Жанр: Фантастика
Клинки порубежья 2. Мести не будет
... Грудь... А холка какая! А репицу как несет? Чистая пава!
- Всем конь хорош, - поддакнул пан Корак, - кабы не цена.
- То-то и оно, - вздохнул пан Далонь. - Тысячу монет черномордый запросил. У меня
таких денег нет. И не будет никогда.
- А у батюшки, его величества, просить пробовал? - поинтересовался Павлюс.
- И пытаться не хочу. Не даст. Все у него о государстве забота. Казну, понимаешь, враги
украли. И возвращать не хотят, фу ты, ну ты! Начхать им, понимаешь, что король народом
избранный!
- Рубить всех бело-голубых в мелкую окрошку! - схватился пан Корак за эфес сабли.
- Вы лучше подумайте, панове... - Павлюс не спеша поднес чарку к губам, осушил,
вытер усы тыльной стороной ладони. - Подумайте, кто нынче в короне ходил, когда б Выгов
за Белого Орла был?
Пан Гурка от неожиданности замер с открытым ртом и чаркой в кулаке, а пан Анджиг
звенящим шепотом произнес:
- Ты сам-то понял, что сказал? Да за такие слова!..
- Ну, давай, давай, - насупился Павлюс, - отдай меня Зьмитроку и Твожимиру. За
правду отдай. Ведь у нас правда нынче не в чести.
- Забыл, с кем говоришь?
- А с кем? С хорунжим Выговского гусарского полка. Или нет?
Пан Далонь засопел носом, обдумывая достойный ответ.
В это время в зале шпильману наскучило однообразное побренькивание (а может, кто-то
из гусар надоумил - кончай, мол, юбкострадания), и он, бодро ударив по струнам, запел:
- Дай, Господь, мне меч стальной,
Дай кирасу, шлем, забрало.
Всех врагов зову на бой,
Как нам с древности пристало!
Дай коня мне вороного,
Знамя с траурной каймой.
Я прошу не очень много,
Я врагов зову на бой!
С той поры прошли столетья,
Когда можно в ратном споре
Убежать от лихолетья,
Алой влагой залить горе
И в сраженьях на чужбине,
Выкликая имя панны,
Мчать галопом по равнине
Меж веселыми пирами.
- Ты сам понял, что сказал? - с нажимом повторил пан Анджиг. - С кем говоришь?
- С хорунжим Выговских гусар, - в тон ему ответил Пчалка. - Ну, может быть, когда и
полковником будешь. Так к буздыгану и мне путь не заказан.
- Что-то ты рано набрался сегодня, пан Павлюс, - попробовал вмешаться Корак. - Или
вино крепче обычного?
- Отстань, пан Гурка, - отмахнулся от него пан Пчалка. - Я, может, завтра пожалею о
том, что наговорил, и в свой маеток от стыда уеду. Но сейчас мне рот не закроешь.
- Ну, говори! - Далонь поставил чарку на стол, не пригубив.
- И скажу! Кабы был ты, пан Анджиг, наследником престола, как скажем в Угорье или
Заречье... Там сыновья короля готовятся сами корону на голову возложить. Или, к случаю
сказать, в Грозинецком княжестве или в Зейцльберге. Так вот, был бы ты наследником, и у меня
резоны были бы с тобой не спорить, соглашаться, кланяться в надежде, что, венец надевши, ты
меня не забудешь, призреешь сирого и убогого. А так... Да мы же равные. Оба шляхтичи, оба
гусары. Можем на равных говорить.
Анджиг сглотнул сухим горлом:
- Не туда ты повел, понимаешь... Я тебе про Трахима, а ты мне про Ярему.
- А не скажи, не скажи... Вот послушай, княжич, что тебе верный шляхтич скажет...
Павлюс замолк, собираясь с мыслями, и снова стало слышно пение шпильмана:
- Нынче время поостыло,
Не перебороть кручину,
Чтоб залить любви горнило,
Не сбираю я дружину.
Все сложнее и все проще,
Все ясней и все неясно...
Все понятно - это ропщет
Сердце, что мечты напрасны!
- Вот завел волынку, - пробурчал едва слышно пан Корак. - И как не надоест...
- Слушай меня, пан Анджиг, - заговорил наконец пан Пчалка. - Я почему упомянул
про бело-голубых? Потому что выборы короля - только с виду честное да справедливое дело.
