Жанр: Фантастика
Салли локхарт 4. Оловянная принцесса
...над ним
сгущается мрак неминуемой смерти.
Она вспомнила, что у нее в сумке лежит пистолет, с усилием достала его и, держа в обеих
руках, выстрелила, ощутив бешеную радость, когда рухнул какой-то человек.
Она видела, как подстрелили Аделаиду; ей показалось, что она увидела саму пулю,
маленькое черное пятнышко, размером с пчелу, которое пронеслось сквозь поддающийся
воздух прямо в грудь королевы. И Бекки увидела, как хлынула кровь, как белая рука
протянулась, чтобы схватить флаг, как Джим поймал Аделаиду, а покачнувшийся Красный
Орел стал падать в другую сторону; но Отто подскочил, поймал флаг и отчаянно замахал им
над своей головой, другой рукой сжимая готовый снова палить револьвер.
Она видела Джима над телом Аделаиды, вращающего до сторонам острием меча, его
глаза были уже не человечьими, а тигриными или демонскими, пылающими изумрудной
яростью. Казалось, что он дерется с самим воздухом, рубя, нарезая, пронзая; и небо, закутанное
в хлопья, казалось, все ближе подступало к нему, заполнившись схлестнувшимися тенями,
которые цеплялись, повисали на нем и тянули вниз, борясь, отбиваясь.
И вдруг настала тишина.
Хлопья мягко и бесконечно просеивались откуда-то сверху, заполняя щели в стенах,
задерживаясь на глазах и оскаленных зубах, покрывая повернутые вверх лица тонким гримом,
превращающимся в белую маску Пьеро, а следом и сама маска исчезала, сливалась с ровной
белизной. Кровь, расцветшая на снегу, словно в старой сказке, увядала, сперва розовея, потом
растворяясь в белизне и исчезая. Солдаты и студенты, охотники и лошади под снегом казались
просто грудами камней.
Потом она услышала голоса.
Ей почудилось сначала, что это обрывки сна или отголоски разговора из другого,
загробного мира:
- ...кончено...
- ...слышал, как они стреляли со стороны фермы...
- ... граф Отто фон Шварцберг...
- ...убитые! Так много...
- ...это немецкая форма...
- ...с поезда прямо сюда...
- ...королева? Невероятно...
- ...дворянин - смотри: лента и звезда...
- ...дышит?..
- ...не может быть, чтобы он был жив...
- ...бренди! Принеси бренди!..
- ...не могу разжать его руку...
- ...ухватился, как обезьяна... ну, ладно, старина, выпей глоточек...
- ...граф Отто... у него флаг...
- ...послали за помощью...
- ...что это? Ты слышал голос?..
- ...в башне - быстрей...
- ...жива!..
Но Бекки захотелось говорить, даже если бы пришлось разговаривать с фантомами.
Встревоженный пожилой мужчина с седыми бакенбардами появился на пороге. Увидев
ее, он полез через груды камней, делая ей пальцами такие знаки, как дедушка, призывающий
дитя приподняться и пойти к нему на руки.
И лишь тогда она поняла, что все кончилось.
Глава двадцатая
Швейцарская клиника
Горожане Андерсбада сносили вниз и уцелевших в бою, и погибших, и немцев, и
рацкавийцев. Это было холодное, неудобное, скорбное путешествие, и Медицинский институт
маленького курорта все более и более наполнялся: раненые сидели, прислонившись к стенам в
коридорах, лежали без сознания в палатах, в клинике гидротерапии, в паровой комнате.
Доктора работали усердно, и все же, надо сказать, они лучше чувствовали себя, когда
занимались подагрой и несварением баронских желудков, чем ножевыми ударами и пулевыми
ранениями. Лечебные воды были хороши, но не чудотворны - разве только в брошюрах.
Директор приказал штабу работников разделить пациентов на группы: на тех, кто мог ждать,
тех, кто все равно умрет, и тех, кого можно спасти, если прооперировать их немедленно, и
сосредоточиться на последних. В полчетвертого пополудни очередь дошла до Джима.
- Неужели они надеялись убить этого малого? - сказал хирург. - Две пули...
