Жанр: Фантастика
Право света, право тьмы
...ц вовсе не сияющий, а сделан из простого, даже не лакированного дерева, сверху же
прикрыт крышкой из темного стекла). Также ползли слухи о том, что православные дойдут
таким манером до мэрии, устроят на площади свой то ли митинг, то ли молебен, вызовут нового
мэра и потребуют от него в двадцать четыре часа выдать окаянного убийцу или же очистить
город от оборотней раз и навсегда. Авторы этих слухов склонялись к мнению, что мэр, конечно,
на такие радикальные меры не пойдет, а убийцу так и не найдут, потому как вся она, нечисть,
повязана меж собою. К резонным возражениям, что новый мэр вовсе никакого отношения к
нечисти не имеет, вполне являясь человеком, никто не прислушивался.
А крестный ход двигался: от собора прошли по проспекту Мира (ох и пришлось же
попотеть милиционерам-умертвиям, останавливая автомобильное движение! Но ничего не
поделаешь, надо уважать религиозные порывы соотечественников). Потом свернули на улицу
Первомайскую, а оттуда-в старую часть города, где располагались торговые ряды и испокон
века проживали семейства местных оборотней и вампиров...
А что же в это время происходило с нашими героями? Не могли же они быть лишь
безучастными свидетелями нагрянувших событий? Разумеется, нет.
Весть о почти самочинном крестном ходе достигла протоиерея Емельяна как раз в тот
момент, когда он набрался решимости посетить своего лечащего врача. Вообще, отец Емельян
не жаловал медицины, старался как можно меньше злоупотреблять вниманием докторов, но
иногда приходилось идти на поводу своих немощей. После случая с изгнанием Зои из храма
давление у отца Емельяна так раскапризничалось, что он всерьез заопасался гипертонического
криза, которым его любил припугнуть лечащий врач. К тому же и Любовь Николаевна
настояла: ступай в поликлинику, злостное пренебрежение своим здоровьем - это вовсе не
подвиг какой, а даже и грех. С этим отец Емельян согласился и потихоньку потопал в
поликлинику, благо она располагалась совсем неподалеку от протоиерейского жилища.
Еще когда шел отец Емельян, то обратил внимание на неурочный колокольный звон с
соборной колокольни. Подивился сему, но решил, что это - не его забота. Раз звонят, значит,
владыка благословил.
В поликлинике, как всегда, было многолюдно. Сидели в очередях к кабинетам врачей
поминутно чихающие и оттого ворчливо настроенные старухи, по коридору со стопками
амбулаторных карт топотали сердитые медсестры, набросившие белые халаты поверх толстых
душегреек - в последние дни городские службы отопления плохо справлялись со своими
обязанностями, и людям приходилось мерзнуть. Отец Емельян взял талончик к терапевту, сел в
очередь, пригорюнился - ожидающих вроде него было много и, значит, целый день придется в
поликлинике потерять. Ладно бы с пользой, а то ведь опять выпишет доктор клофелин да
аспаркам, пробормочет насчет диеты да соблюдения нервического спокойствия и отправит
восвояси.
Но даже тут отцу Емельяну скучать не пришлось. Не успел он и четверти часа прождать,
как на стул рядом с ним опустился незабвенный воин пера и ноутбука Сидор Акашкин. Отец
Емельян попытался было неартистично изобразить дремоту, ан не вышло: неугомонный Сидор
уже улыбался ему и сверкал приветственно пронырливыми журналистскими глазами.
- Здрасьте, святой отец! - воскликнул Акашкин. - Что, немощи одолели?
- Одолели, - ответил протоиерей. - Только, пожалуйста, не называйте меня "святой
отец", я вам не католический прелат.
- Да ведь я не с умыслом, а исключительно из одной любезности вас так именую,
батюшка, - скривился в улыбке Сидор Акашкин.
- Полно, - махнул рукой протоиерей. - Мне ваши любезности вовсе ни к чему. Не до
них.
Помолчали. Отец Емельян уж было обрадовался, что отвязался от него
прицепа-журналист, но радость была преждевременной.
