Жанр: Фантастика
Черная Книга Арды 1. Черная книга арды
...ар вскочил и схватился за меч, заслонив собой менестреля. И тогда заговорил правитель.
Тихий голос его прозвучал властно и сурово:
- Ты, Нолдо, и ты, мальчик - вложите оружие в ножны. Умерь свой гнев, воитель: пока еще я
властвую здесь, и никто не поднимет меча на моих гостей - таков закон гостеприимства. Не заставляй
меня жалеть о том, что тебе позволили оставить при себе меч.
Нолдо резко развернулся и вышел из зала. Правитель проводил его долгим взглядом.
- Странны песни Смертных... Верно, слово ранит больнее клинка... Горько слушать тебя,
менестрель... и все же - пой. Я хочу слышать, хочу знать. Пой, я прошу тебя.
И снова запел Дайолен - о том, чего не мог видеть, о том, что услышал в биении Звезды. И
правитель сидел, впившись в виски пальцами, а потом еле слышно прошептал:
- Не надо... Не надо больше... Больно...
Звенящая тишина повисла в маленьком зале. Правитель беспомощно смотрел в глаза менестрелю,
и голос его прошелестел как осенняя листва:
- Мне нечем одарить тебя... да, кажется, ты и не взял бы дара, ибо песни твои выше всех даров...
Прими хотя бы это...
Бесшумно подошел к менестрелю слуга и, поклонившись, подал ему резной деревянный кубок,
оправленный в серебро:
- Правитель посылает тебе эту чашу, менестрель.
Дайолен поднял глаза на Эльфа и протянул руку. Рука замерла в воздухе - как-то беспомощно.
- Что же ты? - начал было правитель. И вдруг осекся. - Ты... ты не видишь?
Горькая улыбка тронула губы Дайолена:
- Я слеп от рождения, правитель.
- Но как же...
- Глаза - я вижу. Больше ничего.
Андар осторожно принял у Эльфа кубок и положил на него руку Дайолена. Менестрель поднялся:
- Пью за тебя, правитель!..
Эльф подошел бесшумно и сел рядом.
- Менестрель.
- Да?..
- Я хотел просить тебя спеть мне.
- О чем ты хочешь услышать? - Дайолен выглядел задумчивым. - О заповедных лесах
Дориата? О государе Элу Тинголе и его королеве Мелиан? Или о королевне Лютиэнь, прекраснейшей
из Бессмертных?
- Да! - порывисто ответил Эльф - и тут же вскинул на Дайолена удивленный взгляд. - Но как
ты...
- Ты Синда, и, судя по выговору, из Дориата.
- Ты так хорошо знаешь языки Эльфов? Откуда? Впрочем, нет, потом; пой.
- Хорошо, - у менестреля была странная улыбка. - Только я буду петь по другому. Не так, как
рассказывают у вас.
- Это все равно.
...Только один раз Эльф не смог сдержать тяжелого вздоха.
- Странная... песня...
Теперь Дайолен смотрел ему в лицо - очень серьезно и печально.
- Откуда вы там, на Севере, знаете это?
- Но ведь они пришли именно к нам, - так же серьезно ответил менестрель. - Я не думал, что
ты дослушаешь до конца.
- Теперь уже все равно. Кто тебе это рассказал?
Дайолен не ответил.
- Я хотел бы спеть тебе еще одну песню - и, не дожидаясь согласия, запел.
Из сумрака Севера вновь в колдовские леса
Вернулась твоя звезда, о Даэрон.
В вечерней тени звенят соловьев голоса -
Умолкла твоя весна, о Даэрон...
Цветы и звезды в венок вплетай,
Как сердце, бьется пламя свечей...
Прощай, любовь моя, прощай,
О Лютиэнь Тинувиэль...
Как под ноги - сердце, ты песню
бросаешь свою -
Последнюю песню, о Даэрон.
Легенды слагают о птицах, что лишь перед
смертью поют -
Но смерть не излечит тебя, о Даэрон.
Полынью песню в венок вплетай
Горчит на губах золотистый хмель -
Прощай, любовь моя, прощай,
О Лютиэнь Тинувиэль.
Зачем тебе пить эту чашу до дна?
Вино золотое горчит, как вина,
Шуршат, как осенние листья слова,
И сломана флейта - но песня жива.