- Три, - сказал ассистент, бросив что-то в фарфоровую миску с громким звяком.
- Три пулевых отверстия, четыре раны... от меча? Похоже на то... потребуется
накладывать швы... Кто он?
- Без имени. У него орден чего-то такого на шее; какой-то дворянин.
- Наш или их?
- Наш. Те почище и поопрятней.
- Тогда повнимательней с ним. Нашли еще раны?
Коренастый молодой человек с ножевой раной у глаза и сломанной ключицей пробирался
с трудом сквозь толпу людей к коридору, где на диване лежала Бекки, измученная болью и
жаждой.
- Фрейлейн Винтер...
- Карл! Это ты? Слава богу! Как ты...
- Они займутся сломанной костью попозже. А так я ничего. Как?..
- Ты знаешь что-нибудь о...
- ...Королеве? Не знаю. Я видел, как она падала; думаю, они положили ее в обмывочную
комнату. Там они кладут...
Она знала, что он имел в виду: тех, кто погиб.
- Не может быть!.. Что ты теперь собираешься делать?
- Я присоединюсь к графу Отто. Он приказал мне прийти сюда и подлечиться, а потом
примкнуть к ним на холмах за Нойштадтом, но я думаю, что здесь еще не скоро начнут
заниматься теми, кто может ходить. Я хочу убраться отсюда прямо сейчас.
- Будь осторожен! Пожалуйста, будь осторожен!
Карл пригнулся, чтобы незаметно уйти. На прощание он взял руку Бекки и поцеловал ее.
- До свидания, фрейлейн Винтер...
- О, пожалуйста, зови меня Бекки! Если ты собираешься уйти...
- Я очень надеюсь встретиться с вами снова, Бекки. Когда все это...
Они стеснялись, чувствовали себя неловко. Потом сквозь толпу она заметила краем глаза
какие-то униформы у двери - чистые униформы, не мокрые, не грязные и незнакомые: немцы?
- Будь осторожен, - шепнула она. - Иди. Граф Отто будет хорошим командиром.
Пожалуйста, останься в живых...
Он снова поцеловал ее руку и исчез.
Прошли часы, а доктор все не хотел ее слушать.
- Отдыхайте, - говорил он. - Лежите спокойно и тихо. Нет ничего лучше для
сломанных ребер. Они срастутся снова, но если вы будете волновать себя...
- Вы не понимаете, что из-за вас я еще больше волнуюсь? - воскликнула Бекки. - Я
хочу знать, где она. Жива она или нет? Вы можете мне сказать?
- Она? Кто это она? Я думаю, фрейлейн, мне следует прописать вам снотворного. Вам
сейчас вредно волноваться.
- Королева! Королева Аделаида! Жива она или убита? Вы обязаны сказать мне! Я ее
секретарша, ее компаньонка, ее друг. Это чересчур жестоко. Вы обязаны сказать мне!
Доктор повернулся к сестре:
- Сестра, пожалуйста, принесите мне настойки валерьяны из аптеки. И немного макового
сиропа.
Как только сестра вышла, доктор положил свою руку на лоб Бекки и мягко произнес:
- Она жива, она сейчас далеко отсюда, в безопасности. Ее очень сильно ранило: пуля
прошла в двух сантиметрах от сердца. Мы еще не уверены, выздоровеет ли она; мы отослали ее
подальше отсюда. Если бы мы оставили ее здесь, ее бы точно арестовали снова. У нас уже
побывали полицейские из Германии, они перерыли весь госпиталь, и еще какая-то
ненормальная... Фрейлейн?
Бекки не нужна была настойка валерьяны; на словах в безопасности такая волна
облегчения захлестнула ее, что организм Бекки не смог справиться с ним. Она тут же уснула.
Доктора, разделив пациентов в первый раз на тех, кто останется жив, и тех, кто все равно
умрет, не задумываясь, причислили Аделаиду к последним - если только в ней еще теплилась
какая-то жизнь. Они положили ее хрупкое застывшее тело в обмывочную, и почти до вечера
никто не предполагал, что она очнется. Служитель, укладывая очередного бедолагу, услышал
слабый вздох и, повернувшись, увидел, как веки ее задрожали, губы приоткрылись, а пальцы
слабо зашевелились.
