Жанр: Фантастика
Песни петера сьлядека
...ном, взгляд бычий, исподлобья. Лицо сплошь заросло редкой льняной
бородой, откуда торчали сухие иглы сосны. Рубаха от века не стирана, на плече
вырван целый клок, грубые портки на коленях вымазаны бурым: грязью или чем
похуже... Вацек придержал лошадь, встал ближе к телеге, как бы невзначай нащупал
взятый в дорогу чекан. Минка съежилась, глядя на незнакомца во все глаза,
которые у нее разом стали "по семь грошей каждый".
При ближайшем рассмотрении разбойник оказался едва ли старше Вацека. Грозный вид
вблизи вызывал сожаление: колтун небось чешется, борода не борода, а чистая
скорбь души, рубаху зашить некому... Гость был безоружен, простой палки, и той не
имел.
Вздохнув с облегчением, Вацек убрал ладонь с чекана.
- В Яблонец, - утвердительно, сам себе сообщил незнакомец, остановись в двух
шагах от лошади. Ковырнул грязным пальцем в правом ухе, сморкнулся в кусты и
неожиданно осведомился:
- За удачей? Ну-ну... Юстовы наследнички, значит...
Здороваться он и не подумал. Обиженный, Вацек счел нужным ответить тем же. То
есть вообще не ответить. Лесовик по-хозяйски обошел телегу, осматривая скарб:
словно приценивался.
- Бедно живете, - сплюнул сквозь зубы: хорошо хоть не на телегу. - Ничего, в
Яблонце разговеетесь, зажируете. О, хлебушек! Свежий. Давай!
Тон лесовика был ничуть не просительным, а внаглую требовательным. Вацек хотел
было послать нахала на Смерть-Тещину гору к шестикрылой змеюке Серафиме, но в
последний миг раздумал. Парень, видать, голоден. Неужто он, Вацлав Хорт, такой
скареда, что голодному куска хлеба пожалеет?! Стыдно. Что яблончане скажут, если
узнают?
- На, держи.
Щедро отломил треть буханки, протянул незнакомцу. Даже не поблагодарив, тот
впился в хлеб крепкими зубами. Сглотнул, дернув кадыком.
- Добрый хлебушек. Давай остаточек.
На миг Вацек потерял дар речи. Но быстро пришел в себя:
- Хрен тебе!
- Хрен?! - изумился лесовик, выпучив зенки.
- Хрен!
- Мне?!
- Тебе!
- Выходит, земляк, мне не хлеб от тебя, а хрен?! - все никак не могло понять
лесное чудо.
- Ага. Угостили - скажи спасибо и иди своей дорогой. А на весь каравай рта не
разевай!
Предложение сказать спасибо лесовик пропустил мимо ушей. Подобные глупости,
видимо, просто не укладывались у него в голове. А может, и слова-то такого
отродясь не слышал: "спасибо".
- А ежели я сам возьму?
Последствия сего деяния очень интересовали грязнулю. Он весь подался вперед,
навострив уши.
- А ежели я тебя чеканом по рукам перетяну? Или по хребту?! - в тон ему
поинтересовался Вацек, предъявив нахалу соответствующее орудие для укорачивания
загребущих рук и выпрямления хребтов.
- Меня? Чеканом?! - Лесовик развеселился, заулыбался и сразу стал выглядеть
совсем мальчишкой. - Врешь!
- Ей-богу! Попробуй хапни - узнаешь!
- Здорово! Меня - чеканом!
- Здорово?! Тебя что, никогда не били?!
- Меня?! - снова взялся за свое лесовик.
"Безумец. Или юродивый", - сообразила Минка. Она незаметно толкнула мужа в
спину, а когда Вацек обернулся, скорчила такую гримасу, что любимый супруг сразу
все понял. Это у Минки от матери: без слов объяснять. Хотя предпочитала все же
словами. И это от матери...