- На что жалуетесь, батюшка? - елейно осведомился Акашкин. Отец Емельян глянул на
него удивленно:
- Помилуйте, я вам вовсе не жалуюсь.
- Я в том смысле, что хотелось бы знать, от каких болезней, так сказать, страдает
современное священство.
Отец Емельян поморщился. С умыслом или без умысла, но фразочка у Акашкина
получилась до чрезвычайности двусмысленная. Однако протоиерей рассудил не давать
торжества журналистской язвительности и въедливости, потому ответил просто:
- Коли любопытствуете, так у меня давняя гипертоническая болезнь. Я наблюдаюсь у
этого доктора и периодически получаю от него рекомендации.
- Ах, скажите пожалуйста! - сочувственно покачал головой Акашкин. - Повышенное
давление! Ведь это, говорят, опасно.
- И косточка от вишни будет опасна, коли в горле застрянет, - ответил протоиерей.
Отчего на ум ему враз пришел пример вишневой косточки, неясно, скорее всего, от
перспективы общения с Сидором Акашкиным, который, похоже, вовсе не собирался оставить
отца Емельяна в покое. - Все под Богом ходим.
- Да, да, - сказал журналист лукаво. - Православный фатализм. Типично русская
ментальность.
- Вы ошибаетесь. - Отец Емельян говорил ровно, стараясь не давать воли тому
неприязненному чувству, которое возникало в нем при всяком разговоре с самонадеянным
недоучкой. - В православии вовсе нет фатализма. Фаталисты верят в некий рок, а христиане
верят в Бога.
- А разве рок и Бог не одно и то же, лишь являемое под другими именами?
- Не одно. Древние понимали под роком безликую, бессмысленную, безжалостную
стихию. Бог же личен и милосерден.
- Да? Что-то нечасто удается видеть в нашей жизни проявление Божьего милосердия, -
высказался Акашкин.
- Напротив. Это встречается постоянно, только надо уметь видеть, - вежливо ответил
отец Емельян.
- К примеру?
- К примеру, вы живете, и это уже большая милость с Его стороны, - не
сдержавшись-таки, отрезал протоиерей.
Сказал и подумал: уж теперь, обидевшись, журналист точно от него отцепится. Не тут-то
было. Акашкин только ухмыльнулся своей лучезарно-щербатой улыбкой и продолжил
словесную пытку:
- А я, знаете ли, святой отец, то есть, простите, не святой отец, а батюшка... Я, знаете ли,
тоже в последнее время все болею, болею...
- И какая же хворь вас мучает? - спросил отец Емельян ради вежливости.
- Да вот бессонницей терзаюсь, - ответил Акашкин. -Все на нервной почве. У меня
ведь такая работа, все на стрессе...
- Сочувствую. Так, может, вам работу сменить, найти что поспокойнее...
- Нет. Журналистика - это мое призвание. Я вот еще со временем мыслю заняться и
писательством. Очень, знаете ли, много прелюбопытного материала для книг нахожу я в
обычной жизни.
- Похвальное намерение. И в каком же собираетесь подвизаться жанре, если не секрет?-
- Думаю выступить на фантастическом поприще.
- Что ж, - покивал отец Емельян, - полагаю, тут вам не будет равных.
Опять помолчали. И опять Акашкин не унялся.
- А скажите, отче, есть ли какие церковные средства от бессонницы? Или церковь,
напротив, приветствует бессонное бдение?
- Церковь приветствует во всем здравомыслие, меру и рассуждение. Если кто и берет на
себя бессонный подвиг, так то подвижники строгой жизни, которые отреклись от всего
мирского и озабочены единственно спасением души и единением со Спасителем. Человеку же
мирской жизни и душевного расположения пребывание без сна будет вредно, поелику лишь
раздражит его безмерно.
- О, это очень верно. Я и сам заметил, что в последнее время сильно на все раздражен.
Так, значит, нет средств?
- Отчего же? Первым средством во всякой скорби и болезни церковь полагает молитву
- искреннюю, от сердца. По традиции об избавлении от бессонницы молиться нужно своему
ангелу-хранителю, ибо он оберегает человека от зла, помогает в добрых делах и помыслах,
предостерегает от грехов.
