствовала царапина, большая, кровоточащая царапина,
царапина, которую бередил ноготь. Большой, заскорузлый ноготь, к тому же, по
всей видимости, мужской, потому что у женщин ногти гладкие, а этот был какой-то,
ну, словом, бородавчатый, поверхность его была очень неровная. К тому же он был
очень длинный, этот ноготь, такой длинный, что аж закручивался. Очень неприятный
ноготь.
Давешний сон, словно увиденный заново, отчетливо встал перед глазами. Сначала в
этом сне, как обычно, была пустота. Затем где-то далеко-далеко, в самых глубинах
этой пустоты появилось что-то, какое-то пятнышко, оказавшееся щекой. Щека, судя
по всему, была женской, потому что не имела никакой растительности. Где-то в
тумане угадывалось лицо, но видно его не было. И неожиданно возник ноготь -
длинный, перекрученный, - он взрезал гладкую розовую кожу. Можно было ожидать,
что из раны хлынет кровь. Однако крови не полилось. Наоборот, кожа лопалась с
каким-то еле слышным треском, лопалась и отслаивалась.
"Гм! Очень странный сон!" - подумала баронесса-мать, зажигая свечу. И теперь еще
более странным ей показалось то, что Клары в комнате не было.
- Однако вроде бы уже смеркается, - произнесла баронесса вслух. - Клара!
Доченька!
Огонек свечи едва тлел. Воска осталось едва на полдюйма.
- Ну конечно же, - сказала мать, - она пошла за свечами к дворецкому...
"Пожалуй, не буду больше говорить вслух. Так странно звучит человеческий голос в
такой огромной комнате, тем более когда разговариваешь сама с собой".
Она раскрыла лежащую на столике книгу "Толкование всяческих сновидений, такожде
кошмаров и амурных грез", написанную миссис Дулиттл. Как оказалось,
достопочтеннейшая мисс никогда не видела во сне ни ногтей, ни царапин, ни даже
щек. Хотя... Помедлив, баронесса перелистнула добрую сотню страниц. Вот оно...
".Ланиты- нежелательный ухажер".
"Вот так так! - подумала баронесса-мать. - Только этого еще не хватало! Откуда
бы здесь взяться ухажеру, да еще и нежелательному?"
Догорев, свеча погасла. В наступившей темноте баронесса-мать почувствовала себя
совсем уж неуютно.
- Клара! - снова позвала она. - Клара!
Конечно, вряд ли доча сейчас ее услышит, но все-таки надо ведь что-то сказать.
Чтобы не было так темно и страшно в этой огромной, чужой, недоброй комнате.
Вечерами здесь так странно и одиноко. Но зато какой большой домище! Соседка
Марта, например, даже не сможет вообразить себе такое! Все-таки, что ни говори,
а им решительно повезло! Странно, и мухе никогда не говорил, что он в родстве со
знаменитыми баронами фон Гевиннер-Люхс. И здесь так много всяких вещей...
Сколько, например, зеркал, но развешаны они бестолково - почти все в одной зале.
А в следующей зале зеркала вообще никуда не годятся. Выкинуть бы их надо. Да,
впрочем, Кристоф сам разберется. Он умный, в университете учился. Еще хорошо,
что много всяких картин. Особенно ей нравилась одна: там нарисованы такие милые
холмы, мельницы, пасущиеся стада, церквушка вдалеке. Только зачем, спрашивается,
художник на переднем плане изобразил какого-то толстощекого напыщенного карлика?
Только испортил все... Да! И надо бы сказать Кларе, чтобы написала, во-первых,
Риглерам, во-вторых, Куперманам, да! Куперманам обязательно - пусть знают, так,
а в-третьих, в-третьих, кому же в-третьих?... Ну конечно, Эльзе Штульцхофф!... Хотя
зачем?... И без того она нам завидовала. Ведь Кристоф у нас такой умный, а ее
Шульц всего лишь подмастерье у колбасника. Так что ей писать не надо. Или надо?...
Только представить, как позеленеет она от злости, как выпучит глаза, как
набросится на своего сыночка!
А все-таки где же Клара? Ее нет уже довольно долго. Конечно же, она скоро
придет, но все же, все же где она могла так надолго задержаться? Подойдя к
кровати дочери, мать нащупала вязанье. Обычно оно теплое, шерсть долго хранит
тепло Клариных рук. Теперь же вязанье холодное... "Значит, Клара ушла уже давно?
