Жанр: Фантастика
ВЫШЕ СТРОПИЛА, ПЛОТНИКИ
...и вправду какой-то клинический
случай, то, наверно, я параноик наоборот. Я подозреваю, что люди вступают
в сговор, чтобы сделать меня счастливым"
Помню, что я закрывал дневник, даже захлопнул его на слове
"счастливым". Некоторое время я сидел, сунув дневник под мышку, пока не
ощутил некоторое неудобство от долгого сидения на краю ванны. Я встал
такой разгоряченный, словно вылез из ванны, а не просто посидел на ней. Я
подошел к корзине с грязным бельем, поднял крышку и почти со злобой
буквально швырнул дневник Симора в простыни и наволоки, лежавшие на самом
дне. Потом, за отсутствием более конструктивных мыслей, я снова сел на
край ванны. Минуту-другую я смотрел на зеркало аптечки, перечитывал
послание БуБу, потом встал и, выходя из ванной, так хлопнул дверью, будто
можно было силой закрыть это помещение на веки веков.
Следующим этапом была кухня. К счастью, двери оттуда выходили в
коридор, так что можно было попасть на кухню, не проходя мимо гостей.
Пробравшись туда и закрыв двери, я снял куртку, то есть гимнастерку, и
бросил ее на полированный столик. Казалось, вся моя энергия ушла на снятие
куртки, и я постоял в одной рубашке, отдыхая перед геркулесовым подвигом
приготовления коктейлей. Потом резким движением, словно за мной кто-то
следил сквозь невидимый глазок в стене, я открыл шкаф и холодильник в
поисках ингредиентов для коктейля "Том Коллинз". Все оказалось под рукой,
вместо лимонов нашлись апельсины, и вскоре у меня было готов целый кувшин
довольно приторного питья. Я взял из шкафа пять стаканов и стал искать
поднос. А искать поднос - дело сложное, и я так завозился, что под конец
уже с еле слышными тихими стонами открывал и закрывал всякие шкафы и
шкафчики.
Но в тот момент, как я уже в куртке, неся поднос с кувшином и
стаканами, выходил из кухни, над моей головой вдруг словно вспыхнула
воображаемая электрическая лампочка - так на карикатурах изображают, что
персонажу пришла в голову блестящая мысль. Я поставил поднос на пол. Я
повернулся к шкафчику с напитками и взял початую бутылку виски. Я взял
стакан и налил себе, пожалуй нечаянно, по крайней мере, пальца на четыре
этого виски. Бросив на стакан молниеносный, хотя и укоризненный взгляд, я,
как истинный прожженный герой ковбойского фильма, одним махом опрокинул
стакан. Скажу прямо, что об этом деле я до сих пор без содрогания
вспомнить не могу. Конечно, мне было всего двадцать три года, и я поступил
так, как в данных условиях поступил бы любой другой здоровый балбес
двадцати трех лет. Но суть вовсе не в этом. Суть в том, что я, как
говорится, н е п ь ю щ и й. От одной унции виски меня либо начинает
выворачивать наизнанку, либо я начинаю искать еретиков среди
присутствующих. Бывало, что после двух унций я сваливался замертво.
Но этот день был, выражаясь крайне мягко, не совсем обычным, и я
помню, что когда я взял поднос и стал выходить из кухни, я никакой
внезапной метаморфозы в себе на заметил. Казалось только, что в желудке
данного субъекта начинается сверхъестественная генерация тепла, и все.
Когда я внес поднос в комнату, я не заметил никаких особых изменений
и в поведении гостей, кроме ободряющего факта. что дядюшка невестиного
отца присоединился к ним. Он утопал в глубоком кресле, когда-то
облюбованном моим покойным бульдогом. Его маленькие ножки были скрещены,
волосы прилизаны, жирное пятно на лацкане также заметно, и - чудо из
чудес! - е г о с и г а р а д ы м и л а с ь. Мы приветствовали друг друга
еще более пылко, словно наши периодические расставания были слишком
долгими, и терпеть их никакого смысла нет.