А как противная партия сильнее, и хитрее, и богаче окажется?
- Выборы короля - старинная привилегия шляхты лужичанской, - возразил Далоньмладший.
- Точно! - подтвердил Корак.
- Ну да! - тряхнул чубом Павлюс. - Забава. Любимая игра. Только выигрывает в ней
не всегда тот, кто должен.
- Это еще почему?
- Мы ж не дети маленькие, скажу. Дошло бы дело до сбора Посольской Избы, смогли бы
наши перебороть электоров из Малых Лужичан, Заливанщина, Хоровского воеводства?
- Да запросто! - взвился соколом пан Гурка.
Но Анджиг осадил его резким окриком:
- Погоди, не встревай! - И продолжил, глядя пану Пчалке прямо в глаза. - Не знаю я,
пан Павлюс. Муками Господа клянусь, не знаю! Бабка надвое гадала, как говорится. Наши
сильны, но и те не детки малые.
- Верно. Согласен. Теперь дальше глядим. Батюшка твой телом недужен?
- Недужен.
- Не ровен час... Нет, ты пойми меня, пан Анджиг, я ему сто лет жизни желаю и свечку
за здравие в полпуда весом поставить готов, но...
- Да чего уж там. Говори.
- Не ровен час хвороба пересилит снадобья лейб-лекаря. Преставится король Юстын.
Что тогда?
- Ясно что. Новая элекция, новые сборы Посольской Избы.
- Верно. И уж поверь мне, тогда Белый Орел своего не упустит.
Пан Корак открыл было рот, но тут же захлопнул его под тяжелыми взглядами
сотрапезников.
- Знаю, что сказать хочешь, - небрежно бросил пан Пчалка. - Нам нет числа, сломим
силы зла? Верно?
Корак неопределенно пожал плечами.
- Не прикидывайся. Хотел ведь?
- Ну, хотел...
- Ага, хотел. В том-то и беда, что есть число. И нашим, золотым, и бело-голубым число
есть и давно посчитано. А теперь прикинь, сколько недовольных зьмитроковыми податями?
Скольких затронули разговоры про Контрамацию и что ее давно отменить пора?
- Контамацию глупо отменять! - воскликнул Анджиг.
- Ты это Зьмитроку скажи и Твожимиру. А еще пану возному, Станиславу Клеку. То-то
они порадуются...
- Батюшка не допустит!
- Верно. И лужичане ему верят. А не станет вдруг короля Юстына? Будет ли вера новому
претенденту от Золотого Пардуса? Или вспомнят призабытого малость Януша с его белой
курицей? Уж он-то точно от Контрамации отказываться не станет и подати, которых при
Витенеже не было, пообещает отменить. А много ли шляхте надо? Подпел, подыграл и готово!
- Что-то я не пойму, к чему ты ведешь? - вмешался пан Корак.
- Ты гляди непонятливый какой! - рассмеялся пан Пчалка. - И ты не понял еще, пан
Анджиг?
- Я-то догадываюсь...
- Верно! По наследству нужно корону передавать, по наследству!
- Ну, ты... - Пан Гурка охнул и прикрыл ладонью рот.
Анджиг Далонь затряс головой, хорошо, что еще знамение не сотворил, словно нечисть
узрел, не к ночи будь сказано.
- Это немыслимо!
- А раньше много немыслимым казалось из того, что нынче само собой разумеется. Про
ту же Контрамацию лет двести назад кто помыслить мог? А про то, что грозинчанин
прилужанским подскарбием будет?
- Нет, - Анджиг помотал головой отрицательно. - Нельзя. Против закона. Мой отец
жизнь готов положить, чтоб все по закону было...
- Так почему бы через Сенат закон не провести? - Пан Пчалка уставился прямо в глаза
хорунжего.
Анджиг не выдержал и отвел взгляд, прошептал еле слышно:
- Точно, - а вслух сказал: - Кто же возьмется в Сейме такой закон предложить? Кто не
побоится?
- Эй, панове, вы что задумали? - воскликнул пан Корак. - Вы хоть разумеете, к чему
королевство толкнуть можете?