- Ах, отче, я вовсе не уверен, что у меня есть ангел-хранитель, - сказал Акашкин, и
опять-таки двусмысленно это прозвучало.
- У всякого человека есть ангел, каким бы этот человек ни был, - ответил отец Емельян.
- Что ж... - Акашкин усмехнулся. - Это весьма утешает. А скажите, отче...
Но тут наконец подошла очередь отца Емельяна идти на прием к доктору.
- Прошу прощения. - Он встал. - Мне пора. Думаю, что у нас еще представится
немало возможностей для разговора.
Акашкин опять улыбнулся, а потом профессионально зыркнул в сторону - по коридору
торопливо, чуть не бегом, шли дьякон Арсений и Ольга. Они заметили протоиерея Емельяна,
бросились к нему:
- Отче, мы вас везде ищем! Слава Богу, наконец-то!
- Что случилось, Арсюша? - тихо спросил отец Емельян, взглядом указывая дьякону на
Акашкина, уже принявшего охотничью стойку и превратившегося в одно большое ухо.
- Нужно идти, батюшка. Беда, - сказал Арсений. - Соборный настоятель с крестным
ходом дошел до торговых рядов и...
- Крестный ход? - изумился отец Емельян. - Так вот почему колокол звонил.
Идемте-ка отсюда. Подробности по дороге расскажете.
- Простите нас, батюшка, что не дали вам попасть на прием к врачу, но дело и вправду
неотложное, - повинилась Ольга.
- Ничего, - отмахнулся отец Емельян. - Неотложные дела лучше всяких лекарей
врачуют. Идемте же.
Отец Емельян торопился увести своих присных не только потому, что озадачился
принесенной ими новостью. Не хотелось протоиерею, чтобы любопытный журналист
откровенно подслушивал их разговор. Однако избавиться от вездеприсутствия Сидора
Акашкина было решительно невозможно. Едва взволнованная компания покинула
поликлинику, как Акашкин сорвался с места и живой ногою заторопился следом, на ходу строя
версии насчет происшествия, столь встревожившего дьякона Арсения. О своем бессонном
недуге Сидор Акашкин, разумеется, и думать забыл.
- Ах, чтоб вас, святоши! - ругался на ходу Сидор, пыхтя и отдуваясь - дорога из
клиники шла все в гору, и располневшему в последнее время журналисту было тяжеленько ее
одолевать. - Ишь бегут-несутся, что твои сайгаки! И не угонишься! Что ж такое устроили в
торговых рядах? Уж не пожар ли?
Увы, не пожар. Увы - потому что пожар есть явление хоть и экстремальное, да все ж
вполне рассудком человеческим объяснимое. А то, что случилось в торговых рядах, стояло уже
за пределами рассудка.
Крестный ход еще не дошел до торговых рядов, когда отец Александр остановил
движение (как раз возле сквера с памятником Крузенштерну) и начал служить молебен об
избавлении города от оккультной скверны. Отслужив молебен, он обратился к участникам хода
с проповедью, призывая их искоренять зло и не быть соглашателями с нежитью. После чего
сказал:
- Благословение Господне со всеми вами. Ступайте по домам. Помолились, выступили
- и будет.
- Погодите, отец Александр! - тут же выступил из толпы молельщиков Федор
Снытников. - Мы с вами не так договаривались! Одной молитвы недостаточно! Надо
искоренять зло огнем и мечом!
Иначе это вовсе не будет никаким мщением проклятой нежити за поругание нашей
жизни!
Отец Александр ничего не ответил на это, склонил голову, словно сдаваясь. А Федор
распалился:
- Православные! Разве что-то изменится в городе, после того как прошли мы сегодня
крестным ходом?! Нет! Потому что это не демонстрация нашей силы. Это показ нашей
слабости и трусости. Они, поганые оборотни, вампиры и колдуны, сейчас смеются над вами!
Они знают, что вы все равно им покорны и не нарушите их покой, не лишите их жизни, как они
лишают вас! Но отныне так не будет!