Лейтенант все еще стоял у книжной полки. Он перелистывал какую-то
книжку и, по-видимому, был совершенно поглощен ею. (Я так и не узнал, что
это была за книга.) Миссис Силсберн уже явно пришла в себя, вид у нее был
свежий, а толстый слой грима нанесен заново. Она сидела на кушетке,
отодвинувшись в самый угол от дядюшки невестиного отца. Она перелистывала
журнал.
- О, какая прелесть! - сказала она "гостевым" голосом, увидев поднос,
который я только что поставил на столик. Она улыбнулась мне со светской
любезностью.
- Я налил только чуточку джина, - соврал я, размешивая питье в
кувшине.
- Тут стало так прохладно, так чудесно, - сказала миссис Силсберн. -
Кстати, можно вам задать один вопрос?
И она отложила журнал, встала и, обойдя кушетку, подошла к
письменному столу. Подняв руку, она коснулась кончиком пальца одной из
фотографий. - Кто этот очаровательный ребенок? - спросила она.
Под мерным непрерывным воздействием кондиционированного воздуха, в
свеженаложенном гриме она уже больше не походила на измученного
заблудившегося ребенка, каким она казалась под жарким солнцем у дверей
кафе на Семьдесят девятой улице. Теперь она разговаривала со мной с тем
сдержанным изяществом, которое было ей свойственно, когда мы сели в машину
около дома невестиной бабушки, тогда она еще спросила, не я ли Дикки
Бриганза.
Я перестал мешать коктейль и подошел к ней. Она уперлась лакированным
ноготком и в фотографию, вернее, в девочку из группы ребят, выступавших по
радио в 1929 году. М, всемером, сидели у круглого стола; перед каждым
стоял микрофон.
- В жизни не видела такого очаровательного ребенка, - сказала миссис
Силсберн, - знаете, на кого она немножко похожа? Особенно глаза и ротик.
Именно в эту минуту виски - не все, а примерно с один палец - уже
начало на меня действовать, и я чуть не ответил: "На Дикки Бриганзу", . но
инстинктивная осторожность взяла верх. Я кивнул головой и назвал имя той
самой киноактрисы, о которой невестина подружка еще раньше упоминала в
связи с девятью хирургическими швами.
Миссис Силсберн удивленно посмотрела на меня:
- Разве она тоже участвовала в программе "Умный ребенок?"
- Ну как же. Два года подряд. Господи боже, конечно участвовала.
Только под настоящей своей фамилией. Шарлотта Мэйхью.
Теперь и лейтенант стоял позади меня. справа, и тоже смотрел на
фотографию. Услыхав театральный псевдоним Шарлотты, он отошел от книжной
полки - взглянуть на фотографию.
- Но я не знала, что она в детстве выступала по радио! - сказала
миссис Силсберн. - Совершенно не знала! Неужели она и в детстве была так
талантлива?
- Нет, она больше шалила. Но пела не хуже, чем сейчас. И потом она
удивительно умела подбадривать остальных. Обычно она сидела рядом с моим
братом, с Симором, у стола с микрофонами, и как только ей нравилась
какая-нибудь его реплика, она наступала ему на ногу. Вроде как пожимают
руку, только она пожимала ногу.
Во время этого краткого доклада я опирался на спинку стула, стоявшего
у письменного стола. И вдруг мои руки соскользнули - так иногда
соскальзывает локоть, опирающийся на стол или на стойку в баре. Я потерял
было равновесие, но сразу выпрямился, и ни миссис Силсберн, ни лейтенант
ничего не заметили. Я сложил руки на груди.
- Случалось, что в те вечера, когда Симор был особенно в форме, он
даже шел домой прихрамывая. Честное слово! Ведь Шарлотта не просто
пожимала его ногу, она наступала ему на пальцы изо всей силы. А ему хоть
бы что. Он любил, когда ему наступали на ноги. Он любил шаловливых
девчонок.