- Прям-таки огреешь? - Юродивый прицепился хуже репья. Рожа его при этом была
ужасно счастливой. Если в Яблонце и впрямь много счастья, сейчас оно без остатка
помешалось на грязной физиономии лесовика.
Раздумав беседовать дальше, Вацек для наглядности замахнулся чеканом: иди, мол,
прочь!
- Ой, Божечки! Ой, лихо! Да не бейте ж вы его!
От кустов лещины к телеге со всех ног спешила пышная баба лет сорока. На
ярмарках торгуют такой сдобой - мягкая, румяная, округлая. Даже сарафан
"булочного" цвета: желтый с подпалинами. Два лукошка, полные грибов, весьма
затрудняли бег. Тем не менее баба торопилась как на пожар, ухитряясь не
рассыпать свои трофеи.
- Дайте! Дайте, чего просит! На удаченьку...
Улыбка в муках умирала на лице юродивого.
- ...будет... вам!..
- Будет, будет! Держи удаченьку, Катаржина!
Юродивый с веселой злобой дождался, пока баба добежит, и пнул лукошко ногой.
Боровики, маслята и красноголовики полетели градом.
- А вот и счастьишко!
Второе лукошко постигла участь первого.
Глядя, как толстая Катаржина на карачках ползает в траве, собирая грибы, лесовик
хохотал, дергая себя за жидкую бороденку. Баба подняла голову, встретилась
взглядом с охальником и вдруг тоже заулыбалась, прыснула от смеха.
- Ох, наподдал! Грибной дождик! Хошь, Ченек, я соберу, а ты еще разок пнешь?
Ножкой?! Если тебе в радость, мне не в тягость...
Скривившись, будто лесного клопа разжевал, юрод потерял к грибам и хихикающей
бабе всякий интерес. Махнул приезжим:
- Ладно, езжайте. Ищите свое счастье. Бог в помощь. Жаль только, не станешь ты
мне больше чеканом грозить. Жаль...
Не. оглядываясь, пошел обратно в лес, набивая рот хлебом. Едва он скрылся из
виду, баба перестала смеяться. Вацек присел рядом, помогая собрать грибы.
- Повезло вам, - ласково сказала запыхавшаяся Катаржина. - Развеселили Ченека
Стореца. Значит, теперь добром аукнется. Сторицей. Ну, если не сторицей, так
вдесятеро - непременно...
- ...А огрей я его чеканом?
Катаржина оказалась женой бондаря из Яблонца, и, как сразу выяснилось, куда
больше сбора грибов любила почесать языком. Люди новые, ничего не знают, не
ведают...
- Забудь! Навеки! Ишь, чего удумал: Стореца чеканом... Лучше самому себе топором
ногу отсечь, не приведи Господь! Им, Сторцам и Сторицам, добро надо делать,
подарки дарить, радовать. Тогда и вам - счастье да удача, радость да веселье!
Загадочная семья "Сторцев и Сториц" оставалась для молодоженов загадкой.
"Счастливые люди?!" - наполовину шутейно спросил Вацек, припомнив их с Минкой
разговор. Катаржина ответила с неожиданной строгостью:
- Это у вас так говорят.
- А у вас?
- А у нас помалкивают. Удача болтунов не любит.
- Много их, ваших Сторцев-Сториц? Род большой?
- Три человека. Ченека вы уже видели. Есть еще Иржек и Ганалка. Не бойтесь, вы
их сразу узнаете! Они Ченеку не потатчики, "ладошку" справно носят...
Далее беседа перешла на дела более понятные и насущные. Местные промыслы, хорошо
ли родит земля, вдоволь ли грибов-орехов, наследство покойного дяди Юста, цены
на бочки, мед и льняное полотно... Так, за разговором, выбрались на спину к
Мишульцу; впереди замаячили крытые соломой крыши села. Катаржина указывала
рукой, где чья хата, попутно излагая ворох сплетен про земляков. Хозяйства
яблончан выглядели справными: солома на крышах новая, ни один плетень не просел,
не рассохся от старости, огороды зеленеют свежей ботвой, во дворах кудахчут
куры, хрюкают свиньи...