- Да! - раздалось несколько голосов, остальные же участники крестного хода молчали.
- Мы покажем этим тварям, что умеем не только молиться и оплакивать свои потери!
Идемте к ним - на бой, на смертный бой во имя торжества справедливости! Кто не с нами -
тот против нас!
- Верно! - завопила экзальтированная старушка, чье имя (если это интересно читателю)
было Екатерина Потрясюк. - Бей поганых, громи их! Кто иконы не целует, крестного
знамения на чело не кладет - тот сатанинское отродье! Того без пощады губить!
Толпа отозвалась на эти вопли по-разному: одни явно соглашались и выражали
немедленное желание идти и поубивать всех, кто креста не кладет и иконы не целует, а другие
разумно, но нестройно утверждали, что нельзя проводить такого разделения, ибо это чревато
многими опасностями, ошибками и даже преступлениями.
Тут уж отец Александр опомнился и вскричал, замахав руками:
- Довольно! Довольно! Это уже нарушение закона о свободе совести! У нас в городе есть
иноверцы, что не чтут икон, не станут креститься, но они нормальные люди и ни в чем не
повинны! Не творите подлого дела, не позорьте своего звания христианина православного, не
порочьте свою веру!
- Э, батюшка, хватит вам проповеди читать! - вконец распоясавшись, воскликнула
Катерина Потрясюк. - От проповедей толку мало. Теперь мы и сами разберемся, как с кем
поступать!
Участники крестного хода немедля разделились на сторонников Федора и Катерины и на
тех, кто увещевал их не творить никакого беззакония, а разойтись по домам. Но увещеваний не
послушались. Катерина Потрясюк первой подскочила к памятнику великому мореплавателю
Крузенштерну и отхватила от подножия памятника один из круглых каменных голышей, коими
это подножие было красиво выложено.
- Бей поганых! - потрясая камнем, возопила старуха.
Ее почин не остался без последователей. Тут (же и Федор Снытников, и некоторые
чересчур верующие ортодоксы похватали камни, так что минуту спустя подножие памятника
Ивану Федоровичу Крузенштерну светилось голым убогим цоколем.
- Это хулиганство! Не смейте! Перестаньте! - увещевал вандалов отец Александр,
осознавший вдруг, что волей или неволей разбудил в толпе зверя. - Остановитесь!
Его сторонники (впрочем, малочисленные) тоже увещевали и упрашивали, но негромко и
растерянно. Трудно взывать к разуму тех, кто уже основательно вооружился мощным
каменюкой, на раз способным проломить голову взывающего.
- А теперь - в торговые ряды! - воскликнул Федор Снытников. - Громи оборотней!
Участники импровизированного восстания встретили его вопль восторженным гулом. С
булыжниками и иконами в руках они чуть ли не бегом поспешили к Щедровским торговым
рядам. Возле памятника остался отец Александр и его сторонники.
- Их надо остановить! - вскричал отец Александр. - Будет смертоубийство! Ведь не
для того мы затевали крестный ход!
Однако оставим пока соборного протоиерея Александра и поторопимся за той разудалой
компанией, которая под предводительством Катерины Потрясюк и Федора Снытникова
направлялась к торговым рядам. Надобно объяснить, что направление это было выбрано толпой
озверелых ревнителей веры не случайно. Щедровские торговые ряды традиционно
принадлежали представителям старейших родов городских оборотней.