Но тогда где же она? Где можно пропадать так долго? Может, Клара заблудилась,
как тот несчастный слуга господина графа? О Боже, тут ведь стоит только свернуть
не туда, и считай, что сразу заблудишься! А интересно: нашли уже этого слугу или
нет? Я не переживу, если заблудится Клара..."
Мать подошла к двери. Открыла ее. Тугие дверные петли тихо скрипнули. В коридоре
было так же тихо и темно, как и в комнате.
Ей казалось, что никогда не кончится эта напряженная тишина, что умерли все
звуки, задохнувшись в пыли и паутине. И сейчас, в этой тишине, она услышала, как
сильно бьется сердце, как колотится оно в клетке ребер.
Она не знала, действительно ли она слышала это или ей просто показалось - где-то
неподалеку дряхлые паркетины визгливо поскрипывали под тяжестью чьей-то поступи.
Ну наконец-то... Уж слава тебе Господи!... Больше она никогда и никуда не отпустит
Клару от себя. Как можно гулять ночами, в темноте, по этому ужасному замку! Ведь
недолго и заблудиться, или, того хуже, ветхая ступенька на лестнице может
обрушиться прямо под ногами, или... Но хватит. Если навоображать себе всяких
ужасов, то и ночью тогда не заснешь...
"А чего это я стала в дверях? Доча сейчас придет, удивится, с каких это пор я
встречаю ее прямо на пороге. Ведь еще даже толком не стемнело. Эх-эх-эх... Своихто
детишек у нее нет, куда ей понять!... Ладно, пойду лягу, притворюсь, будто бы
сплю. Клара придет, зажжет свечу, а я буду лежать тихо-тихо, зажмурясь, и
тихонько подсматривать, как Клара вяжет. Как хорошо, когда все тихо и спокойно.
Да, пойду, пожалуй, прилягу. Да и доча уже близко... Ну вот, и нечего было
волноваться.
Но это не Клара!
Клара не может так ходить, не может так тяжело, натужно дышать, я никогда не
слышала, чтобы она так хрипела. А что это волочится за нею по полу? о Боже!
Доченька! Она упала, она вывихнула ногу, она в крови!"
Неожиданно мать ощутила, как к запаху подвальной пыльной сырости, к которому она
уже привыкла, так как повсюду в замке так пахло, к этому стылому чахоточному
запаху примешалась теплая волна сладковатого зловония. Можно было даже увидеть,
как парообразные смрадные клубы липким туманом расползаются по коридору и как
мгновение спустя в них, в этих клубах, очерчиваются и вновь расплываются
очертания странного приволакивающего ногу существа.
О Боже, это действительно не Клара! Ей показалось, что она слишком громко
хлопнула дверью. Сердце колотилось так сильно, что создавалось впечатление, что
оно вот-вот проломит хрупкие ребра и выскочит наружу, прокатится по сырому полу
багровым трепещущим комком. "Господи! Господи! Господи! Что это? Что это за
чудовище, до пят заросшее волосами, роговиной перекрученных ногтей скребущее
пол, почему оно волочит ногу? О Боже святый, спаси и помилуй нас! Нет, никогда
еще я не видела такого ужаса! Завтра же, завтра же уезжаем! Ах, я же совсем
забыла запереться на задвижку!..."
Едва лишь маленькая, немногим толще булавки, условная задвижка вошла в
предназначенный для нее полукругло изогнутый кусок бронзы, едва лишь была
создана хоть какая-то видимость преграды от дышащего липким холодным зловонием,
волочащего ногу ужаса, как на дверь обрушился удар - сильный, грубый,
неожиданный.
Мать вынуждена была закусить губу до крови, зажать рот обеими руками, лишь бы не
закричать, лишь бы не выдать свое присутствие тому, кто за дверью.
- Нет! - шептала она. - Нет! Господи Боже, что же это?!
Дверь содрогнулась снова. По ее поверхности словно бы прошла волна, настолько
силен был удар. Хрупкая задвижка шаталась, однако каким-то чудом все еще
держалась.
- Кто там? - проговорила мать обрывающимся от страха голосом. - Что вам от меня
нужно?
- Мама, открой, это я...
"Боже правый! Неужели все-таки Клара? И чего это я так боялась, спрашивается?"
А из-за двери все так же доносилось монотонное бормотание Клары. Она бубнила,
именно бубнила, одни и те же слова:
- Мама, открой же! Здесь так холодно, сыро и страшно. Мама, открой, это я. Здесь
так холодно, сыро и страшно. Мама, открой.
- Не-е-е-е-ет! - Баронесса почти что кричала. - Уходите! Зачем вы обманываете
меня?