Над селом плыл вкусный запах гуляша из баранины, щедро сдобренного перцем.
Во дворе дядиного дома их ждали. Опрятный улыбчивый старичок с хлебом-солью на
блюде, стайка мелюзги и дюжина баб: мужики трудились на нивах и выпасах. Вацлав
- не прошлый Вацек-юнец, заброда-прийма, а честный хозяин Вацлав Хорт! - с
поклоном принял угощение. Макнул кусок горбушки в соль, откусил и передал,
согласно обычаю, жене. Старичок представился Ладиславом Громадкой, сообщив, что
ему был поручен надзор за хозяйством Юста-покойника. Добро пожаловать, новые
соседи, теперь ваш здесь глаз и рука! Вацлав снова поблагодарил, распряг лошадь
и вместе с женой отправился за дедом Ладиславом смотреть наследство. Минка шла
позади, тихо радуясь, еще не до конца веря: наше? взаправду наше?!
Вот ведь счастье!
Гости повалили ближе к вечеру, когда уставшее за день солнце тонуло за дальним
Градеком. Все с подарками: туесок меда, отрез ткани, подойник, квашня, бутыль
душистого самогона-бимбера, настоянного на чабреце. Вацлав с Минкой не знали,
куда себя деть от смущения: в Закрючинцах радушие было редкостью. Минка наскоро
собрала угощение, не пожалев для пришедших их же собственных даров. Гости
довольно переглядывались: новоселы не оплошали, молодцы! Расходились за полночь.
Осоловевший от хмельного Вацек, проводив последнего, вернулся в дом. Усталый, но
радостный, сел на скамью, налил себе чарку "на порожек".
- Ну, за наше счастье!
Поздним утром, когда Вацлав успел всласть проспаться и взялся подновить плетень,
объявилась Катаржина-бондариха.
- Здрав будь! - окликнула она парня как старого знакомого. - Голова-то как после
вчерашнего?
- И тебе здравствовать, соседка. Голова ясная, Бог миловал. Вот, обживаться
надо.
- Ну и славно. Наша с Ешеком хата напротив, где две липы. Ты силы береги, сосед:
у нас новоселье три дня справляют. К закату жди, придут опять.
- Спасибо, что упредила. Стол загодя накроем. Да что ж ты за плетнем кукуешь?
Заходи во двор, Минка сейчас выйдет...
Дважды просить себя разговорчивая Катаржина не заставила. Вскоре обе женщины уже
сидели на крыльце, тараторя без умолку, пока Вацлав ладил рукоять к серпу. Потом
он сунулся было в сарай, но тут во дворе объявился малец лет двенадцати.
Вихрастый, конопатый, откуда и взялся-то? Одет мальчишка богато, как на
праздник: рубаха жар-птицами расшита, штаны кумачовые, а на ногах - подумать
только! - башмаки! Не керпцы, не лапти! Башмаками малец очень гордился, всячески
выставляя их напоказ. Небось сын местного войта. По правде сказать, в
Закрючинцах даже сын войта в будний день по селу босиком носился. Ну, кучеряво
жить не запретишь...
На рукаве мальчишки красовался знак: желтая ладошка. Заметив, что Вацлав глядит
на нее, недоросль приосанился, выпятил грудь и заодно вывернул руку так, чтоб
хозяину с хозяйкой знак был хорошо виден. Точь-в-точь солдат-новобранец,
кичащийся оловянными пуговицами мундира. Минка не удержалась: прыснула в
ладошку. Малец с недоумением моргнул, будто юная женщина прыснула не в свою
ладонь, а прямо в его драгоценный знак. И сразу Катаржина, наклонясь к Минке,
что-то горячо зашептала ей в ухо.