Прощай, любовь моя, прощай,
О Лютиэнь Тинувиэль.
Зачем тебе пить эту чашу до дна?
Два озера боли на бледном лице,
А звезды - как камни в Железном Венце,
И память не смоет морская волна
И в темных одеждах - как скорбная тень -
Один лишь венка из цветов не надел...
Прощай, любовь моя, прощай,
О Лютиэнь Тинувиэль.
И в светлой земле, что не ведает зла,
Истает ли тень, что на сердце легла?
Исчезнет ли боль, что - как в сердце игла...
Прощай, любовь моя, прощай,
О Лютиэнь Тинувиэль...
И жжет предвиденье, как яд:
Тебе - уйти на путь Людей
Но пусть еще - последний взгляд...
Поет безумный менестрель:
Прощай, моя звезда-печаль,
Прощай, любовь моя, прощай,
О Лютиэнь Тинувиэль...
- Прости, Даэрон.
- Как ты узнал?..
- Слушал и слышал.
- Нет, не это... Сейчас - как?
- Глаза. А еще - когда ты слушал. Ты споешь?
- Я не пел... с тех пор. Откуда ты узнал о флейте?
Дайолен пожал плечами:
- Не знаю... Мне так показалось.
- Хочешь знать, как это было?
- ...Ты споешь еще, Даэрон?
Менестрель поднял взгляд на короля. Он один здесь был в темных одеждах - ни одного
драгоценного камня, ни даже тонкой нити серебра.
- Нет, король, - ответ прозвучал твердо, почти жестко. Он стоял очень прямо, стиснув флейту в
побелевших руках, - я больше не стану петь.
Он не сказал - никогда, но это было больше, чем отказ, и все почувствовали это.
- Кто возьмет флейту мою?
Даэрон почти надменно оглядел собравшихся. Никто не шелохнулся.
- Ну что ж, да будет так.
Резко хрустнуло ломающееся дерево.
- Я больше не стану петь, король.
Он коротко поклонился - почти кивнул - Элу и Мелиан и низко склонил голову перед Лютиэнь.
Ей показалось - он что-то еще хотел сказать ей, но промолчал и стремительно вышел...
"Прощай, любовь моя, прощай, о Лютиэнь Тинувиэль..."
- И - ни одной песни, ни одной мелодии?
- Мне не сделать новой флейты. А взять чужую не могу. Руки болят.
- Ты можешь не петь?
Лицо Даэрона дернулось.
- Нет... - почти шепотом ответил он.
Дайолен решился внезапно:
- Возьми лютню. Я покажу.
- Прощай, Даэрон.
- Прощай, Дайолен. Я хотел спеть тебе на прощание.
- Я буду благодарен тебе.
- В последний раз - позволь сыграть на твоей лютне...
...Песня была похожа на печальный осенний дождь; и нездешней тоской звучало:
Чаша моя пуста -
Некому вновь наполнить ее.
Чаша моя пуста...
- Благодарю. Прощай, Даэрон.
- Прощай, Дайолен. Мы должны были стать врагами, но, видно, и врагов равняют потери...
- Разве враждуют менестрели? Разве не все мы равны перед Пламенем и Словом?
- Должно быть, ты прав...
- Менестрель...
- Да, правитель?
- Прости, если мои слова причинят тебе боль... Я все пытаюсь понять... Я могу представить, как
это - не видеть... Но ты... Ведь ты всегда смотришь в глаза...
- Я понял тебя. Так и было - я увидел глаза. Его глаза... - Дайолен замолчал, стиснув руки.
Потом продолжил:
- Глаза Учителя. Вот с тех пор... А он говорил, что ничем не сможет помочь... а я вижу... и
Звезду... вижу...
- Скажи, менестрель, как его имя?
Дайолен поднял на правителя взгляд, и тот вдруг тихо вскрикнул:
- Не надо, молчи! Мне кажется, я догадался... я понял...
- Та вещь, что ты давал мне, сделана им. Давно.
- Так значит, моя мать была...
- Да. Последняя из них.
Правитель осторожно коснулся руки менестреля. Его пальцы дрожали.
- Я... я не забуду тебя. И твоих песен. Если хочешь - останься.
- Нет, правитель. Благодарю. Он сказал - иди к людям. Мне пора в дорогу. Прощай.