- Мама, открой! - настаивало за дверью оно. - Я принесла тебе хлеба...
Мать руками зажала себе рот. Какой хлеб? Что оно говорит?
- Мама, открой.
Этот голос - сущая адская мука. Однообразный, настойчивый, глухой, как у
чревовещателя.
- Доча, но я же не просила хлеба...
- Мама! - Дверь содрогнулась. - Неужели ты не помнишь? Ты просила. Открой! Здесь
так холодно, сыро и страшно.
И впервые сквозь этот голос пробился хищный, звериный рык.
- Уходите! Верните мне Клару! Где настоящая Клара?
- Да ты совсем рехнулась, старая дура! - Голос того, кто за дверью, стал грубым,
издевательским. - Уже не признаешь родную дочь! Открывай немедленно, старая
сволочь! Я принесла тебе хлебца!
Мать стала кричать в надежде, что хоть кто-нибудь ее услышит, избавит ее от
этого ломающего двери ужаса.
- Убирайтесь немедленно! Где Клара? Где она? Что вы с ней сделали?
Но из-за двери теперь слышался лишь визгливый хохот.
После нового удара задвижка отлетела.
Медленно, скрипя, дверь открывалась.
Сначала в комнату проникло густое облако зловония, невыносимого, рвотного,
трупного, и лишь затем вошло, волоча ногу, оно. Баронесса не могла уже даже
кричать. Она лишь чувствовала, как холодеют ноги, как становятся они тяжелы и
неподвижны.
Вот бы никогда не подумала, что на старости лет может повториться такое: могут
вдруг опять, как в детстве, отняться ноги. Тогда ей было всего четыре года, она
разбила большую мейсенскую вазу, в которую отчим складывал недокуренные сигары,
и фрау Клюмме, мерзкая фрау Клюмме (она видела, как они с отчимом целовались, а
потом голые на постели боролись, а мать в это время больная лежала в другой
комнате) заперла ее в темном страшном сарае. Там было очень страшно и совсемсовсем
ничегошеньки не видно. А когда рядом кто-то начал ходить, она совсем
испугалась и стала кричать, но никто ее не слышал. А потом тот, кто ходил за
дверью, стал тихонечко в нее скрестись, стараясь пробраться в сарай. Она тогда
забилась в самый угол и постаралась не дышать, и тогда то существо, за дверью,
завыло. И она почувствовала то же, что и сейчас, спустя много лет, - ноги
перестали ходить, сделавшись как бы чужими. Две недели после этого она болела,
три дня не могла прийти в сознание. Оказалось - это стало известно уже потом, -
что тогда за дверью скреблась всего лишь собака. Ей было стыдно, она
почувствовала себя такой трусихой.
А эта рожа!... Она вся в язвах, в парше, губы и десны сгнили, грязные свисающие
патлы вросли в тело, проваленный нос зияет омерзительной ямой.
Мать почувствовала, что ей не хватает воздуха. И, когда золотарь схватил ее за
грудь и стал бить головой об стену, когда из ран ее брызнула кровь, она думала о
том, как ей не хватает воздуха.
Она была еще жива, когда золотарь отшвырнул ее окровавленное тело и прислушался
к звукам, слабо доносившимся откуда-то снизу.
- Господь покарает тебя, мерзкое чудовище! - еле слышно прошептала она, еще
успела прошептать, прежде чем золотарь с силой ударил ее о стену, и она уже
больше никогда и ничего не чувствовала после этого.
Отшвырнув мертвое тело к дверям, золотарь поспешил туда, откуда доносился звук,
похожий на крик.
Тяжелая дверь закрылась, и в комнате стало темно, тихо и по-кладбищенски
спокойно.
Невероятным, нечеловеческим усилием Кристоф увернулся, как уворачивается
маленькая серая ящерка, теряя свой хвост. Заскорузлые пальцы убийцы мозолисто
проехались по кафтану, срывая пуговицы, превращая одежду в рваные полосы
лохмотьев.
- Маэстро! - только и успел проговорить Кристоф. - Что же вы стоите? Помогите
же!
Медленно и неуклюже подбирался маэстро Корпус-кулус к дерущимся, подходил к ним,
примеривался и, досадливо покачав головой, заходил с другой стороны.
- Маэстро! Помогите же, помогите! - кричал Кристоф, чувствуя, как пальцы "Кушать
подано" вновь нащупывают его горло, сжимают кадык.
Нога болвана в резком движении врезалась маэстро под дых. Легонький, как листик,
старичок отлетел к стене и студенисто растекся телом по каменной кладке.