- Закрой рот, пан Гурка, - пристукнул кулаком по столу пан Пчалка. - Не твоего ума
дело. Выпей лучше еще. - Он щедрой рукой плеснул в чарку пана Гурки так, что вино
хлынуло через край, растекаясь по столу кровяной лужицей. - Выпей и помолчи. А ты, пан
Анджиг, подумай хорошенько. Как друг тебе советую. В случае чего знай: выговские гусары на
твоей стороне.
- Пан полковник...
- А пана полковника и переназначить недолго. Давай-ка выпьем, пан Анджиг!
- За что?
- Чтоб все наши мечты сбывались! Чтоб крепли Великие Прилужаны на зависть всем
врагам! - произнес пан Пчалка, наливая вино.
Они поднялись, отодвинув табуреты.
Чокнулись.
- За Великие Прилужаны от Стрыпы до Луги! - воскликнул Анджиг. Тост вполне
уместный нынешней осенью в Выгове и даже, можно сказать, обыденный.
- На погибель врагам! - поддержал его Павлюс.
А пан Корак, закусив ус, горестно прошептал:
- Что ж вы творите, панове? Что ж вы творите...
Гусары выпили. Замерли на мгновение.
Из залы донеслись заключительные аккорды шпильмана:
Неприступная Богиня,
Та, что сердце отобрала,
Нет обиды и в помине -
Мчусь к тебе, подняв забрало.
Облик твой Луны прекрасней,
Днем светило затмевает...
Кто сказал, что я несчастен?
Нет. Счастливей не бывает.
Раз в глаза взглянуть и хватит,
Раз увидеть и довольно,
Чтобы душу мне оставить
С панной вольно иль невольно.
Не бывает больше счастья,
Чем страдать - страданье лечит.
Кто сказал, что я несчастен?
Вот перчатка! И до встречи...
- Эх! - Пан Пчалка стряхнул последние капли вина на глинобитный пол, крякнул,
вытер усы. - Ты, самое главное, пан Анджиг, нас не забывай, как королем станешь.
- Довольно! - сурово оборвал его пан хорунжий. - Пошутили и будет. Не о том сейчас
думать надобно.
- Хорошо сказано! - поддержал его пан Корак. - Добрую шутку я понимаю, это да! А
то уж можно подумать, что заговор какой вы затеяли, панове.
- Вот еще сказал! - усмехнулся пан Пчалка. - Мы - и заговор. Да разве гусары могут
заговор затевать? На гусарах все Прилужанское королевство держится. Так, пан Анджиг?
- Так! За державу печалиться надо. Врагов рубить всяких. И внешних, и внутренних. А
заговоры затевать - это мы оставим курощупам малолужичанским, заливанщанским
хитрованам да хоровским купчишкам, которые в Скорняге души не чают.
- Слава Господу! - Пан Гурка истово сотворил знамение. - Ныне, и присно, и во веки
веков слава!
- Аминь! - Его товарищи набожно повторили знамение, повернувшись лицами к храму
святого Анджига Страстоприимца, покровителя пана хорунжего.
- А что это за шум в зале, панове? - вдруг приподнял бровь пан Пчалка.
Анджиг и Гурка прислушались. И вправду, в зале творилось что-то непотребное.
Шпильман Кжесислав сбивчиво увещевал кого-то, срываясь на визг совсем на по-шпильмански.
Громыхнул перевернутый табурет.
- А ну-ка, панове, за мной... - Пан хорунжий, подавая пример, откинул занавес,
разделяющий эркер и залу.
Его внимание тотчас же привлекла дивной красоты пани, застывшая посреди непривычно
пустого шинка. Белая, как самый дорогой угорский мрамор, кожа. Локоны, черные, подобно
гриве лучшего султанатского аргамака, вырвались на свободу из-под упавшего на плечи нежнолазоревого
бархатного капюшона. Ресницы-опахала бросали густую тень на высокие скулы, а в
правом уголке рта примостились две родинки-близняшки. Будто глазки неведомой зверушки.
Как черные вороны вокруг голубки, стояли вокруг панянки шестеро сурового вида
вооруженных мужчин в темных, измаранных понизу грязью мятелях и овчинных шапках. С
первого взгляда видно - лихие люди. Круки. Убьют и не задумаются. Четверо стояли совсем
рядом, а двое в отдалении. Один из них потирал кулак, усмехаясь в усы и поглядывая на
торчащие из-за стола подошвы полусотника-стражника, а другой откровенно скалился,
приставив острие клинка к груди вцепившегося в рукоятку сабли сродственника
пострадавшего.