Он набросил черный плащ, взял лютню - ту лютню, что узнал бы на ощупь из тысяч, как узнал и
брошь - творение рук Учителя. Он поклонился правителю, развернулся и пошел вперед, не
оглядываясь; а рядом шагал Андар - как юный паж при королевиче.
И глядя им вослед, правитель тихо сказал, не зная, что повторяет столетия назад произнесенные
слова Эльфа Тьмы, Мастера Гэлеона:
- Мне кажется, я понял... Если бы не было Тьмы, мы никогда не увидели бы звезд...
...Ее дом стоял на краю поселка, у самого леса. Родных у нее не было. Хотя ей минул уже двадцать
пятый год, и все ее сверстницы давно уже повыходили замуж, она по-прежнему жила одна. Причина
тому была проста. Она была дурнушкой - маленькая, но худая и нескладная как подросток;
обветренное широкоскулое лицо, большой, а потому редко улыбающийся рот. Резкая и угловатая в
движениях, как мальчишка, она и густые медные волосы свои остригла коротко - в знак скорби по
брату, что погиб год назад в лесу. Правда, глаза у нее были чудесные - большие, бархатно-черные как
теплая южная ночь; да голос - чистый, нежный и звонкий... Она уже смирилась с тем, что придется
всю жизнь жить одной. Одна радость была у нее - дети любили ее за чудесные песни, за то, что
мастерила им игрушки и возилась с маленькими, в эти минуты становясь совсем девочкой.
В то утро она собиралась печь хлеб, как всегда напевая незамысловатую песенку, а потому не
сразу услышала осторожный стук в дверь. Она открыла, вытирая осыпанные мукой руки о передник:
может, дети?
На пороге стояли двое - странники, судя по обличью, издалека. Когда девушка взглянула на
старшего, у нее даже дыхание перехватило, а смуглая кожа вспыхнула ярким румянцем: никогда она не
видела такого красивого лица. Наверное, такой прекрасный и благородный господин и не посмотрит на
нее... А между тем, глубокие зеленые глаза не отрывались от ее лица. Смущенно и неловко
поклонившись, стыдясь своей залатанной выгоревшей одежды из грубого полотна и бедного убранства
своего дома, пряча в складках передника маленькие, загрубевшие от работы руки; пригласила их в дом.
Не сразу решилась спросить, кто они и откуда. Младший назвался - Андар, ответа старшего она
ждала с сильно бьющимся сердцем. Его имя прозвучало как музыка, прекрасная и непривычная:
Дайолен. Прибавил еще несколько слов: девушка поняла, что они пришли с Севера. Речь его была
сходна с речью тех людей, что прошли несколько лет назад через эти края: угрюмые измученные воины
из дальних земель. Чужое наречие было смутно знакомо, сходно со здешним как два стебля, проросших
из единого семени. Она назвала свое имя: Хаггинн.
Так остались странники жить в маленьком доме у леса; Хаггинн быстро выучила чужой язык:
очень уж ей хотелось понять песни черного менестреля. Острый слух и цепкая память Дайолена
позволили ему легко привыкнуть к языку земли Х'ана.
Не сразу поняла Хаггинн, что ее чудесный гость слеп. И мучительно стыдилась мелькнувшей у
нее мысли: может и для нее, дурнушки, возможно счастье - он ведь не видит, какова она обликом...
Незаметно для себя самой она изменилась: в движениях появилась девичья, чуть диковатая
грация, кошачья мягкость. Она старалась получше одеться, забывая о том, что Дайолен не видит ее.
Впервые в жизни она осознала себя женщиной. Всю тяжелую работу по дому делал теперь ученик
Дайолена, Андар, к которому она привязалась, как к младшему брату. И только грызла душу мысль о
том, что придет время уходить этим немногословным людям, что снова придется ей остаться одной...
И вот однажды она увидела, как Андар собирается в дорогу. Она забилась в угол и тихо, чтобы
никто не слышал заплакала. "Конечно, глупо было надеяться, что он... что они останутся здесь навсегда,
- уговаривала она себя. - Вот и кончилось мое недолгое счастье, вот ты и уходишь, мой черный
рыцарь. Дайолен. Дайо".
- Хаги...
Она вздрогнула: он вошел неслышно, ощупью нашел скамью. Сел.
- Хаги, подойди ко мне...