Убийца на секунду отвлекся от Кристофа. Всего лишь какое-то мгновение отделяло
юного барона от смерти. Однако он уже не боялся быть убитым, он стал
хладнокровен и расчетлив. Время снова замедлило свой бег. В эту секунду
множество мыслей посетило Кристофа. И неожиданно, как свет факела в темном
подземелье, пронзило понимание, что он еще сможет спастись, если только...
Убийца медленно, невероятно медленно поворачивал свою рожу к Кристофу. Все
ближе, ближе, ближе. Кристоф уже чувствовал его дыхание, смердящее водкой, луком
и чем-то еще, невероятно противным.
Жирный рот "Кушать подано" оказался уже на уровне глаз Кристофа. Пальцы терзали
кадык, впивались в выемку между ключицами.
Молниеносно и рассчитанно пальцы Кристофа сложились буквой "V". "Главное - не
промахнуться!" - промелькнуло в мыслях. Убийца уловил его движение, но уже не
успел ничего предпринять, и, прежде чем он что-либо понял, пальцы Кристофа
вонзились в его глаза. Кристоф ощутил, как разорвалась какая-то тугая пленка,
как плещется теплая влага в огранке глазниц.
Все опять убыстрилось. Пасть чудовища исторгла дикий, болезненный рев. "Кушать
подано" отпустил Кристофа, поднес руки к глазам. Выбираясь из-под его массивной
туши, Кристоф крикнул:
- Маэстро! Нож! Быстрее! Ну же!...
Ослепший объявлялыцик огласил замок надрывным, невозможным, оглушительным ревом.
Руки его, вытянутые перед собой, ощупывали воздух, каждую его частицу, в поисках
ускользнувшего барона.
Кристоф пятился по коридору, держа за руку маэстро, казавшегося насмерть
перепуганным. Молодой барон вспомнил некогда читанного Гомера, его циклопа
Полифема, которому хитроумный Одиссей выколол единственный глаз.
Раздвинутые в стороны лапы "Кушать подано" перегородили весь коридор.
Проскользнуть мимо них не представлялось возможным. Оставалось только пятясь
отступать.
На полу слабо поблескивало лезвие ножа, почерневшее в кухонном чаду. Подняв нож,
Кристоф ощутил, что уверенности в нем чуть-чуть прибавилось.
- Господин барон! - прошептал маэстро. - За поворотом коридор разветвляется. Мы
можем убежать.
Шепот маэстро был тих, однако объявляльщик его услышал. Он взревел, потрясая
головой.
Кристоф чувствовал, как безумно быстро колотится его сердце: вверх-вниз, вверхвниз,
подобно кузнечному молоту, оно, казалось, пробив кости, неминуемо должно
выскочить из гортани. Уже не понимая, что делает, Кристоф размахнулся и, держась
обеими руками за рукоять, с силой вонзил лезвие ножа в череп "Кушать подано". Он
слышал, как хрустнули перерубленные кости, видел, как отломилась рукоять,
ощутил, как брызнул из дыры в голове сероватый мозг. Кристоф стремглав отскочил
от смертельно раненного врага, который метался от стены к стене, силясь извлечь
из своей головы убийственное жало, и наконец рухнул на пол, заливая полы
коридора потоками крови.
Кристофа трясло. Согнувшись, брел он по коридору. Зубы его стучали, как
испанские кастаньеты.
- Успокойтесь, барон, - проговорил маэстро, подхватывая Кристофа под руку. - А
что вы скажете, если узнаете, что это был вовсе не человек? Оглянитесь,
пожалуйста, и вы убедитесь...
- Я ни в чем не хочу убеждаться, - отвечал Кристоф, все еще дрожа. Он резко
схватил маэстро за отвороты кафтана в нелепый оранжевый горошек. - Что это?
Ответьте мне, маэстро, что это? Это бунт?
- Хуже, господин барон, много хуже!...
- Что уж может быть хуже! - воскликнул Кристоф, оседая на пол. - И я ни черта во
всем этом не понимаю! Я не знаю, куда мне идти, что мне предпринять, чтобы
никакой придурок не бросался больше на меня с ножом, я не понимаю, наконец,
почему он хотел меня убить.
- Вставайте, барон, вставайте! Ну! Вставайте же! Не время предаваться
размышлениям. Мы должны бежать к егерям, должны спасти вашу мать. Скоро стемнеет
и тогда станет поздно! Совсем поздно!
Кристофа тяжело и безнадежно вырвало. Он прислонился лбом к старинным обоям,
изображающим амуров и дриад.