Затем метнулась к Вацеку:
- Это Иржек! Сторец. Я ж вам сказывала... Дайте ему что-нибудь! Слово доброе тоже
сойдет, но подарок - лучше!
Заметив здравое сомнение во взгляде Вацлава Хорта, бондариха замахала руками
пуще ветряка:
- Минке рожать скоро! Хочешь легких родов? Радуй Стореца! Сам вдесятеро рад
будешь...
Верно почуяла ушлая баба, чем зацепить. Глупости, говорите? Суеверие? Пускай
будет по-вашему. Но в чужой монастырь с воинским уставом не суйся... Яблонцы
новоселов приняли словно родных! Как люди к тебе - так и ты к людям. А главное...
Если есть в словах Катаржины хоть на грошик правды - век себе Вацек не простит,
что ради любимой жены пальцем не шевельнул!
- Здорово, кум Иржек.
- Здорово не корова, в ладонь не доится...
Малец по-хозяйски обошел двор. Приценивался, что ли? Завершив осмотр, встал
напротив хозяев:
- Дядька Юст славные манки делал. Есть?
С утра Вацлав приметил в малой клети на полке искусно вырезанный манок. Даже не
удержался: дунул. Манок отозвался диким селезнем, да так похоже, что и не
отличишь. Еще тогда подумалось: дядина работа. Самому Вацлаву манок был без
надобности: охотничать он не любил и не умел. Но вдруг стало жалко красивой
вещицы. Память о Юсте-покойнике опять же. Своими руками делал...
- Сейчас погляжу.
Пока шел в клеть, все думал: отдать? не отдать? В конце концов, с какой стати...
- На, держи. Хороший манок. Селезнем крякает.
Глаза мальчишки загорелись. Схватив подарок, он мигом принялся дуть в манок,
оглашая двор истошным кряканьем. Затем восторженно показал Вацлаву язык, без
спросу ухватил горсть семечек из торбы, стоявшей у ног Минки, и вприпрыжку,
весьма довольный, припустил со двора. Сказать спасибо или попрощаться Иржек не
удосужился. Интересно, Сторцы здешние все такие? Семейная черта?
- Много ли дитю надо? - задумчиво сказала Катаржина. - Свистульке рад.
Взрослому-то Сторецу не вдруг угодишь... Особливо такому, как Ченек. Свезло вам,
соседи. Пустяковиной удачу приманили. Ладно, вижу, обсказать дело надо. Иначе
учудите беду...
- ...С каких пор? Да с незапамятных! Их обычно троица бывает. Редко когда двое или
четверо. Четвертый помирает быстро; а ежели двое осталось, значит, скоро третий
на свет явится. Только в Яблонце они рождаются, Сторцы-Сторицы. В чьей семье -
неведомо. На кого, значит, Бог пошлет...
- А как понять, кто родился? Колдуна звать?
- Уж поймем, не бойся... Без колдуна. Главное, чтобы Сторцы сыром в масле
катались. Тогда хозяйства наши ладные, люди веселые да приветливые...
Вацеку припомнился "веселый да приветливый" лесовик, катавшийся "сыром в масле":
рвань, грязь, волосы колтуном. И как жадно он на хлеб набросился. Сразу видно:
счастливый человек!
- Ченека вспомнил? - угадала Катаржина, мрачнея. - Сторцы тоже всякие бывают...
Было видно, что разговор о Ченеке ей неприятен. Тем не менее бондариха
продолжила:
- Нелюдим он. Огрызок. Не желает в Яблонце жить. В позапрошлом годе на девку
одну запал, Боженку Пршибечкову. Вроде жениться думал, хотя... Кто его душу знает?
Другие девки к Ченеку бегом бежали: ночь на сеновале, зато удача потом год валом
валит, подставляй мешок! А Боженка, дурища... Короче, Ченек распалился, взял
упрямицу силой. Хоть здесь ума девке хватило: отбиваться не стала. Поди ударь
Стореца! Рыдала после от глупости. Ничего, оправилась...