Урсолюды здесь торговали медом, яблоками, овощами, зеленью - всем тем, что
выращивали на своих фермах. Один из самых уважаемых и почтенных урсолюдов Прокоп
Федосеич Лапкин имел в торговых рядах замечательный двухэтажный магазин "Сладкая
жизнь", где продавалось более трехсот сортов варений, джемов, конфитюров, мармеладу и
пастилы, причем все эти соблазнительные лакомства производились трудами членов
обширнейшего семейства Лапкиных на небольшом домашнем заводике... И, к слову сказать,
лапкинские сладости горожанам всегда были по вкусу, и никто не обращал особого внимания,
что ест варенье или джем, который сварили оборотни... Торговали тут и кошколюды - в
основном товарами с московской таможни, потому что кошколюды генетически неспособны к
товарному производству, а лишь великолепно умеют заниматься перекупкой, спекуляцией и
даже контрабандой. Но особенно много было тут магазинчиков и палаток, принадлежащих
птицелюдам. И это не случайно. Абсолютно мирные и даже робкие в обычной жизни
птицелюды становились сущими искусителями и соблазнителями, если дело доходило до
продажи кому-либо своего товара. Любой почти птицелюд занимался торговлей и любой же
мог всякого покупателя уговорить и уболтать так, что, того и гляди, покупатель у него зимой
снег купит да еще и порадуется выгодной покупке. Водились за птицелюдами и грешки по
торговой части: могли они обсчитать, подсунуть лежалый товар или с весами похимичить... Но
это в расчете только на растяп. Ежели кого птицелюд обвесил, и обвешенный преступление
замечал и тут же на него указывал, так хитрец пернатый оборотень немедля исправлял ошибку,
извинялся бессчетно и даже добавлял весу. И уж больше на таком покупателе в обмане не
упражнялся, других лопухов искал...
Словом, торговцами оборотни были вполне обычными и ни в каких страшных
преступлениях не замеченными. И, однако, пришлось им испытать на себе ярость народных
масс. Точнее, малой части народных масс.
Кстати сказать, весьма странно было, что Федор Снытников, человек в городе приезжий и
новый, так оперативно вник в ситуацию и повел толпу именно к оборотням. Видимо, и впрямь
получал он некие знамения...
В тот день торговые ряды пустовали - чересчур крепкий мороз принудил сидеть дома
даже самых заядлых покупателей. Ведь по торговым рядам, в отличие от супермаркетов,
надобно ходить не спеша, степенно, прогуливаясь и прицениваясь то к одному, то к другому,
поболтать, встретив знакомых, соседей, разговориться с продавцом насчет очередного
повышения цен или, наоборот, распродажи... Тем более что продавцы из оборотней всегда
охотно идут на общение. И разговорчивого и всего на копейку разорившегося покупателя они
ценят даже больше, чем закупившего полмагазина молчуна-бирюка. Видно, происходит это
оттого, что оборотни - наполовину звери и, как всякий зверь, чувствуют на подсознательном
уровне тягу к человеку, к его вниманию и ласке. Особенно ликантропы - чуть не поскуливают,
когда с душевным человеком общаются, потому что ведут свою вторую натуру от собак, а
собака, как известно, человеку лучший друг... А в день крестного хода желающих посудачить с
продавцами да чего-нибудь прикупить почти и не было, несмотря на маячивший не за горами
новогодний праздник. Нет, не один мороз был тому причиной. Оборотней стали избегать -
убийства, да еще такие жестокие и бессмысленные, напугали обывателей крепче всякого
мороза.
Толпа "бунтарей" вошла под крытые своды торговых рядов и двинулась по центральному
проходу. За ярко освещенными окнами и витринами магазинчиков шла спокойная
коммерческая жизнь. Но тут, себе на горе, из павильона под названием "Молочная река" вышла
урсолюдица. Она увидела идущих с камнями людей, увидела иконы в руках и замерла. Потом
пошла навстречу.
- Что случилось? - спросила она у людей. Толпа остановилась напротив оборотнихи.
Потом Катерина Потрясюк крикнула:
- Что стоите? - И оборотнихе: - Мы тебя не боимся!
- А я вас и не пугаю, - сказала та. - Почему вы принесли сюда свои святые картины?
Разве вы не знаете указания вашего церковного начальства? В местах селения и работы
оборотней не должно быть никаких предметов религиозного назначения.
- Это тебе не предмет, а святая икона! - крикнул кто-то из толпы.
- Простите, я ошиблась в слове, - склонила голову оборотниха. - Но вам все равно
придется выйти и унести отсюда иконы.
- Это отчего же? - вякнула Катерина Потрясюк. - Ты что нам указываешь, нежить? А?