- А я говорю, пойдем! - Самый здоровый из разбойников протянул руку, пытаясь
сцапать прекрасную пани за рукав.
Анджиг отметил про себя, что "пойдем" прозвучало как "пойдзем" - несомненный
признак, с головой выдающий грозинчанина.
С неожиданной ловкостью женщина отскочила в сторону:
- Утрешься, сиволапый! Да ни за что!
Вот ее выговор был вполне великолужичанским. Тоже ни с каким иным не спутаешь.
Выкрикнув эту фразу, она заозиралась по сторонам в поисках поддержки и спасения,
задержавши глаза на пане хорунжем. Черные, бездонные глаза. Глаза-колодцы, из которых
днем звезды видать.
Кровь, пополам с вином, бросилась пану Далоню в виски.
Вот так случай новоприобретенную саблю обновить! Да еще на глазах прекрасной пани!
Тем более, что грозинчан в Выгове никто сильно не любил. Даром, что сейчас они союзники.
Это дело такое: сегодня ты союзник, а завтра - враг лютый. Жизнь быстро учит не доверять
безоговорочно кому ни попадя. А уж в Тернове, откуда Далони вели свою родословную, к
Грозину с Мезином всегда относились с опаской. Помнили последнюю войну.
- А ну прочь, подлецы! - воскликнул пан Анджиг, вытаскивая саблю.
Быстрым шагом пошел вперед.
Он не оглядывался. Знал, что паны Пчалка и Корак следуют за ним, как последовали бы за
командиром на край света.
Черные круки-вороны не стали искать мирного решения. Сразу же схватились за сабли,
расходясь полукругом. Хорошо еще, никто самострел не прихватил.
Шпильман Кжесислав ойкнул жалобно и спрятался под стол, потеснив оказавшегося там
еще до появления гусар Вацлава.
- Эх, плохо, что урядники наши раньше ушли... - с тоской проговорил пан Гурка.
- Чего душу травишь? - огрызнулся пан Павлюс. - Нет, и не надо. Нам больше чести
будет.
Первый удар пан Анджиг отбил высокой примой. Легко и непринужденно. Клинок в
самом деле оказался чудесен. Прекрасный баланс - веса вовсе не чувствуется. Да еще после
нескольких обменов ударами даже враги поняли, насколько он превосходит в крепости их
клинки. Каждое столкновение оставляло на грозинецких саблях глубокие зарубки.
Зацепив острием сабли плечо первого противника, хорунжий поискал глазами панянку. С
нее хватит совести удрать, не досмотрев до конца представление и испортив тем самым все
удовольствие для спасителей.
Нет. Она осталась.
Больше того, прекрасная незнакомка не стала делать глупостей, которые не преминула бы
учудить каждая лужичанская пани на ее месте. Не кинулась разнимать дерущихся, не стала
визжать, созывая стражу, не стала, наконец, мешать фехтовальщикам демонстрировать свое
искусство. Просто отошла к стенке и молча замерла.
- Ах ты козел лодзянский! - Второй разбойник отскочил от пана Анджига, зажимая
рассеченную щеку. Алая кровь так и струилась между пальцами. Видно, шрам останется весьма
заметный.
Хорунжий ударил очередного противника крест накрест, косо сверху. Тот отбил оба удара
защитой святого Жегожа, попытался уколоть гусара в кварту. Пан Анджиг без труда защитился
квартой, ответил горизонтальным ударом, который распорол черный жупан и проскрежетал по
звеньям кольчуги.
Позади справа пан Пчалка наседал на двоих круков, выкрикивая по всегдашнему
обыкновению:
- На! На! Получи! На! На!
Тихо драться Павлюс не умел.
Разбойник, сдерживавший родича стражника, присоединился к драке, набросившись на
пана Корака. Ротмистр увернулся от его размашистого удара и без затей лягнул черного в
живот сапогом. Грозинчанин взвыл, согнулся, и тут ему на плечи прыгнул опомнившийся таки
брат полусотника.
Гурка сдержал удар, которым уже вознамерился распластать крука от плеча до пояса.