- И люди стерпели?! Родные?! Отец, братья?..
- Сердце у тебя дурное, Вацек. Чужой ты еще, не наш. Отец Боженкин хворал
сильно, думали, не жилец. А едва Ченек дочку приласкал, сразу на поправку пошел.
По сей день живехонек, дай ему Бог здоровья! Боженка как увидала, что отцу
полегчало, тут же убиваться бросила. Снова к Ченеку прискакала: бери, мол!
- Ну?
- Вот тебе и ну! Изругал ее Ченек по-черному, хорошо хоть не прибил. С того часа
в лесу живет, людьми брезгует. Землянку выкопал... Изредка в Яблонец наведывается.
Дом его в порядке содержат, так он поживет неделю-другую, отъестся, покуражится
- и обратно в лес. Боженка ему туда харчи таскает. Только Ченек ейный харч не
берет. Ото всех берет, лишь бы не от Боженки... Но и зла, видать, не держит: девка
здоровая, красивая, жаль, перестарок. Сваты Пршибечкову хату обходят. Взял бы
Ченек от нее хоть горшок сметаны, небось мигом замуж выскочила бы...
- Что ж это получается? Пожелает, к примеру, Сторец кому кошель с деньгами найти
- найдет человек кошель? А озлится, пожелает, чтоб враг в речке утонул, -
утонет? Колдуны они, да?!
- Никакие они не колдуны. Дар у них Божий. Ну а чей же иначе? Крещеные какникак...
Счастье народу дарят, если с умом подходить. Око за око, зуб за зуб,
счастье за радость. А чего сам Сторец при этом желает - без разницы. Люби он
тебя, как мать родную, а ушибешь его, к примеру, даже нечаянно...
Молодые супруги долго молчали, переваривая услышанное. Катаржина им не мешала:
видать, утомилась. В свинарнике недовольно хрюкал боров, требуя корыта с
ботвиньей; в птичнике крякали утки. Живности было не до пустых рассуждений о
природе счастья, им жратву вынь да положь. Увы, Вацек размышлял о другом.
- Врешь! Ей-богу, врешь! Прознали бы в округе про яблонецких Сторцов-Сториц,
докатилась бы весть до какого-нибудь князя! До короля! Прислал бы людей, осыпал
Сторцев золотом, да и увез бы к себе. Роскошь, еда на златых тарелях, ни в чем
отказа нету... А тот король разом богаче всех сделался бы! Соседей войной
завоевал...
В ответ женщина лукаво подмигнула новому соседу:
- Ты о нашем Яблонце слыхал раньше?
- Слыхал...
- И про Сторцев небось слыхал? У вас их "счастливыми людьми" величают.
- Ну...
- И что? Сразу поверил? Побежал за счастьем?! Вот так и князья-короли к нам
бегут, торопятся...
- А вдруг? Явятся гонцы, увезут силком?! Король - он кого хошь заставит!
- Сторцев заставлять - себе дороже. Понял? Силой ударишь, силищей огребешь!
- Ну, посулили бы чего... подарков, титулов... Думаешь, ни один не польстится?
- Польстился бы, кабы не Межа. За Межу нет нашим Сторцам хода.
- Да ладно тебе! Мы сюда ехали, никакой Межи не видели...
- Простым людям Межи не увидеть. А Сторцы-Сторицы ее душой чуют. Для них за
Межой - смерть. Быстрая, страшная. Не бывало, чтоб счастьедары Межу перешли и
живы остались. У любого в селе спросите, хоть у войта. Говорят: заклятие
стародавнее, колдун сильный наложил...
Минка родила в середине лета. Дочку окрестили Мирчей. Роды прошли словно песня:
на следующий день роженица встала с постели, а через три дня уже вовсю хлопотала
по хозяйству. Девочка родилась здоровой, спокойной: плакала редко, спала крепко,
грудь сосала исправно. Агукала, тянула к матери пухлые ручонки. Вацек сиял,
выпятив грудь: а? каков я хват? Человека соорудил, молодчина!