Девяносто секунд спустя доктор уже щупал ее пульс, а еще через две минуты к нему
присоединилась пара старших коллег.
- Необходима операция?
- Да. И немедленно.
- А что потом?
- В каком смысле... в политическом?
- Я слышал, они хотели казнить ее вчера. Она сбежала с флагом. Перевезла его в
Шварцберг. Если они обнаружат...
- Город в хаосе. Некому отдавать приказы, кроме немецкого генерала. Я так слышал.
- Если они узнают, что она жива...
- Они захотят вернуть ее себе. Она - символ свободы страны, даже больше, чем флаг.
- Они хотят заставить ее покориться.
- Она никогда не пойдет на это!
- Тогда они посадят ее в тюрьму и заморят голодом. Живая она им не нужна.
- Мы не можем позволить ей умереть.
- Конечно... Но что мы должны?
- Оперировать, во-первых. Потом тайно переправить ее в Австрию. В клинику
Шванхоффера в Вене.
- Лучше в Швейцарию. Австрияки...
- Могут использовать ее в качестве заложницы? Пожалуй. Важное замечание. Я знаю
одного человека в Крецлингене, в больнице Святого Иоанна...
- Великолепное место. Итак, перенесем ее в операционную.
Четыре дня спустя Джим Тейлор сидел в инвалидном кресле в швейцарском приозерном
городе Крецлингене, мрачно уставившись на конькобежцев за большими галерейными окнами,
выходящими на Тринкхалле. Атмосфера внутри была тяжелая, больничная, смесь тишины,
паровых труб и карболового мыла. Папоротники цвели в больших керамических вазах рядом с
плетеными столами; пожилому джентльмену рядом требовалось около пяти минут, чтобы с
громким шуршанием перевернуть очередную страницу газеты. Джим, хмурясь, вытерпел это.
Сквозь отворенную дверь было слышно, как струнное трио в Тринкхалле исполняло
выбранные места из Штрауса и Зуппе, и редкие вежливые хлопки перекрыли звук
приближающихся шагов. Молодая блондинка в пальто из лисьего меха села на железную
скамью в двух шагах от Джима, ожидая, когда он повернется и посмотрит на нее.
Он казался бледным и разбитым. На его коленях покоилась накидка. Но соломенного
цвета волосы были аккуратно приглажены, высокий щегольской воротник сверкал белизной, а
застегнутый на три пуговицы темный пиджак был сшит по самой последней моде.
Джим повернулся и узнал наконец своего самого старого и дорогого друга:
- Салли!
Он протянул ей обе руки. Салли взяла их и, нагнувшись, поцеловала Джима.
- Что происходит? - спросила Салли Голдберг. - Где Аделаида?
- Она в постели. Ей запрещено двигаться. Я расскажу тебе...
Он остановился, увидев официанта, стоящего рядом с подносом со стаканами и кувшином
зеленовато-желтой воды из источника.
- Ты слишком здорова, чтобы пить эту дрянь, - сказал Джим Салли. - А я слишком
болен. Выпьем лучше бульону. Fleischbruhe, bitte , - сказал он официанту, который что-то
уважительно пробурчал и заторопился прочь.
- Как-как он назвал тебя? - удивилась Салли.
- Бароном. Я и есть барон. Это было чуть ли не последним, что она сделала перед боем.
Понимаешь... Как тебе объяснить... В общем, отказаться было нельзя. Она имела полное право
пожаловать титул, будучи королевой, и все такое прочее. Когда они подлечили меня в
Андерсбаде и прислали сюда, единственным моим "документом" была лента на шее, ведь я был
без сознания. Титул делает официантов порасторопней - такая от него польза... Но как только
мы вернемся домой, я снова стану просто Джимом. А что привело тебя сюда? Я думал, ты все
еще в Америке.
- Мы вернулись раньше, чем планировали. И первое, что я увидела, было это. - Салли
вынула сложенную газетную вырезку из сумки. - Я телеграфировала в Медицинский институт
в Андерсбаде, в ответ они сообщили мне, куда тебя отослали. И вот я здесь.