Примерился, как бы так ткнуть саблей, чтобы безвинного лужичанина не поранить, но
перецепился за поваленный табурет и упал на одно колено. Грозинчанин заревел от радости и
навалился на него как был, с грузом на спине.
Дальнейшего пан Анджиг не видел потому, что гнал к выходу разбойника с раненой
щекой.
- Песья кровь! Уходзим! - заорал тот самый высокий, который пытался схватить пани
за руку.
Грозинчане не заставили себя уговаривать, устроив небольшую давку у дверей.
Мгновение-другое, и в зале "Желтого гусара" осталась лишь одна противоборствующая
сторона.
- Знай наших! - весело воскликнул пан Пчалка. - Ишь чего вздумали - с гусарами
тягаться!
Пан Корак, сидя на полу, ощупывал жупан на груди и на животе.
- Целый, слава тебе Господи! А мне показалось, что зацепили...
Но пан Далонь-младший уже никого не видел и не слышал, кроме прекрасной пани,
шагнувшей ему навстречу от стены.
Гусар на ходу бросил саблю в ножны, отвесил самый изысканный поклон, на который
только был способен.
Черноволосая красавица поправила кружевной рюш на шее, присела по последней
выговской моде на две пяди. Склонила чело.
- Анджиг Далонь, прекрасная пани. Хорунжий Выговского гусарского полка. Счастлив,
что оказался поблизости.
- Хележка Скивица, вельможный пан. Ты представить себе не можешь, сколь я рада, что
встретила истинного шляхтича.
- Позволь предложить тебе помощь и защиту хотя бы на этот вечер, пани Хележка. Мне
кажется...
- Принимаю. С огромной благодарностью! - Пани Скивица не дала Анджигу даже
договорить. - И почему только на это вечер? - Она смущенно опустила ресницы, а про себя
подумала: "Ну, вот ты и на крючке, короленок. А две-три ложки крови, пролитой людьми
Зьмитрока, - не самая высокая цена за блестящее исполнение задания вельможного князя, не
так ли?"
Глава четвертая,
в которой читатель знакомится с устройством буцегарни городка
Жорнища, нравами отдельных порубежников, узнает, что говорят о
малолужичанах в центральных воеводствах Великих Прилужан, а также
оказывается свидетелем начала пограничного конфликта.
Буцегарня Жорнища только и отличалась от берестянской, что размерами. Те же две
комнаты, разделенные коридором. Те же стальные прутья, покрытые влагой и ржавчиной.
Такая точно гнилая солома на полу.
Панов Войцека и Юржика вместе с Лексой, баюкающим раненую руку, поместили в
правую комнату. А Ендрека, вынув изо рта деревяшку, бросили в левую. Так что теперь их
разделял коридор. Других арестантов в Жорнище либо не было в настоящее время, либо их
предусмотрительно выдворили, ожидая важных гостей.
Рук студиозусу никто не развязывал. Равно как и пальцев. Поэтому он долго елозил на
охапке соломы, стараясь найти положение поудобнее. Хотелось если не поспать, то хотя бы
просто полежать неподвижно, отдыхая телом и приводя в порядок смятенные мысли.
Пан Юржик все еще находился в затуманенном состоянии. Словно крепко пьяный
человек. Бессмысленный взгляд серо-зеленых глаз устремлялся в потолок, губы улыбались,
напоминая гримасы юродивых, собирающих милостыню на церковной паперти. Лекса уложил
его, заботливо подсунул под голову шапку.
- Спи, пан Юржик.
Шляхтич кивнул. Блаженно зевнул и закрыл глаза. Вскоре даже на половине Ендрека
стало слышно его похрапывание.
- Силен... того-этого... чародей, - пробормотал бывший шинкарь, в свою очередь
умащиваясь на сене.
Пан Войцек только зубами скрипнул. Он сидел, скрестив ноги, локтями упираясь в
колени.
- Ты это... Пан Войцек, не кори себя... того-этого... Кто ж мог подумать?
- Я д-д-должен б-был подумать! - сердито откликнулся Меченый. - Я!
Лекса вздохнул и промолчал.
А что скажешь?
Ендрек уже и сам догадался, что его нарушение Контрамации было лишь поводом к
задержанию. Помилуй, Господи! Да разве это нарушение? Сколько там той силы магической он
затратил, пытаясь смягчить страдания пана Юржика? Ложку, не более, по сравнению с
волшебством того же Гудимира. Но тот ведь находится на казенной службе, на реестре. Хоть и
использует дар для своей корысти. Своей и пана сотника жорнищанского, Лехослава Рчайки.