Что, от икон у тебя озноб начинается? Или жжение в коже?
- Нет, - ответила урсолюдица. - По определению вашего церковного начальства, а
также пастырей мусульманской и иудейской общин, оборотни считаются животными. Если мы
животные, то это, - женщина обвела рукой торговые ряды, - наш загон. Наш скотный двор. А
на скотном дворе не место священным предметам. Мы это понимаем и не спорим с этим.
Поэтому унесите иконы.
- Еще чего! - загомонили в толпе. - Вы, убийцы, еще будете нам указывать, что нам
делать и как!
- Мы не убийцы! - воскликнула урсолюдица.
- Разберемся, - подал тут голос Федор Снытников. - А ты поклянись, что никто из
оборотней не убивал за эти недели людей.
- Я клянусь, это так, - сказала урсолюдица. - И любой, подобный мне, в том
поклянется. Оборотни нашего города никого из людей не убивали!
- Молодец, - похвалил ее Федор. - Только знаешь, люди, когда клянутся, или держат
руку на Библии, или целуют икону. Целуй икону, зверь, если все, что ты говоришь, правда!
- Я не могу, - отшатнулась оборотниха. - Мне нельзя. И разве вы просите меня не о
кощунстве? Я же оскверню тогда вашу святыню, и вы сами обвините меня в том, что я ее
осквернила!
- Не целуешь иконы - значит, врешь! - высказалась Катерина Потрясюк. - Все вы
брехуны, бесовское отродье! А ну, православные, примайся за дело!
Толпа надвинулась, урсолюдица отступила, затравленно глядя на людей. Так, наверно,
смотрели на охотников медведи, когда их загоняли в яму и спускали собак да кололи
рогатиной.
- Не троньте меня. - Голос урсолюдицы был глух. - Я за себя не отвечаю...
- Угрожаешь?! - взвизгнула Катерина. - Православные, да что же это деется? Среди
бела дня какая-то скотина нам угрожает! Да мы тебя сейчас!
Оборотниха зарычала.
- Погоди-ка, - деловито сказал Федор Снытников. - Тебя мы не тронем. А вот бизнесу
твоему кранты пришли.
И он швырнул камень в витрину магазина "Молочная река". Стекло лопнуло неожиданно
громко, брызнув во все стороны осколками. Оборотниха закричала и бросилась на Федора, но
тут Катерина выставила вперед икону и принялась тыкать ею в лицо урсолюдицы:
- Что, тварь, боишься?! Не любишь святости? А ну пошла!
Толпа вмиг взбеленилась. Люди рассыпались по рядам и принялись колотить витрины
магазинов, откуда-то вытащили ломы, лопаты, и это тоже пошло в ход: как известно,
производить разрушительные действия ломом куда сподручнее, чем простым булыжником.
Зазвенели стекла, и это словно стало сигналом к еще большему бесчинству: люди ринулись
внутрь магазинов и принялись крушить прилавки, громить полки с товарами. В магазине "1001
мелочь для дома" вспыхнул пожар - какой-то ретивый икононосец разлил там канистру с
керосином и поджег. Поднялся крик и вой. Оборотни взъярились, но не нападали, только выли
и плакали, глядя на погубление всего их дела.
- Злодеи! - кричал пожилой птицелюд по фамилии Ворон, старый, с длинным горбатым
носом и глазами-маслинами. - Изверги, чем мы вам помешали?! За что вы гоните нас? Мы
пойдем жаловаться!
Чтоб Ворон не вздумал пойти пожаловаться, двое ретивых ортодоксов скрутили его. Один
выкручивал руки, а другой колотил старика иконой по голове, приговаривая:
- Знай нашу благодать, знай!
В центре этого беснования со спокойно-торжествующим видом стоял Федор Снытников.
Рядом дрожала от сладкого возбуждения схватки разом помолодевшая Катерина Потрясюк.
- Какие будут следующие ваши указания, товарищ комиссар? - обратилась она к
Федору.
- Какой я тебе товарищ комиссар, бабка? - выпятил челюсть Федор. - Я человек с
благодатью, мне знамения свыше каждый день идут как по расписанию!