- Вы правы, маэстро, - сказал он. - Мы должны позаботиться о матери.
Тяжелой пеленой ложилась на замок зловещая тишина.
4. Тайны раскрываются
За стенами замка продолжала бушевать буря.
В одно из окон, цедивших скупой свет в пространство длинного коридора, ударила
молния. Грохот грома смешался с лязгом битых стекол.
Около двери, ведущей на лестничный пролет, Кристоф остановился.
- Маэстро, - обратился он к старику, - сколько еще времени у нас осталось?
- По моим расчетам, - отвечал маэстро, - не более получаса. Когда солнце зайдет,
нас не спасет уже ничто.
- Не та ли это схватка, что вы некогда мне предсказали?
- Да, но пойдемте, пойдемте же скорее!
- Одну секунду, маэстро. - Кристоф обернулся. - По-моему, я слышу чьи-то шаги
недалеко от нас.
Обернувшись, Кристоф не мог не бросить взгляд на труп поверженного противника. И
увиденное заставило его содрогнуться. До сих пор Кристоф полагал, что поднятие
волос дыбом случается только лишь у сентиментальных барышень в глупейших дамских
романах, но сейчас поневоле должен был признать, что подобное может происходить
отнюдь не с одними склонными к обморокам героинями беллетристики, но и с ним
самим, ибо кожа на его голове, скрытая волосами, резко похолодела, и Кристоф
ощутил, как шевелится, приходит в движение его волосяной покров.
На полу лежало тело, но принадлежало оно отнюдь не тому назойливому "Кушать
подано", чье постоянное присутствие неподалеку можно было уподобить лишь зубной
боли или нагоняющей невыносимую скуку воскресной проповеди, когда отчаянный
приступ зевоты не дает сойтись нижней челюсти с соседствующей верхней. Нет, на
полу лежал вовсе не "Кушать подано", вовсе не тот идиот с добродушной
физиономией и кровавыми намерениями - на полу, истекая слизью, издыхал мерзкий,
огромный, длиною почти в две сажени труп - белесый, прозрачный, больше похожий
на сторожа 0,5 шт., две уродливые когтистые лапы дергались, агонизируя, руки
были похожи на щупальца кальмароподобного существа, виденного Кристофом на
страницах энциклио "Уродцы, кошмарные их сущности и колоссы". Рот, утыканный
тремя рядами зубов-иголок, был раскрыт. Из него, равно как из развороченной
ножом головы, вытекала белесая лимфа.
- Да, господин барон, да, - сказал маэстро, видя, как содрогнулся Кристоф. - Вы
видите перед собою останки любезнейшего "Кушать подано", истинное его, так
сказать, обличье.
- И много тут таких, как он? - спросил Кристоф, пристально вглядываясь в
увеличенные мощными линзами очков и без того большие глаза маэстро.
- Все, - сказал маэстро. - Среди слуг нет ни одного человека.
- Так, значит, я заблудился тогда вовсе не во сне?
- Конечно, нет! - Кристоф не знал, показалось это ему или нет, но маэстро даже
негромко усмехнулся.
Гремели уже совсем близкие шаги. По каменным плитам пола стучали подкованные
сапоги. Кристоф напряженно вжался в стену коридора. Убегать было поздно. К тому
же сейчас он был безоружен. В эту минуту он жалел, что у него нет, как у
хищника, когтей. "Если тому, кто сюда идет, - думал он, - тоже хочется меня
убить, то он, пожалуй, достигнет своей цели!"
В скупом полумраке коридора обрисовались фигуры четырех егерей. Они были в
полном вооружении: с ружьями, патронташами, кинжалами в ножнах.
- Господин барон! - воскликнул Михаэль. - Мы слышали какие-то крики и шум и
решили, что вам может понадобиться наша помощь.
- Никогда не нравился мне этот чертов замок! - сказал Клаус. - Батюшки! Да вы
весь в крови, господин! Что с вами случилось?
Кристоф молча кивнул на уже издохшего червя.
- Ничего особенного, - сказал он егерям, в молчаливом изумлении разглядывавшим
тварь. - Просто вот этому червячку вздумалось немного на меня поохотиться.
- Клянусь своим патронташем, - воскликнул Михаэль, - не знал я, что в здешних
местах водятся такие зверушки!
- Водятся! - мрачно усмехнулся Кристоф. - И, как говорит наш дражайший маэстро,
в большом количестве.
Шульц и Гейнц присвистнули.
- Поспешим же, господа! - воскликнул маэстро. - У нас слишком мало времени, а
нам еще необходимо на
...Поділитися у соцмережах