Лишь изредка, бывало, застынет Вацлав Хорт посреди двора, уставится вдаль
пустыми глазами - и стоит. Думает. Потом тряхнет головой, словно гоня прочь
незваные мысли, и делом займется. Зато вечерами частенько вел со счастливой
супругой долгие беседы о жизни теперешней, удачной. Откуда ж неудаче взяться? Не
раз и не два постреленку Иржеку дары дарили. Тихой молчунье Ганалке Вацек с
бондарем Ешеком и Пепиком Голубом, чья хата на другом конце села, крышу
подновили. А назавтра, копаясь в огороде, Минка случайно вывернула из земли
шкатулочку из мореного дуба с полудюжиной серебряных монет. Не ахти какой клад,
но для семейства Хортов - сокровище! Небось дядя Юст на черный день припрятал, а
наследники отыскали.
Удача.
Счастье.
Жизнь - праздник.
Одно покоя не дает. У самих-то Сторцев со Сторицей счастья вдвое, радости
вдесятеро... Есть о чем поразмыслить, стоя посреди двора.
- ...Что с рукой, Минка?
Судачить у колодца - это для женщин дело святое. Мужья давно знают: пошла
супружница по воду, готовься от жажды высохнуть. Пока с кумушками лясы-балясы до
лучин не обточит, не вернется. Уж и сердиться мужики разучились: привыкли.
- Кипятком обварила. Пустяки, заживет. Я барсучьим жиром помазала, тряпицей
замотала...
- Оно по молодости бывает...
- Как же не убереглась?
- Ох, бабоньки!.. Мирченку кормила, рука занемела, едва дитя не выронила.
Мирченка от испуга в крик, а я гляжу: суп вот-вот сбежит. Дочку на лавку, сама
за ухват, тут горшок, подлец, возьми вывернись! И сама обварилась, и горшок
разбила, и Вацека без обеда оставила...
У соседок рты каменные. У соседок глаза медные. Лица у соседок - незнакомые.
- А больше ничего такого не случалось? - осторожно интересуется Катаржина.
- Какого - "такого"?
- К примеру сказать, чтоб дочка твоя расплакалась, а после с тобой или с
Вацлавом беда стряслась?
- Зачем каркаешь, Катаржина?! Побойся Бога! Ну разве что в прошлый четверг...
Мирча кричит-надрывается, я гляжу: вроде и сухая, и сытая - с чего бы?
Оказалось, Вацек пеленку утром туго замотал. Ножку придавил... Вечером полез крышу
сарая чинить и как грохнется! Ногу зашиб, хорошо хоть не сломал. До конца недели
хромал...
Молчат бабы. Господи, небывалое творится;: стоят бабы у колодца и молчат!
- Вы чего, соседушки?
- Ой, дура ты, Минка! Ой, дурища!
- Полно браниться, Лойза! Они ж приезжие... полгода не минуло...
- Гляди, Минка! Гляди за дочкой! Чтоб сыта была, здорова, в сухости, в тепле...
- А мы пособим глядеть, не сомневайся!
- Да мать я ей или кто, Ружена?! За своим ребенком не угляжу?!
- Верно, только ты все-таки гляди...
- Давай, Минка, я тебе пособлю. У тебя рука больная. Пойдем, пойдем отсель...
негоже дитятку одному дома куковать...
- Так она с Вацеком...
- Хоть бы и с Вацеком! Мужики - народ пустой... Давай ведро, отнесу!
Минка засмущалась, но отказываться не стала. Вдвоем с Катаржиной они двинулись
от колодца.
- Ушлая баба бондариха! Нос по ветру...
- Учитесь, девоньки!
- Ну, два раза - это еще бабка надвое сказала. Обождем троицы...