- Ах, как интересно! - сказала миссис Силсберн. - Но я понятия не
имела, что она тоже участвовала в радиопередачах.
- Это Симор ее втянул, - сказал я. - Она дочка остеопата, жили они в
нашем доме, на Риверсайд-Драйв. - Я снова оперся на спинку стула и всей
тяжестью навалился на нее отчасти для сохранения равновесия, отчасти чтобы
принять позу старого мечтателя у садовой ограды. Звук моего голоса был
удивительно приятен мне самому.
- Мы как-то играли в мячик... Вам интересно послушать?
- Да! - сказала миссис Силсберн.
- Как-то после школы мы с Симором бросали мяч об стенку дома, и вдруг
кто-то - потом оказалось, что это была Шарлотта, - стал кидать в нас с
двенадцатого этажа мраморными шариками. Так мы и познакомились. На той же
неделе мы привели ее на радио. Мы даже не знали, что она умеет петь. Нам
просто понравился ее прекрасный нью-йоркский выговор. У нее было
произношение обитателей Дикман-стрит.
Миссис Силсберн засмеялась тем музыкальным смехом, который наповал
убивает любого чуткого рассказчика, и трезвого, как стеклышко, и не совсем
трезвого. Очевидно, она только и ждала, чтобы я кончил, - ей не терпелось
задать лейтенанту мучивший ее вопрос.
- Скажите, на кого она похожа? - спросила она настойчиво. - Особенно
рот и глаз. Кого она напоминает?
Лейтенант посмотрел на нее, потом на фотографию.
- Вы хотите сказать - на этой фотографии? В детстве? Или теперь, в
кино? О чем вы говорите?
- Да, пожалуй, и тогда, и теперь. Но особенно на этой фотографии.
Лейтенант рассматривал фотографию довольно сурово, как мне
показалось, словно он никоим образом не одобрял, что миссис Силсберн -
женщина и притом невоеннообязанная - заставила его изучать какую-то
фотографию.
- На Мюриель, - сказала он отрывисто. - Похожа тут на Мюриель. И
волосы, и все.
- Вот именно! - сказала миссис Силсберн. Она обернулась ко мне: - Да,
именно не нее! - повторила она. - Вы знакомы с Мюриель? Я хочу сказать -
вы ее видели в такой прическе, знаете, волосы заколоты таким пышным...
- Я только сегодня впервые увидел Мюриель, - сказал я.
- Тогда просто поверьте мне на слово. - И миссис Силсберн
выразительно постучала по фотографии указательным пальцем. - Эта девочка
могла бы быть д в о й н и к о м. Мюриель в те годы. Как две капли воды.
Виски упорно одолевало меня, и я никак не мог воспринять эту
информацию полностью и, уж конечно, не мог предугадать все возможные
выводы из нее. Я вернулся к столику - чересчур, должно быть, стараясь идти
по прямой,. и снова стал перемешивать коктейль. Когда я очутился по
соседству с дядей невестиного отца, он, стараясь привлечь мое внимание,
приветствовал мой приход, но я был настолько поглощен высказанным
предположением о сходстве Мюриель с Шарлоттой, что не ответил ему. Кроме
того у меня немного кружилась голова. Появилось неудержимое желание
смешивать коктейль, сидя на полу, но я удержался.
Минуты две спустя, когда я начал разливать напиток, миссис Силсберн
снова обратилась ко мне с вопросом. Она почти что пропела его, так
мелодично прозвучал ее голос:
- Скажите, а это будет очень-очень нехорошо с моей стороны, если я
спрошу про тот случай, о котором упоминала миссис Бервик? Я про те девять
швов, помните, она рассказывала? Ваш брат, наверно, нечаянно толкнул ее
или как?
Я поставил кувшин - он мне показался необычайно тяжелым и неудобным -
и посмотрел на нее. Как ни странно, несмотря на легкое головокружение, я
почувствовал, что даже дальние предметы ничуть не туманятся в глазах.