- Виновата, товарищ благодатный! Так какие указания?
- Гнать тварей к реке и топить!
- Так ведь стоит река, лед в три пальца толщиной...
- Лед колоть. Потом топить.
Катерина призадумалась - все-таки идея с массовым потоплением оборотней была
слишком масштабна для ее головы, прочно оккупированной сенильным психозом.
- Ну а ежели нас остановят? - глупо спросила она.
- Нас уже ничто не остановит, - ответил Федор Снытников. - Нам имя легион! Только
мы не тот легион. Мы легион положительный и правильный. Эй, оборотни!
Голос Снытникова неожиданно мощно прозвучал в какофонии звуков, наполнявших
торговые ряды. Мгновенно настала тишина.
- Слушайте меня, оборотни, - заговорил Федор Снытников. - Вы проиграли. Вам пора
умереть. Как и всей нечисти, испоганившей этот город. Россия - для русских, Щедрый - для
людей!
- Да! - завопили изуверы, потрясая иконами. - Россия - для русских, Щедрый - для
люд ей! Аминь! Аминь!
- Сдавайтесь, оборотни, и примите из наших рук свою смерть. Сумейте умереть
достойно.
- Почему мы должны умирать?! - закричала та самая урсолюдица. Она стояла на
коленях, прижимая к животу разбитую в кровь голову прицелюда Ворона.
- Потому что я так хочу, - спокойно, как маленькой девочке, объяснил ей Федор
Снытников.
- А кто ты такой, чтобы все в мире шло по твоему желанию? Ты кто, Бог?
- А вот это, - сказал Снытников, улыбнувшись, - мелочный вопрос.
Послышался недальний вой сирен.
- О, - оглянулся Снытников. - Похоже, местные блюстители правопорядка решили
прийти на помощь этим монстрам. Но, я думаю, они не успеют ничего сделать. Эй, там! У вас
еще остался керосин или что-нибудь горючее?
- Да-а-а!
- Вот и отлично. Не утопим тварей - так успеем сжечь!..
- А вот в этом я сильно сомневаюсь, почтенный
господин.
Федор Снытников вздрогнул от этого голоса, вздрогнул впервые за все время, что провел
в городе Щедром. Голос шел из-под земли, точнее, из-под асфальта. Асфальт вспучивался и
трескался прямо под ногами Снытникова.
- Что это? - закричал он, отступая.
Тут и прочие вояки приутихли. Потому что из образовавшейся в земле дыры бойко
выбрался наружу молодой человек с лицом великого китайского полководца Цюй Юаня. Одет
сей незнакомец был в рубашку из блестящего серого атласа с вышитыми драконами, в такие же
шаровары и мягкие сандалии. Гладко зачесанные черные волосы сзади стягивались в длинную
косичку, заканчивавшуюся золотым украшением, напоминавшим наконечник стрелы.
- Ты кто? - спросил его Федор Снытников.
- Меня зовут Чжуань-сюй, и я владелец чайной лавки "Одинокий дракон". Ваши рабы
побили стекла в моей лавке, поэтому примите мое неудовольствие этим происшествием.
Однако, если вы извинитесь перед почтенными торговцами, пообещаете возместить им ущерб и
накажете своих рабов за бесчинства, я не стану подавать на вас жалобу в ямынь.
- Куда? - удивился Снытников.
- В суд.
- Меня суды человеческие не беспокоят, потому что я сам - судья.
- Увы, - вздохнул столь внезапно явившийся Чжуань-сюй. - Вы прискорбно
заблуждаетесь. Я не вижу на вас никаких отличительных знаков истинного судьи.
- А ну-ка, - подскочила к китайцу Катерина Потрясюк и взмахнула иконой, - бойся,
вражина, нашей святыни!
После чего очень удивилась, обнаружив себя приподнятой вверх примерно на метр.
Китаец крепко держал одной рукой мадам Потрясюк за шиворот, и рука его при этом
невероятным образом удлинилась, ткань рукава расползлась
...Закладка в соц.сетях