Она сжалась в комок: вот сейчас, сейчас он скажет "я ухожу". И все. Лучше бы и не жила. Всетаки
грустно улыбнулась, услышав, как он зовет ее. Однажды она объяснила ему, что та невзрачная
серая птичка, которая так чудесно поет весной в лесах, зовется - хаги. С тех пор он так и звал ее.
Говорил - "у тебя такой же голос".
Она подошла и села рядом, опустив глаза. Он осторожно взял ее маленькие горячие ладошки в
свои.
- Хаги, я хотел сказать тебе...
- Я знаю, - она постаралась, чтобы ее ответ прозвучал спокойно. - Я знаю, ты уходишь, Дайо...
У нее все внутри похолодело: как вырвалось это - "Дайо".
- Что делают у вас, когда хотят взять девушку в жены?
Она вскинула на него глаза, веря - и не веря его словам, а он заговорил быстро и горячо:
- Постой, молчи, я должен сказать... Я люблю тебя, Хаги. Я не могу остаться и хочу, чтобы ты
ушла со мной.
Слезы брызнули из ее глаз:
- Дайо... ох, Дайо, как же... ты не знаешь, ведь я... я так некрасива... разве я тебе пара?
- Это неправда, Хаги; твои глаза - как черные звезды, твой голос звонче лесного ручья, чище
родниковой воды, твои руки - как крылья маленькой птицы. Твоя душа яснее звезд, и я люблю тебя, -
он смотрел ей в глаза и улыбался своей открытой доверчивой улыбкой.
Она вскочила, высвободив руки.
- Постой... постой, я сейчас...
- Андар! - крикнул Дайолен. Ученик появился мгновенно, встревоженно глядя на менестреля.
Хаггинн вернулась, неся деревянную чашу с вином. Серьезная как маленькая девочка, впервые
надевшая взрослое платье. Дайолен встал.
- У нас говорят: я хочу пить с тобой из одной чаши теперь и всегда. Да будут свидетелями мне
люди и эта земля, хлеб, вода и огонь очага: я беру тебя в мужья, - она отпила глоток вина, потом
положила на чашу руку Дайолена. Тот принял ее и медленно проговорил:
- Перед Артой и Эа, Звездами, Луной и Солнцем говорю я: отныне ты жена мне, и быть нам
вместе - в жизни и смерти.
И отпил вина.
- Да будет так, - тихо откликнулся Андар.
...Странная была свадьба. Не было на ней гостей. Только дети, откуда-то прознав все, пришли к
своей подруге с гирляндами полевых цветов в руках, а потом, притихнув, сидели за столом и слушали
песни Дайолена... Они же, видно и разнесли весть по селению.
Их провожали взглядами: кто-то с радостью, кто-то с насмешкой, кто-то с удивлением или с
завистью. И Хаггинн вздрогнула, услышав сладенько-ядовитое:
- Повезло, что и говорить! Только слепой и мог взять в жены такое чучело!
Она обернулась, встретив насмешливую улыбочку местной красавицы; стиснула маленькие
кулачки, готовая броситься на обидчицу. И тогда спокойно и грустно заговорил Дайо, ее Дайо:
- Такая юная - и такая жестокая... - он смотрел в лицо девушке, и та невольно заслонилась
рукой от его взгляда. - Ты права, мои глаза слепы; но у тебя слепое сердце, а потому я вижу дальше,
чем ты. Я вижу то, что скрыто от вас, и не стыжусь сказать перед всеми: она прекрасна, мой соловей,
моя крылатая песня, а твоя красота - лишь блистающая оболочка, позолоченная скорлупа пустого
ореха. Пройдут годы, красота поблекнет, и что останется у тебя? Холеные руки, не знавшие труда, и
слепое жестокое сердце... Мне жаль тебя.
Так они ушли, и никто не бросил им вслед злого слова. И люди помнили горькие рассказы слепого
менестреля. И вспоминали дети добрую веселую Хаггинн и странные летящие песни Дайолена.