Наоборот, миссис Силсберн, стоявшая в центре комнаты, назойливо, словно в
фокусе, выделялась из всего окружающего.
- Кто такая миссис Бервик? - спросил я.
- Моя жена, - ответил лейтенант несколько отрывисто. Он смотрел на
меня, словно комиссия из одного человека, призванная проверить, почему я
так медленно наливаю коктейль.
- Да, да, конечно, - сказал я.
- Что это было - несчастный случай? - настаивала миссис Силсберн. -
Он ведь не нарочно? Или нарочно?
- Что за чушь, миссис Силсберн!
- Как вы сказали? - холодно бросила она.
- Простите. Не обращайте внимания. Я немного опьянел. Выпил на кухне
лишнее, минут пять назад.
Я вдруг оборвал себя и резко повернулся. В коридоре под знакомыми
решительными шагами загудел не покрытый ковром пол. Шаги стремительно
двигались, надвигались на нас - и через миг невестина подружка влетела в
комнату.
Она ни на кого не взглянула:
- Дозвонилась наконец, - сказала она удивительно ровным голосом, без
малейшего нажима, - чуть ли не час дозванивалась. -Лицо у нее напряглось,
покраснело - вот-вот лопнет. -Холодное? - спросила она и, не
останавливаясь, не ожидая ответа, подошла к столику. Она схватила тот
единственный стакан, который я успел налить, и жадно, залпом выпила его. -
В жизни не бывала в такой жаркой комнате, - сказала она, ни к кому не
обращаясь и ставя пустой стакан. Она тут же схватила кувшин и снова налила
стакан до половины, громко звякая кубиками льда.
Миссис Силсберн сразу оказалась у столика.
- Что они сказали? - нетерпеливо спросила она. - Вы говорили с Рэей?
Невестина подружка сначала выпила, поставила стакан и потом сказала:
- Я с о в с е м и говорила. - И слова "со всеми" она подчеркнула сердито,
хотя и без обычной для нее театральности. Взглянув сначала на миссис
Силсберн, потом на меня, а потом - на лейтенанта, она добавила: - Можете
успокоиться - все хорошо и благополучно.
- Что это значит? Что случилось? - строго спросила миссис Силсберн.
- А то и значит. Ж е н и х уже не страдает от с ч а с т ь я.
В голосе невестиной подружки снова появились привычные ударения.
- Как это? C кем ты говорила? - спросил лейтенант. - Ты говорила с
миссис Феддер?
- Я же сказала: я разговаривала со всеми. Со всеми, кроме этой
прелестной невесты. Она сбежала с женихом. - Невестина подружка посмотрела
на меня. - Сколько сахару вы плюхнули в это питье? - раздраженно спросила
она. - Вкус такой. будто...
- Сбежала? - ахнула миссис Силсберн, прижимая руки к груди.
Невестина подружка только взглянула на нее:
- А вам-то что? Не волнуйтесь, дольше проживете!
Миссис Силсберн безвольно опустилась на кушетку. И я, кстати сказать,
тоже, Я не спускал глаз с невестиной подружки, и миссис Силсберн тоже
неотрывно глядела на нее.
- Видно, он тоже сидел у них на квартире, когда они туда приехали.
Мюриель вдруг схватила чемоданчик, и они тут же уехали, вот и все. -
Невестина подружка выразительно пожала плечами. Взяв стакан, она допила
его до дна. - Во всяком случае, всех нас приглашают на свадьбу. Или, как
это там называется, когда жених с невестой уж скрылись. Насколько я
поняла, там уже целая к у ч а народу. И у всех по телефону голоса такие в
е с е л ы е.
- Ты сказала, что говорила с миссис Феддер. Она-то что тебе сказала?
- спросил лейтенант.