Дома Катаржина кинулась с масленой улыбкой агукать над колыбелькой. Раздобыла
сухую тыковку, набросала орешков-камешков и подвесила погремушку у изголовья.
Ребенок остался доволен. Пуская пузыри, девочка тянулась к новой игрушке.
На следующее утро бондариха обнаружила, что в ее огороде сгинули сорняки. Как не
бывало.
В пятницу сдохла собака Голубов, облаяв Минку с дитем на руках.
А в святое воскресенье, под вечер, заявились к Хортам уважаемые старцы: знакомый
дед Ладислав, Андрлик Витасек, войтов кум, и сам войт, Гуго Стойчес.
Растерявшийся Вацлав звал дорогих гостей за стол, только войт головой качнул:
сперва - дело.
И вручил оробевшим родителям знак: желтую ладошку из кожи.
Хотите банальность? Жизнь человеческая - музыка. И вовсе не оттого, что некий
Петер Сьлядек буйнопомешан на этом бесполезном и неприбыльном деле. Что нам
Петер, что мы Петеру, как по сходному случаю восклицал один датчанин королевских
кровей! Истинно говорим вам: вслушайтесь и уверуйте. Любое самое краткое
существование - грандиозные "Страсти по нам". От первого вздоха флейты в начале
увертюры до последнего вздоха скрипки в финале, когда оркестранты уходят, а в
опустелую яму сыплются нотные листы, шурша грехами и добродетелями в виде
бемолей-диезов при наших поступках. Целые, четверти, осьмушки, пассажи и триоли...
Растет, высится холм, под которым - ничего. Обманка, пища для червей-меломанов.
Куда уходит музыка, отзвучав? Что ни ответите, будет еще одна банальность. И не
надо, знаете ли, бросать через плечо с видом ученого референдария: у епископа
Домажлицкого, дескать, возвышенный "Magnificat", у барона фон Альбенрейта -
могучий "Concert Branderburgic", а у пьяницы Матея Хромуши - похабная запевка, и
та без конца. Потому как при дамах неприлично, а Смерть, она тоже дама, вот и не
дослушала. Не умеете внимать, конь ухо оттоптал, значит, молчите. У пьяницы
Матея - величественная скорбная месса по несостоявшейся жизни, истраченной в
кутежах от безысходности. У блудни Евки из Лобковиц - нежная, девственная
свирель в объятиях принца-клавесина. Старость на пороге, мужики нос воротят, а
свирель все в девушках ходит... Зато у вашего фон Альбенрейта трубач изо дня вдень
побудку трубит, тщетно надрывается: "Вставай!..", пока однажды не сыграет
вечернюю зорю навеки, улыбнувшись сожженным ртом.
Все, хватит банальностей.
Утомили.
К чему это, спрашиваете? К пустякам. Если вслушаться в шестнадцать лет Мирчи
Сторицы, от дня легкого рождения до тяжкой ночи прозрения, о которой речь позже,
если навострить ушки мимоходом, то можно услышать немногое. Обрывки, отголоски:
- Дай!
- На, маленькая! На, славненькая!
- Дай!
- А кому яблочко? Мирче яблочко...
- Мама, у меня ножки болят...
- Вацек, возьми ребенка!
- Беру, беру! Папа Мирчу на закорки, папа с Мирчей скачет с горки...
- А кому ленточка? Мирче ленточка...
- Устала, красавица? Иди поиграй, мама сама достирает...
- Я не хочу молочка, бабушка Ясица!
- Ой, солнышко! За что мне такое наказание, за какие грехи?
- Почему ты плачешь, бабушка?
- Старая я, ноги не ходят... помру скоро... Вот и ты молочко мое брать не хочешь,
смерти моей желаешь!
- Давай молочко, бабушка Ясица. Смотри: я пью. Не плачь...
- Ой, шли парни с буцыгарни: Мирчу баловать, Мирчу целовать!
- Я красивая?