Он взял вырезку и прочел:
ГИБЕЛЬ ДРЕВНЕГО КОРОЛЕВСТВА
Королева-кокни пропала
Исчезновение Красного Орла
Только что были получены известия об аннексии королевства Рацкавии Германской
империей. Эта маленькая страна, чуть больше Беркшира, была независимой с 1276 года, но
гражданские беспорядки в последние дни, в совокупности с призывом о помощи, исходившим
от канцлера, барона фон Геделя, завершились определенными действиями со стороны
немецких властей. Полк померанских гренадеров расквартирован сейчас в столице страны,
Эштенбурге, идут переговоры о вхождении страны в Германский Таможенный Союз, т. е. в
конечном счете о руководстве страной из Берлина.
Рацкавия стала предметом широкого интереса шесть месяцев назад, во время коронации
последнего короля, Рудольфа Второго. Читатели, наверное, вспомнят, что он был убит на
церемонии и что его место заняла королева английского происхождения. Королева Аделаида
правила на законных основаниях шесть месяцев, но уже несколько дней ее не видели в столице.
Также пропавшими числятся некоторые ценные вещи, принадлежащие короне Рацкавии,
включая старинное знамя.
Джим со злостью скомкал газету и отбросил ее в сторону.
- Везде пишут одно и то же! Хотят внушить, что она сбежала и прихватила кучу добычи!
Проклятые лгуны...
- Я тоже так подумала. Кстати, я привезла фрау Винтер с собой; она сейчас с Бекки. А
тебе следует рассказать мне все.
- Мама, ты не должна верить тому, что написано в газетах. Поверь мне, своей дочери. Я
была там. Это было так близко, мама! Еще бы один день, и договор бы состоялся, и мы стали
бы независимыми, были бы в безопасности навсегда! А народ любил ее, и ты бы видела, как мы
дрались под конец...
Руки фрау Винтер опустили руки дочери и пригладили плед, который в волнении смяла
Бекки.
- Я никогда ей не прощу того, что она подвергла тебя такой опасности. Если бы я только
могла предположить...
- Мама, тебе придется ее простить, если ты хочешь, чтобы я не перестала с тобой
разговаривать. Она правила только потому, что люди сами шли за ней. Она не виновата, что
нашлись предатели. Ты видела газеты? Никогда не думала, что можно печатать такое. Я верила,
в газетах не пишут клеветы, что они обязаны печатать правду. Это так жестоко, мама, после
всего, что она сделала. Но граф Отто все знает. И те, кто дрался, знают. О мама, когда же люди
поумнеют?
Фрау Винтер не знала.
В тот день Салли Голдберг отправилась на прием к британскому консулу. Это был
полный человек с резкими манерами, несколько раздраженный тем, что его вызвали из
кабинета, где он безмятежно составлял каталог засушенных результатов летнего похода за
альпийской флорой.
- Чем могу быть вам полезным, мадам?
- Я хочу, чтобы вы рассказали мне об отношении британского правительства к
вторжению в Рацкавию. Выражаем ли мы протест Берлину? И что насчет покушений на
королеву? Ведь она по происхождению - британка...
- Могу ли я спросить, почему вы этим интересуетесь?
- Я британская подданная, которой не все равно.
- Понятно. Что ж, Рацкавия - не предмет чрезвычайного интереса правительства ее
величества. Насколько я знаю, там мало британских подданных, но, безусловно, их интересы
усердно соблюдаются представителем ее величества в их столице. Что еще вы желали узнать?
Что-то про Берлин?.. Ах да. В политику правительства ее величества издавна входят поиски
искреннего взаимопонимания и дружбы с крупными мировыми державами. Германия - страна
огромной значимости; было бы не в наших интересах вмешиваться в то, что, насколько я
понимаю, является, по сути, внутренним вопросом Германии. И наконец, что еще вас
интересует?.. Ах да, печально известная королева-кокни. Видите ли, такое происходит со
многими старыми, загнивающими и изжившими себя режимами - они становятся добычей для
первого же авантюриста, который подвернется. Я так понял, что она сбежала с половиной
сокровищ короны, вы читали газеты? Наверно, она была танцовщицей в мюзик-холле или
чем-нибудь похуже. Сейчас она, вероятно, на полпути в Бразилию.