ЛЮДИ ПАМЯТИ. 550 ГОД I ЭПОХИ. КОНЕЦ ВОЙНЫ ГНЕВА И I ЭПОХИ
Семеро уходили на восток. Шестеро шли. Седьмого они уложили на сделанные на скорую руку
носилки из перекрещенных копий и черного с темно-лиловым подбоем плаща. Они были последними из
своего рода, а может быть изо всего своего племени. Впереди была ночь, за спиной - страшное,
окровавленное, истерзанное небо. Земля дрожала под ногами, ревела и стонала в агонии под стопами
воинства Валинора, а у них в сердцах бился, словно стон, приказ-мольба: "Уходите! Уходите!"
Ночь так и не наступила, удушенная пламенем гигантского пожара за спиной и грохотом
проваливающейся в бездну земли. Они остановились на гребне невысокой каменистой гряды, и их
черные полированные доспехи в алом зареве казались залитыми кровью, и алые слезы стояли у них в
глазах.
Все они были из одного рода, связанные узами кровного родства, и тот, кто лежал на носилках,
считался главой рода, хотя и был моложе всех. В той последней безнадежной битве он стоял во глава
воинов своего клана, под черным знаменем с темно-лиловым и серебряным крылом ночной птицы.
Клочья изорванного знамени уносил на груди молочный брат раненого. Они стояли и смотрели на
запад. И видели, как море разливалось почти до самой гряды - багрово-алое, как расплавленный
металл.
Раненый зашевелился и, придя в себя, попытался приподняться, опершись на локоть. Его
известково-бледное лицо с прилипшими ко лбу потемневшими от испарины волосами исказились от
боли и отчаяния, когда он увидел, что произошло. Закусив губу и закрыв глаза, он откинулся на спину,
содрогаясь от едва сдерживаемых рыданий.
- Кончено... все кончено... все погибли... и он тоже, - простонал он в смертной муке. Если бы
мог, он спрятал бы свое лицо, - свои слезы от других, но его правое плечо было разрублено, из-за
тяжелой раны в подреберье он потерял много крови, и сил у него почти не оставалось. Не шевельнуться,
не поднять руки...
Сильный ветер дул с запада, нагоняя волны на новый берег. А шестеро, спустившись с гряды, под
защиту серого базальта разожгли костер, пытаясь согреться. Раненый больше не лежал спокойно - он
метался в бреду, то кричал, то плакал, пытаясь сорвать с себя повязки. Временами он затихал, лежа с
широко открытыми ничего не видящими глазами. По всему было видно, что осталось ему недолго.
"Уходите! Уходите!" - продолжало звучать у них в сердцах. И они шли и шли на восток - в темные,
неизведанные земли.
На третий день, ближе к вечеру, раненый вновь пришел в себя и приказал остановиться. Его сухие
глаза блестели лихорадочным огнем, черты лица заострились. Он попросил, чтобы его подняли и долго
сидел, всматриваясь в затянутый дымкой далекий горизонт. Солнце медленно опускалось в
колышущиеся волокна тумана. И когда закатное небо вспыхнуло невыносимо ярким пламенем, раненый
вздрогнул и сказал каким-то чужим голосом:
- Теперь действительно кончено...
Он судорожно вздохнул и, повернувшись к шестерым, посмотрел на них глазами, полными тоски
и боли.
- Уходите. Не забывайте ничего. Храните память и передайте ее вашим детям... Помните!
Помните! - вдруг почти закричал он, вцепившись в руку своего молочного брата.
- Живите... Помните... Умоляю вас... - еле выговорил он, роняя голову на грудь. Это была
смерть.
Не была богатой могила последнего вождя. Лежал он там в своих черных латах, завернутый в
черно-лиловый плащ, и лишь четыре копья дали ему соратники в смертный путь. Тяжелый двуручный
меч с серебряной витой рукоятью и вязью древнего заклятия Ночи и клочья знамени с крылом совы на
клинке уносили шестеро с собой. И вел их теперь троюродный брат лежащего в одинокой могиле
вождя, ныне глава клана - клана Совы - из шести человек.
Надолго затерялись в просторах Севера следы последних из клана Совы, но видимо, не прервался
их род и не угасла в их потомках память о былом, если через много веков среди Девяти появился один
со старинным двуручным мечом с витой рукоятью и заклятием Ночи на клинке, и крыло Совы было на
его черном шлеме.
ИДУЩИЕ ВО ТЬМЕ. 545 ГОД I ЭПОХИ - 7 ГОД II ЭПОХИ
...Сколько лет прошло с тех пор, как она покинула Аст Ахэ? Встало глухой полночью на западе
алое зарево - она проснулась от жестокой режущей боли, мгновенно поняв, что произошло, поняв -
все.