Невестина подружка довольно загадочно покачала головой:
- Она изумительна! Боже, какая женщина! Говорила совершенно спокойным
голосом. Насколько я поняла по ее словам, этот самый Симор обещал
посоветоваться с психоаналитиком, чтобы как-то выправиться. - Она снова
пожала плечами: - Кто его знает? Может, все и утрясется. Я слишком
обалдела, не могу думать. - Она смотрела на мужа: - Пойдем отсюда. Где
твоя шапчонка?
Не успел я опомниться как невестина подружка, лейтенанта и миссис
Силсберн гуськом пошли к выходу, а я, хозяин дома, замыкал шествие. Я уже
сильно пошатывался, но никто не обернулся, а потому они и не заметили, в
каком я состоянии.
Я услыхал, как миссис Силсберн спросила невестину подружку:
- Вы заедете туда?
- Право, не знаю, - услышал я ответ, - если и заедем, так только на
минуту.
Лейтенант вызвал лифт, и все трое, как каменные, уставились на шкалу
указателя. Казалось, слова стали лишними. Я стоял в дверях квартиры, в
нескольких шагах от лифта, бессмысленно глядя вперед. Дверцы лифта
открылись, я громко сказал "до свидания"", и все трое разом повернули
головы. "До свидания! До свидания!" - проговорили они, а невестина
подружка крикнула: "Спасибо за угощенье! " - и дверца захлопнулась.
Неверными шагами я возвратился в свою квартиру, пытаясь на ходу
расстегнуть куртку или как-нибудь стянуть ее.
Мое возвращение в комнату востроженно привествовал единственный
оставшийся гость - я совсем забыл про него. Когда я вошел, он поднял мне
навстречу до краев налитый стакан. Более того, он буквально помавал
стаканом, кивая при этом головой в мою сторону и ухмыляясь, словно наконец
наступил тот долгожданный счастливейший миг, по которому мч с ним так
стосковались. Я никак не мог ответствовать ему такой же улыбкой. Однако
помню, что я его похлопал по плечу Потом я тяжело опустился на кушетку
прямо против него, и мне наконец удалось расстегнуть куртку.
- А вас есть дом? - спросил я его. - Кто за вами ухаживает? Голуби в
парке, что ли?
В ответ на столь провокационные вопросы мой гость снова с
необыкновенным пылом поднял в мою честь стакан, держа его так, словно это
была пивная кружка. Я закрыл глаза и лег на кушетку, задрав ноги и
вытянвушись. Но от этого комната закружилась каруселью. Я снова сел,
рывком опустив ноги на пол, и от резкого движения чуть не потерял
равновестия, пришлось схваться за столик, чтобы не упасть, Минуту-другую я
сидел, согнувшись, закрыв глаза. Потом, не вставая, потянулся к кувшину и
налил стакан расплескивая питье с кубиками льда по столу и по полу. Я
посидел немного с полным стаканом в руке и, не сделав ни глотка, поставил
его прямо в лужицу посреди столика.
- Рассказать вам, откуда у Шарлотты те девять швов? - спросил я
внезапно. Мне казалось, что голос у меня звучит совершенно нормально. - Мы
жили на озере. Симор написал Шарлотте, пригласил ее приехать к нам в
гости, и наконец мать ее отпустила. И вот как-то она села посреди дорожки
- погладить котенка нашей БуБу, а Симор бросил в нее камнем. Ему было
двенадцать лет. Вот и все. А броси он в нее потому, что она с этим
котенком на дорожке была чересчур хорошенькая. И все это поняли, черт меня
дери: и я, и сама Шарлотта, и БуБу, и Уэйкер, и Уолт. Вся семья.
Я уставился на оловянную пепельницу, стоявшую на столике.
- Шарлотта ни разу в жизни не напомнила ему об этом. Ни одного разу.