Выйдет превеселый анекдотец. Но, простите меня, миссис э-э... Голдберг, в обязанности
дипломатической службы не входит предоставление помощи и защиты преступникам, даже
столь колоритным. Нет, задачи у дипломатов - серьезней и, если можно так выразиться,
взрослее. Мы не интересуемся королевой-кокни. Вы хотели выяснить что-то еще...
- Нет, больше ничего. Все ясно, спасибо. До свидания.
Дневной свет угасал над озером. В палату вошла сиделка, чтобы поменять повязку
Аделаиды и сообщить, что к ней разрешили пустить посетителя.
- Но только на час, - сказала она. - Вы не должны шевелиться. И вам нельзя
волноваться. Вам необходим отдых.
Аделаида нахмурилась, но здесь все были к ней так добры... и в любом случае у нее не
было достаточно сил, чтобы спорить. Сестра помогла ей сесть в постели, привела в порядок
ночную рубашку и тихо вышла.
Кровать была повернута к окнам, которые в хорошую погоду можно было растворить, за
окнами находился балкон с видом на озеро. Аделаида никогда не увлекалась красотами
пейзажа, да и не до того ей сейчас было, но за те три дня, пока она лежала в этой палате, она
обнаружила, что наблюдать за изменениями в погоде или освещении - почти такое же
захватывающее занятие, как дипломатия, и может отчасти компенсировать ее неподвижность.
Отдаленный низкий гул заставил ее повернуться налево, и она увидела свет последнего
парохода, покидающего пирс, чтобы проложить свой курс по потемневшей воде.
- Аделаида!
Это мог быть только Джим. Она почувствовала, как забилось ее сердце, и повернула
голову, чтобы увидеть его. Его трость из ротанга, его шелковый галстук, нежные, зеленые,
ироничные глаза...
- Шикарно, честное слово! - воскликнула она. - Красиво, но не пестро...
- Как сказала обезьяна, когда раскрасила себя в розовой цвет.
- И подвязала хвостик зеленой в горошек ленточкой. О Джим, я тебя люблю!
- Рад это слышать. Я пришел за поцелуем.
Он наклонился, она потянулась к нему. Они оба были еще слишком слабы для долгих
поцелуев, да и торопиться им было некуда; и в этот момент они одновременно почувствовали
одно: что стены тюрьмы исчезли, путы спали, что перед ними - широкий простор, что им
никто не грозит и они наконец свободны.
- Сядь ко мне, - попросила она.
- Не думаю, что я смог бы забраться на такую высокую койку. Для этого мне надо
немного подлечиться, нам обоим надо.
Он с некоторым усилием пододвинул стул к кровати и сел, взяв ее руку.
- У меня нет денег, Джим. Я не могу позволить себе оплатить все это. Я не представляю
себе, что случится, когда...
- У меня есть. Перестань суетиться.
- Но откуда у тебя? Разве ты богат?
- В основном азартные игры. И отчасти - писательство, детективные романы приносят
на удивление неплохие деньги. В общем, у нас достаточно средств, чтобы заплатить за то
время, пока мы здесь лечимся. Потом я смогу еще заработать. Придется, если мы собираемся
пожениться.
- А мы собираемся? Когда же мы решили это?
- В вагоне. И не вздумай передумывать, это будет нечестно.
- Ну ладно.
Она сидела спокойно, счастье ровно разливалась по всему ее телу. Огни парохода
медленно плыли по направлению к Фридрихшафену, расположенному на немецком берегу.
- Джим, - сказала она, - мне нужно, чтобы ты мне это подтвердил. Только честно. Я
еще хочу спросить у Бекки. И я действительно у нее спрошу. Я ведь была королевой, правда?
Все это было на самом деле?
- Да.
- И у меня хорошо получалось?
- Ты была самым лучшим правителем, которого они только могли найти себе. Ты была
потрясающей королевой.