"...Но почему - на восток?"
"Не спрашивай. Так я велю..."
С этой ночи она начала видеть. Иногда это были сны, иногда - призрачные видения наяву,
иногда просто - слова, ощущения, образы...
- Ахтэнэ, милая - что с тобой?..
...По бесконечным дорогам под ветром и дождем, под солнцем и снегом бредет безумная. Никто
не знает - кто она, откуда и куда идет, сколько лет ей. Да она и сама не знает. Не помнит. Только одно
держится в ее мертвой памяти - надо куда-то зачем-то идти. Но куда и зачем - она не знает. Не
помнит. Лишь иногда что-то мелькнет во мгле ее забвения, словно лучик солнца пробьется сквозь
облака в хмурый день. И тогда она поет. Песни идут откуда-то из бездонного темного омута ее памяти.
Она не понимает своих песен. Люди слушают ее чудесный голос, поражаясь чудовищному
несоответствию ее жалкого вида - и песни, но не понимают слов. А она плачет, потому что память
пытается пробиться ручейком сквозь могильные плиты ее безумия, и ей больно оттого, что еще
нерожденные воспоминания умирают. А потом опять наступает тьма. По ночам к ней приходят сны, в
которых память возвращается к ней. Она помнит все. Но уходит сон, и гаснет память, оставляя
ощущение памяти. Память о памяти. И снова - боль от невозможности вспомнить. Она кричит и
бьется на земле, а люди говорят - припадочная, и обходят ее с брезгливой жалостью. Но люди
милосердны - кто-то кинет хлеба, кто-то набросит на худые плечи старый плащ... Так идет она
неведомо куда - от сна к сну.
...Светел был зал. Нечасты празднества в Аст Ахэ, потому каждый раз стараются сделать так,
чтобы праздник запомнился надолго. Вдоль стен зала - высокие шандалы, искусно выкованные из
железа, похожие на деревца с тонкими ветвями, подковой расставлены столы, а наверху, в подвешенной
на цепях огромной железной люстре, горят десятки свечей. По другой стороне стола - внутри подковы
- также стоят светильники. Всю ночь девушки собирали нежные белые цветы, и теперь цветы эти
повсюду: даже пол усыпан лепестками, словно хлопьями снега, их тонкий изысканный аромат струится
в воздухе, дрожит в мерцающих тенях, заставляет слегка горчить вино.
...А она сама была - Айрэнэ, Айрэ, светлым лучиком Аст Ахэ. И была она подругой невесты, и
сама сплела для новобрачных белые венки из цветов-звезд. Ей казалось - она попала в сказку. Все так
волшебно получилось - спала красавица в заколдованной пещере, пришел отважный воин и разбудил
ее, и вот - свадьба.
Так было с ее подругой Ахтэнэ. Айрэ помнила - девушку точила странная болезнь, медленно
убивавшая ее душу. Ахтэнэ никогда не говорила, что с ней. Никогда и никому. Просто медленно
умирала. И однажды Учитель решил погрузить ее в волшебный сон, доколе не придет исцеление. Айрэ
часто приходила к ложу подруги в пещеру у темного озера среди елей, сидела рядом и тихо пела -
Ахтэнэ любила ее песни... А потом пришел этот человек. Он был чужой, Айрэ знала, как он попал в Аст
Ахэ. Отец рассказал - он был там. Враг - но умирающий истерзанный человек, отбитый у Орков, он
не мог быть врагом сейчас. Так получилось, что Враг стал лекарем ему, а затем благодарность
пересилила вражду. Айрэ знала, что чужака уважали, и что, хотя он считался пленником, его свободу
здесь никто не стеснял. И вот - он забирает у Айрэ любимую подругу. Девушка немного ревновала,
хотя и видела, как они любят друг друга. И все же Ахтэнэ покинет Аст Ахэ вместе со своим супругом
- так решил Учитель. Грустно.
А всем было радостно. В самых лучших нарядах были сегодня воины и целители, певцы и
книжники, менестрели и мастера, мужчины и женщины. Место во главе стола было для молодых. Их
еще не было, как и Учителя, и Повелителя Воинов. Шум нетерпеливого ожидания наполнял залу - и
внезапно оборвался звонким аккордом серебряных струн.