Я посмотрел на своего гостя, словно ожилая, что он начнет возражать,
назовет меня лгуном. Конечно, я лгал. Шарлотта так и не поняла, почему
Симор бросил в нее камень. Но мой гость ничего не оспаривал. Напротив. Он
ободряюще улыбался мне, словно любое слово, какое я сейчас скажу, для него
будет непреложной истиной. Но я все же встал и вышел из комнаты. Помню,
что, уходя, я чуть было не вернулся и не поднял с пола два кубика льда, но
это предприятие казалось настолько сложным, что я проследовал дальше в
коридор. Проходя мимо кухни, я снял, вернее стащил, куртку и бросил ее на
пол. В ту минуту мне казалось, что именно в этом месте я всю жизнь
оставлял свою одежду.
В ванной я немного постоял над корзиной с бельем, обдумывая, взять
или не взять дневник Симора, читать его дальше или нет. Не помню, какие
аргументы я выдвигал "за" и "против", но в конце концов я открыл корзину и
вытащил дневник. Я снова сел с ним на край ванны и перелистывал страницы,
пока не дошел до последней записи Симора:
"Один из солдат только что пять звонил в справочную аэропорта. Если и
дальше будет проясняться, мы к утру сможем вылететь. Оппенгейм сказал:
нечего сидеть как на иголках. Звонил Мюриель, все объяснил. Было очень
странно. Она подошла к телефону и все говорила: "Алло! Алло!" А я потерял
голос. Она чуть не повесила трубку. Хоть бы успокоиться немного. Оппенгейм
решил поспать, пока не вызовут наш рейс. Надо бы и мне выспаться, но я
слишком взвинчен. Я ей звонил главным образом, чтобы упросить, умолить ее
просто уехать со мной вдвоем и где-нибудь обвенчаться. Слишком я взвинчен,
чтобы быть на людях. Мне кажется, что сейчас - мое второе рождение.
Святой, священный день. Слышимость была такая ужасная, да и я еле-еле мог
говорить, когда нас соединили. Как страшно, когда говоришь: я тебя люблю,
а на другом конце тебе в ответ кричат:"Что? Что?" Весь день читал отрывки
из Веданты. "Брачующиеся должны служить друг другу. Поднимать,
поддерживать, учить, укреплять друг друга, но более всего служить друг
другу. Воспитывать детей честно, любовно и бережно. Дитя - гость в доме,
его надо любить и уважать, но не властвовать над ним, ибо оно принадлежит
богу". Как это изумительно, как разумно, как трудно и прекрасно и поэтому
правдиво. Впервые в жизни испытывают радость ответственности. Оппенгейм
уже дрыхнет. Надо бы и мне заснуть. Не могу - ктонибудь должен
бодрствовать вместе со счастливым человеком.
Я только раз прочел эту запись, закрыл дневник, отнес его в спальню и
бросил в саквояж Симора, лежавший на диванчике у окна. И потом я упал .
вернее, сам повалился на ближайшую кровать. Мне показалось, что я уснул
или потерял сознание еще раньше, чем коснулся постели.
Когда я часа через полтора проснулся, у меня раскалывалась голова и
во рту все пересохло. В спальне было почти темно. Помню, что я довольно
долго сидел на краю кровати. Потом, мучимый жаждой, я встал и медленно
побрел в другую комнату, надеясь, что там, в кувшине на столике, еще
осталось что-нибудь мокрое и холодное.
Мой последний гость, очевидно, сам выбрался из квартиры. Только
пустой стакан и сигара в оловянной пепельнице напоминали о его
существовании. Я до сих пор думаю что окурок этой сигары надо было тогда
же послать Симору - все свадебные подарки обычно бессмысленны. Просто
окурок сигары в небольшой, красивой коробочке. Можно бы еще приложить
чистый листок бумаги вместо объяснения.
СИМОР: ВВЕДЕНИЕ
Те, о ком я пишу, постоянно живут во мне, и этим своим присутствием
непрестанно доказывают, что все, написанное о них до сих пор, звучит
фальшиво. А звучит оно фальшиво оттого, что я думаю о них с неугасимой
любовью (вот и эта фраза уже кажется мне фальшивой), но не всегда пишу
достаточно умело, и это мое неумение часто мешает точно и выразительно
дать характеристику действующих лиц, и оттого их образы тускнеют и тону в
моей любви к ним, а любовь эта настолько сильней моего талантаЭ что она
как бы становится на зищиту моих героев от моих неумелых стараний.