В другое время и в другом месте чародейство Ендрека осталось бы попросту
незамеченным. Мржек вон на берегу Стрыпы, когда грозинчане атаковали струг, несравненно
сильнее колдовал. Что ж ни один из реестровых чародеев хоровского порубежья не
всполошился? Не поднял тревогу, не выслал хорошо вооруженный отряд разобраться что к
чему? Или это в порядке вещей? Сильного врага беспрепятственно пропускать, а кого обидеть
легко, кто сам законы старается выполнять по мере сил, того можно и в буцегарню?
Из обрывков разговоров между порубежниками, подслушанных, пока их вели в застенок,
студиозус понял, что задержали их, скорее всего, желая завладеть грузом. Проклятым
сундуком, ни дна ему, ни покрышки. И попробуй теперь докажи, что прилужанского золота они
и в глаза не видели, а подставили их вельможный пан Зджислав Куфар, бывший подскарбий
коронный, и его преподобие, митрополит выговский Богумил Годзелка. Всучили вместо золота
чушки свинцовые... Где, интересно, они свинцом разжились? Не иначе для починки купола
какого-нибудь столичного храма церковники закупили, а вот, гляди ж ты, пригодился.
Скорее всего, хитрые, как два матерых лиса, Зджислав и Богумил отправили от Выгова
несколько телег. И несколько отрядов малолужичанской голытьбы - благо съехалось их туда
стараниями панов полковников из Берестянки, Крапивни, Жеребков, Нападовки более чем
достаточно. А вот с золотом сундук был всего лишь один. И вряд ли - Ендрек удивился, что
эта мысль пришла к нему в голову только сейчас - настоящую казну отправили бы в далекий
южный Искорост, через опасные даже в спокойные времена пристрыпские степи. Да и покидала
ли она пределы Выгова? Кто знает? Может, таится казна, закопанная до поры до времени в
одном из подвалов под храмом Святого Анджига Страстоприимца - покровителя Великих
Прилужан? Там, говорят люди, тоннелей нарыто - немеряно. И не мудрено - за четыре сотни
лет-то... А может быть, в храме Святого Жегожа Змиеборца, что на Щучьей горке? Оттуда,
тоже сведущие люди толковали, ходы тянутся по всему Выгову. Или, чего проще, в самом
обычном подвале кого-нибудь из выговчан, кто сохранил верность старой власти, а таких в
любом случае, несмотря на всеобщее воодушевление горожан новым королем, должно
оставаться немало.
Под эти невеселые мысли Ендрек и пытался уснуть.
Шипел, коптил, брызгался искрами оставленный стражниками в скобе факел. Безмятежно
сопел пан Бутля. Молчал, уставившись в стену Меченый. Елозил спиной по соломе Лекса -
все норовил руку пристроить так, чтобы во сне не зацепить ненароком.
Что то будет с ними завтра? Какую еще неожиданность преподнесет злосчастная судьба?
Вырвутся на свободу или так и сгниют в жорнищанской буцегарне? Хотя... Какой там
"сгниют"! Похоже, пан Лехослав настроен решительно и умереть своей смертью никому из них
не даст...
Пальцы немели, запястья ломило, но медикус все-таки провалился в беспокойную,
наполненную кошмарами, дремоту. То он видел близко-близко глаза короля Юстына,
лежавшего в центре гексаграммы, а Грасьян - головорез с проваленным носом - уже заносил
нож. И не слетала дверь с петель, не вкатывался кувырком седоусый Хмыз, не врывался в
прыжке пан Войцек, оскаленный, с побелевшим от гнева шрамом. Нож опускался, опускался,
касался острием кожи... И вдруг, в последний миг, изуродованное дурной болезнью лицо
Грасьяна сменялось перекошенным от ненависти ртом пана Гредзика Цвика. А нож чудесным
образом превращался в саблю. Одна радость - она оказывалась занесенной, а значит, вновь
далекой от горла.
- Они - мои! - выкрикивал Гредзик, брызгая слюной. - Ты, Юржик, первый. А
студиозус потом... Сволочь глазастая!