- Я так и думала... Просто я засомневалась... Ну, а теперь, как ты думаешь, я должна
вернуться обратно и сражаться? Или стать королевой в изгнании? Или с меня хватит?
- Ты помнишь битву при Вендельштайне?
- Я помню холод. И что у меня в ботинках был снег. И как я укрепляла флаг в груде
камней... И сливовое бренди капрала, благослови его Бог. И бедного старого графа... И Отто,
появившегося из снежной бури. Я подумала, что он - призрак. Он назвал меня кузиной,
правда?
- Правда. А помнишь, как тебя подстрелили?
- Нет. Только удар, и все исчезло.
- Ты упала в одну сторону - я еле успел подхватить тебя, - а флаг в другую. Ты
держала его все это время. Когда ты упала, его подхватил Отто. Ей-богу, он гигант, этот
человек. Он махал им над головой, как носовым платком, это последнее, что я видел.
- Так это он теперь Адлертрегер!
- Похоже на то.
- А я больше нет... Я свободна. Свободна. Слава богу!
- Тебе не понравилось быть королевой?
- Мне нравилось, что я могу что-то сделать. Собрать всех этих дипломатов, чтобы они
заключили договор... О, я обожала это, Джим! Это самая лучшая работа в мире... Но все эти
церемонии... Тягомотина! Вряд ли бы я могла долго это выдержать.
Она улыбнулась.
- Чему ты улыбаешься?
- Я вспомнила, как много лет назад на Бертон-стрит, когда я там жила с мисс Локхарт, с
тобой и мистером Гарландом... Я была еще девчонкой, и миссис Холланд выследила и
похитила меня. Так вот, в тот день я гуляла со старым чудаком Моллоем возле Букингемского
дворца. Он тогда сказал: "А не зайти ли нам к королеве на чашечку чаю?" - и я ему поверила.
Но потом он показал мне, что флаг - ну, ты знаешь, королевский штандарт - не был поднят
над дворцом. И Моллой сказал: "Фу-ты ну-ты, не везет! Должно быть, она уехала на уикенд. С
ней всегда так". Когда я сама стала королевой, я подумала: "Вот будет шутка - и вправду
заявиться однажды в Букингемский дворец на чашечку чаю. На этот раз чтобы без осечки.
Красный ковер, почетный караул и все такое". Теперь, наверное, мне уже не удастся сделать
этого.
- Ты ничего не потеряла, поверь мне! Королева - старая скучная метелка, вот что я о
ней слышал. Я бы лучше покурил и поболтал с принцем Уэльским.
- О да! Ему бы понравилось в Андерсбаде, как ты думаешь?
- Сначала нужно было бы привести в порядок казино.
- Верно. Мы сделаем это... Нет, не сделаем. Все кончено, Джим. Я видела сегодняшнюю
газету. Упросила сиделку принести мне хотя бы одну, и эта хитрая девчонка принесла мне
немецкую... Но я ее обдурила. Я ведь читаю по-немецки лучше, чем по-английски. Господи,
что они там обо мне пишут!
- Сплошная ложь. И все это знают.
- Все ли? Кто был там, знает это. Но для всего остального мира я просто
королева-кокни, чертова шарлатанка...
- Которая всех обдурила.
- Обвела вокруг пальца и смылась. Заурядная мошенница! Мне нужно держать себя в
руках, Джим, чтобы не волноваться. Я чувствую, как сильно начало колотиться сердце.
Не обращая внимания на свои собственные раны, Джим пересел на кровать и осторожно
обнял ее, ощутив, как за хрупкими ребрами бьется ее сердце. Как птица в клетке.
- Так мне лучше, - сказала она.
- Я знаю, как сделать, чтобы люди узнали правду, - произнес он спустя минуту.
- Что?
- Я напишу книгу. Не бульварный роман и не детектив, а серьезную, честную
историческую книгу о переговорах. Я запишу все, что ты мне сможешь рассказать, все, что
сможет вспомнить Бекки; я поеду в Вену и поговорю с австрийской стороной и тоже все
запишу - черным по белому. И в конце объясню, как тебя предали и что именно случилось с
флагом. Это поможет Отто поддержать его претензию на трон, объяснит, как и почему к нему
перешло наследование.