- Пора, - сказала Айрэ, слегка подталкивая непривычно оробевшую Ахтэнэ.
- Страшно, - прошептала та.
- Ну, вот! Съедят тебя, что ли?
- Нет, все смотреть будут... Тебе хорошо, ты привыкла, ты певица, а я-то лекарь...
- Целительница! Разве целители могут трусить? Ну, вперед! Смелее! Сегодня ты - королева!
Айрэ врала - ей тоже было не по себе. Но как изменилась подруга - словно долгий колдовской
сон создал ее заново... Прежде она редко бывала такой.
Девушки вошли в зал, в бурю приветственных криков и здравиц. Ахтэнэ попятилась, и Айрэ чуть
ли не силой потащила ее к столу. Похоже, ее суженому было не легче. А потом появился Учитель.
Сегодня, сказала бы Айрэ, он был необыкновенно нарядно одет. А всего-то - мантия, расшитая
серебром и самоцветами, как звездное небо, да драгоценный пояс. Какое у него было лицо - почти
счастливое, а глаза... Нет, лучше не смотреть, а то можно прямо-таки влюбиться. Наверно, именно из-за
света этих радостных глаз в сердце Айрэ заплясали веселые бесенята, и, поднырнув под рукой Учителя
как раз в тот момент, когда он собирался вложить руку Ахтэнэ в руку жениха, она завопила во весть
голос:
- Не отдам подругу! Ты, разбойник, плати выкуп!
Хохот раскатился по залу. Смеялись все - даже отец. Даже Учитель улыбался...
- Но... у меня нет ничего, - смущенно пробормотал Хурин.
И тогда один из молодых воинов крикнул:
- Эй, братья! Выкупим невесту для нашего друга!
Айрэ чуть не засыпали всяческими драгоценными безделушками. Но и тут вывернулась
хитроумная певица:
- Пусть это достанется невесте. А мне хватит и этого, - она выбрала маленькую застежку для
плаща в виде листка из голубовато-зеленого камня.
- Забирай, - она притворно вытирала горючие слезы, шмыгая носом.
А потом она просто смотрела. Видела, как Учитель соединил руки Ахтэнэ и Хурина, как они пили
из одной чаши, и все славили их. Только трое в этом зале сегодня были в белом - новобрачные и она,
Айрэ. Молодому мужу воины поднесли великолепный меч. Он принял оружие с поклоном и,
коснувшись клинка губами, сказал:
- Никогда этот меч не поднимется против твоих людей, господин. В том клянусь за себя и за
детей своих!
Одобрительный гул был ответом ему. А потом Учитель подал Ахтэнэ маленький ларец из
лакированной меди.
- Я дарю тебе этот убор. Тот, кто носит его, будет любим всеми и всегда. Но помни - тот, кто
носит его, должен быть чист сердцем. И... не забывай меня.
- Я никогда не забуду тебя, Учитель, - тихо ответила Ахтэнэ. И в тот миг Айрэ показалось, что
за их словами стоит что-то еще, но что именно - она не знала...
Пир начался. Учитель сел рядом с ее отцом, и она поразилась их сходству - оба были седыми, у
обоих лица рассечены шрамами. И еще она знала об ожогах на их ладонях...
- ...Как они похожи, - прошептал молодой муж своему соседу. - Кто этот человек?
Юноша рядом с ним посерьезнел:
- Это Ульв. Один из лучших в Аст Ахэ. Он командует сотней, и все стремятся попасть к нему.
Учитель любит его.
- Но его лицо - что с ним?
- О, это долгая история. И невеселая. Знаешь ли, лет двадцать с небольшим назад пришла сюда
одна девушка. Ее звали Ириалонна, Заклинательница Огня...
...Как будто снова ладони полны раскаленных углей. Он тогда сжимал их в кулаках изо всех сил,
пока сознание не покинуло его. Даже сейчас эта давняя боль никак не утихнет... Он потом долго не мог
смотреть на огонь и проводил дни один в холодной темной своей комнате, забившись в угол, пока
Борра не вытащил его оттуда силой. С Этарком творилось неладное, и Борра понимал, что, помогая
другому, Ульв сумеет исцелиться... Этарк уже почти пятнадцать
...Закладка в соц.сетях