Выходит так, говоря фигурально, будто писатель нечаянно сделал
каку-то описку, а эта случайная описка вдруг сама поняла, что тут что-то
не так. Но может быть, эта ошибка не случайно, а в каком-то высшем смысле
вполне законно появлась в повествовании. И тогда такая случайная ошибка
как бы начинает бунтовать против автора, она злится на него и кричит: "Не
смей меня исправлять . хочу остаться в рукописи как свидетель того, какой
ты никудышный писатель".
Откровенно говоря, все это мне кажется иногда довольно жалким
самооправданием, но теперь, когда мне уже под сорок, я обращаюсь к
единственному совему поверенному, последнему своему настоящему
современнику, - к моему доброму, старому другу - обыкновенному рядовому
читателю. Когда-то, - мне еще и двадцдати не было, - один из самых
интересных и наименее напыщенных редакторов, из тех, с кем я был лично
знаком, сказал мне, что писатель должен очень трезво и уважительно
относиться к мнению рядового читателя, хотя иногда взгляды этого человека
и могут показаться автору странными и даже дикими - он считал, что со мной
так и будет. Но спрашивается - как писатель может искать что-то ценное в
мнении такого читателя, если он о нем никакого представления не имеет.
Чаще бывает наоборот - писателя хорошо знают, но разве бывало так, что его
спрашивают, каким он представляет себе своего читателя? Не стоит слишком
размазывать эту тему, скажу коротко, что я сам, к счастью, уже много лет
тому назад выяснил для себя все, что мне надо знать о своем читателе, то
есть прошу прощения. Л И Ч Н О о Вас.
Боюсь, что Вы станете всячески открещиваться, но уж тут позвольте мне
Вам не поверить. Итак, вы - заядлый орнитолог. Вы похожи на героя одного
рассказа Джона Бьюкена, под названием "Скуул Кэри", - этот рассказик мне
дал прочитать Арнольд Л. Шугарман, когда моими литературными занятиями
почти никто как следует не руководил. А стали Вы изучать птиц главным
образом потому, что они окрыляли вашу фантазию,они восхищали вас тем, что
"из всех живых существ эти крохотные создания с температурой тела 50,8
градуса по Цельсию являлись наиболее полным воплощением чистого "Духа".
Наверно, и вам, как герою бьюкеновского рассказа, приходило в голову много
занятных мыслей: не сомневаюсь, что вы вспоминали, что, например, королек,
чей желудочек меньше боба, перелетает Северное море, а куличок-поморник,
который выводит птенцов так далеко на севере, что только трем
путешественникам удалось видеть его гнездовье, летает на отдых в Тасманию!
Разумеется, я не решаюсь рассчитывать на то, что именно вы, мой читатель,
и окажетесь вдруг одним из тех троих, кто видел это гнездовье, но я
определенно чувствую, что я своего читателя, то есть Вас, знаю настолько
хорош, что могу легко угадать, как выразить свое хорошее отношение к Вам,
чем Вас порадовать.
Итак, дружище, пока мы с вами остались наедине, так сказать,
entre-nous, и не связались со всякими этими лихачами, а их везде хватает,
- тут и космочудики средних лет, которым лишь бы запульнуть нас на Луну, и
бродяжки-дервиши, якобы помешанные на Дхарме, и фабриканты сигареток с
"начинкой", словом, всякие битники, немытики и нытики, "посвященные"
служители всяких культов, все эти знатоки, которые лучше всех понимают,
что нам можно и что нельзя делать в нашей жалкой ничтожной сексуальной
жизни, - значит, пока мы в стороне от этих бородатых, спесивых
малограмотных юнцов, самоучек-гитар
...Поділитися у соцмережах