- Краше всех на свете! Держи поясок, он с бисером...
- Кому гребень? Мирче гребень!
- Идем плясать? У меня батька хворает... Хотел я тебе монисто дать, так нет
мониста! Идем плясать, Мирча, ты ведь любишь плясать!
- Ладно, Зденек. Спляшем.
- Храни Бог добрую Мирчу! Я тебя насмерть запляшу!.. Батька совсем хворый...
- Отдыхай, милочка! За козами я сама присмотрю...
- Кто королева вечерницы? Мирча королева...
- А кому полушубок?.. Нет, Кшиська-дура, не тебе полушубок...
Хорошо живет Яблонец. Сытно, тепло. Знают люди, что делать, кого благодарить.
Иржек Сторец - тот со своим мешком счастья в обнимку пляшет, народу горстями
раздаривает, а в глазах-льдинках: "Помните? Кому обязаны, помните?! Ну и хорошо,
что не забываете!.." Веселый Иржек, шутник Иржек. Ганалка Сторица - другая. Баба
тихая, нелюдимая. Молча берет, молча распределяет: в сундук или в дело. Мужу
детишек каждый год рожает. Чего не рожать при такой судьбе? Муженек, видать,
часто жене хорошо делает. Рожу отъел, за неделю углем не обмажешь. При Сторице
жизнь - малина. Ну, еще Ченек Сторец в лесу сиднем сидит, разбойник. Домой носу
не кажет. Думаете, легко ему, упрямцу, в лес подарки таскать? А он еще и от
землянки пинками гонит: явились, уроды? За удачей?! Держи удачу пяткой в зад!
Одна радость: еду берет, хлеб, сыр... Еще новую одежу принимает. Значит, быть
яблончанам с добрым почином. Четыре Сторца-Сторицы - это вам не три добродия,
кварта трешницы много забористей!
Счастливая жизнь.
Как Мирча Сторица с такой жизнью славной девчонкой выросла, не знаем.
Судьба, она с хитринкой.
Девушка шла в ночи, беззвучно мурлыча "Косарей-косариков". Любимая песенка: как
на лугу ангелы небесные ободрень-траву косили. Отчаявшихся с земли поднимать,
павших духом возвышать. Неправильно, стыдно так думать, но она изредка считала
себя чем-то вроде ангельской ободрень-травы. Хорошо, когда можешь с легкостью
раздавать утешение, а тебя все любят. Все-все. Вот, например, девицам опасно
ночами гулять, а она, Мирча, гуляет. Вечерница закончилась, только домой идти
неохота. Кто Сторицу тронет-обидит? - ее даже дикий зверь стороной обойдет.
Зверь, он себе не враг, зверь сердцем чует. Разок видала: Ченек-лесовик с
гадюками играет. Чуть не лобызается с ядовитой змеюкой, на грудь кладет, греет.
Не кусают Стореца гадюки, терпят. Шипят с ласкою. И ей, Мирче, ничего в ночи не
сделается. К отцу-матери хоть утром вернись, слова худого не скажут. Спать,
правда, не лягут, станут ждать. Придет любимая дочь, спросят с улыбкой: "Подобру
ли гулялось?" Мама усмехнется, отец подмигнет. Двое меньших братьев на рассвете
с печи спрыгнут, первым делом сестру поцелуями измусолят. Так это братья...
А еще она сегодня опять целовалась с Матяшем Фенчиком.
Лучше Матяша нет парня на белом свете. Матяш самый сильный. Самый добрый. Самый
красивый. Завтра пастухи уходят в горы, на летние выпасы. Осенью вернется Матяш,
должно быть, сватов зашлет. Или Мирча к нему в горы сбежит, прежде сватов. Чего
ей бояться? - нечего. У нее от любви в сердце черный дрозд щебечет, заливается.
Душа птахой в небе вьется. Сыграют свадьбу, будет красавец Ма
...Закладка в соц.сетях