А сабля бросалась вниз, в стремительный и беспощадный полет. И, похоже, появления
Лексы с дубиной не предвиделось.
Только, в отличие от той летней ночи, сабля двигалась медленно, словно в воде. Или даже
не в воде, а в сметане или киселе. Но от этого становилось только страшнее.
Холод клинка обжигает напряженную шею, начинает подаваться в стороны кожа под
безжалостным напором заточенной стали...
И тут картинка снова сменяется.
Вместо предателя-шляхтича появлялся чародей Мржек.
Колдун стоял, сосредоточенно уставившись на сведенные перед грудью руки. Пальцы,
подрагивающие от напряжения, едва не касались друг друга. Ендрек чувствовал сгущающийся
огонь в руках Мржека. Чародей собирал клубок пламени... Собирал, чтобы после запустить его
в струг с ласковым именем "Ласточка", с борта которого отстреливались от грозинецких драгун
пан Войцек и пан Юржик, Грай и Гапей.
Ендрек пытался вспомнить, как, каким усилием ему удалось приостановить и чуть-чуть
отклонить полет смертоносного пламени, но тут сообразил, что руки его теперь связаны,
пальцы скручены и онемели, и противостоять чужому чародейству не удастся.
Но ведь не обязательно задействовать руки? Несмотря на то, что умудренный опытом
Гудимир, несомненно, придерживался иного мнения, Ендрек помнил, как отчаянно
сопротивлялся напору Мржека на палубе "Ласточки". Ведь он тогда не размахивал руками, не
совершал колдовские пассы, только напрягал до предела возможного волю... Но, может быть,
именно поэтому у него ничего не вышло? Лишь на мгновение глаза колдуна, глаза
безжалостного и жестокого убийцы, удивленно расширились, а потом сила Мржека сломала
неумелое сопротивление студиозуса, как ломит сапог высохшие стебли травы.
Вот и сейчас клубок пламени стремительным рывком покроет разделяющее их
пространство. Затрещат, скручиваясь и осыпаясь прахом, волосы. Запузырится, затрещит кожа,
лопнут глаза...
Ендрек охнул и проснулся.
Факел почти потух, света давал мало, зато дымил, наполняя помещение смрадом.
На правой половине буцегарни все было по-прежнему. Только Лекса, заснув наконец-то,
похрапывал в рыжеватую бороду.
Студиозус попытался перевернуться на другой бок и застонал от резкой боли в затекших
пальцах.
- Ч-ч-что, худо? - приоткрыл глаза пан Войцек.
- Не мед, - прохрипел Ендрек. Горло пересохло и язык ворочался с трудом.
- Д-держись. Лучше б-б-будет не скоро.
Парень просто кивнул в ответ. И так понятно, что не пивом угощаться их в застенок
упрятали.
Проснулся Лекса. Закряхтел. Сел. Осторожно потрогал толстым пальцем замотанную не
слишком чистой тряпицей руку.
- Светает... того-этого...
Меченый недоверчиво глянул на забранное частыми прутьями махонькое окошко под
самым потолком.
- Точно-точно... того-этого... Я завсегда с рассветом просыпаюсь. Даже когда без
надобности... того-этого...
- А п-похоже, и правда, - согласился пан Войцек. - Светает.
Лекса поднялся, почесал бок, потом ногу через плотную штанину и пошел к бадейке для
нечистот.
Ендрек ощутил, что тоже не отказался бы справить хотя бы малую нужду. А попробуй это
сделать со связанными за спиной руками.
- Нет, и как мне теперь до ветру сходить? - смущенно улыбнулся он.
А Лекса журчал весьма соблазнительно.
Пан Войцек решительно вскочил на ноги.
- Что з-з-за непотребство?! - возмутился он. И возвысил голос: - Э-гэй! Сторожа! Сслышите
меня, нет?
Никто не ответил.
Зато проснулся пан Юржик. Сел, потряс головой, схватился ладонями за виски.
- Где я? Что за хрень? Чего темно-то так?
- П-поздравляю, пан Юржик, - хмыкнул Меченый. - Самое интересное п-п-проспал
ты...
- А? Чего? Это ты, пан Войцек?
- Я, я. Ты-то к-кого думал увидеть?
- Да и не знаю... Не нравится мне тут. Елки-палки!
...Закладка в соц.сетях