Она лежала рядом с Джимом в тишине. Ее дыхание успокоилось, выровнялось, и когда он
посмотрел на нее, то увидел, что глаза Аделаиды закрыты. Он залюбовался длинными
ресницами, тем, как они лежали, будто кисти художника, темнея на фоне шелковисто-розового
румянца на ее щеках. Ее густые благоухающие волосы чуть-чуть шевелились, пока она дышала,
и вдруг он подумал, что ничего больше не надо - только сидеть и держать ее вот так в своих
объятиях. Немного спустя заснул и он.
А в это время внизу врачи рассматривали свои записи перед вечерним обходом, повара
мешали соусы, раскатывали тесто для пирожных и резали овощи, музыканты начинали
собираться для вечернего концерта в Тринкхалле; служащие бассейна, процедурные сестры,
массажисты обслуживали своих последних посетителей.
Электрический свет разливался над катком, и люди с метлами расчищали лед для
ожидавшихся вечером конькобежцев, которые заполнят ледяной квадрат и примутся ритмично
скользить взад-вперед, оставляя за собой маленькие облачка пара изо рта.
Водяной инспектор только что закончил свой каждодневный анализ и закрывал
лабораторию на ночь. Под землей в насосном отделении инженеры поворачивали колеса
шлюза, пропускавшего воду из источника в санитарные баки бутылочного завода, которые
наполнялись за ночь и отстаивались до начала утренней смены.
В кассах пароходной компании уже готовились запираться на ночь, и билетер,
озабоченный внезапно возникшей проблемой, был рад переложить ее на плечи своего
начальства.
- Она приехала из Фридрихшафена и говорит, что потеряла билет. Я не могу взять
ответственность. Я говорю ей, она должна заплатить, таковы правила, а она отвечает, что уже
заплатила на той стороне. Тогда я...
- Ладно, ладно. Где она?
Кассир кивнул на зал ожидания, где сидела пассажирка: крепкая, одетая в поношенную
одежду женщина среднего возраста, с темными глазами и темной кожей, держащая на коленях
корзинку. По-видимому, она была итальянкой или испанкой.
- Честно говоря, - продолжал кассир шепотом, - я не думаю, что у нее есть деньги.
Кажется, она блефует. Если вы спросите меня...
- Я не собираюсь вас ни о чем спрашивать, - отрезал главный клерк и открыл дверь
зала ожидания. - Мадам, мы собираемся закрываться. Как я понимаю, вы потеряли свой билет.
Женщина, казалось, попыталась переключить свое внимание с чего-то более интересного.
У нее было странное выражение лица - отвлеченное, разрывающееся между этим и другим
миром.
- Да?
Она встала в ожидании того, что еще скажет главный клерк.
- У нас есть форма, которую вы могли бы заполнить... - Он запнулся.
Чем больше он смотрел, тем более странной она ему казалась. Да это же сумасшедшая!..
Рассмотрев ее поближе, он был в этом уверен. Да и время торопило, он должен был играть этим
вечером на тромбоне с Крецлинген Сильвер Бэнд, и...
- Впрочем, это неважно, - сказал он. - Я уверен, все обойдется. Позвольте, я провожу
вас к выходу.
И пока главный клерк придерживал для нее дверь, он заметил, что женщина долгое время
не мылась и что она как бы вела молчаливую и оживленную беседу с самой собой. В корзинке у
нее не было ничего, кроме пары длинных острых ножниц.
- Сумасшедшая, - сказал он билетеру, пока они наблюдали, как она переходит через
дорогу, разглядывает указатель и взбирается по холму к клинике.
- Бессмысленно тратить время, споря с чокнутой. Ну все, давай закрываться.
Бекки ходила взад-вперед по колоннаде с миссис Голдберг, наблюдая, как служители
подметают лед.
- Как ты себя чувствуешь?
- До сих пор все болит. Очевидно, ничего нельзя сделать со сломанными ребрами, кроме
как дать им время, чтобы срастись. Слава богу, что у меня нет пневмонии, которая бывает в
таких случаях. Должно быть, я
Закладка в соц.сетях
