Жанр: Фантастика
Сага о Плоской Земле 3. Владыка иллюзий
...ым, чем мужчины. Как бог допустил, чтобы его священное семя
проявилось в женском потомстве?
- Жрецов Белшеведа тоже озадачил пол младенца, - продолжал Чузар. - Но есть
и другие проблемы. Например, видение во время последнего праздника поклонения. Это
была черная башня, напоминавшая тень, фонтанирующая яркими огнями. С тех пор
начали происходить странные события. Незнакомцы насиловали молодых женщин,
которые не могли потом опознать нападавших. Внезапной и загадочной смертью умерло
несколько богачей, оставив богатства наследникам. Мужчины опустились до любви к
простушкам, уродинам или просто некрасивым и глупым девушкам. Множатся болезни и
увечья. Такие события происходят как внутри, так и снаружи белого города. У Азрарна
нынче очень много забот.
Зарет поднялась на ноги.
- Пойди в Белшевед, - сказал Чузар. - Стань провидицей. Расскажи им то, что ты
знаешь. Предупреди этих несчастных, бьющихся в паутине неведения. Напомни им
рассказ о том, как князь демонов задумал уничтожить мир, но боги отослали его
заниматься черной работой. Заставили его прислуживать богам. Да-да, послали это
чудовище исполнять черную работу. То самое чудовище, которое так жестоко обмануло
тебя и сделало несчастной.
Зарет начала медленно и упорно взбираться вверх по скалам, почти не видя, куда
идет, но зная, что неуклонно движется вперед, по направлению к городу.
Чузар тихонько засмеялся. Его жуткие глаза были устремлены ей вслед. Челюсти
прокричали:
- Азрарн не должен был отказываться от подарка своему ребенку. Азрарн не
должен был выступать против меня.
Чузар натянул плащ на неприглядную сторону своего лица и теперь смотрел на
песок, опустив взгляд. Сейчас он выглядел прекрасным юношей. Он шептал:
"Славный Азрарн, присвоивший себе мой титул, я не ссорюсь с тобой, я только
меняюсь. Обмен - это не война. Просто ты будешь Владыкой Обмана. А Чузар станет
Мучителем, Шакалом, Злом".
Белшевед изменился до неузнаваемости. Повсюду толпились люди, внутри и
снаружи. Мужчины в прекрасных одеждах, богатые женщины в паланкинах
передвигались туда и сюда, таская за собой любимых зверюшек и сонмы слуг. Уличные
продавцы, проникшие украдкой в город, теперь торговали на его улочках фруктами,
вином, сластями, а иногда даже маленькими резными куколками, изображающими святую
мать и дитя. Большинство этих резных изделий было переделано. Заготовленные заранее,
они сначала представляли ребенка мужского пола. Постоянно прибывали новые караваны.
Путешественники приходили издалека посмотреть на чудо. В священных рощах ревели
верблюды и горланили ослы. Этих животных покупали и продавали. Белшевед стал
местом торговли. Обрывки бумаги, корки и сухой навоз заполнили улицы, где еще
недавно гуляли только песок, листья да увядшие, сорванные ветром цветы. Даже
волшебным ветрам не удавалось сдуть эту грязь, возможно, они просто не добирались до
нее. Дым от жженого сахара и жарящихся цыплят закоптил белые стены храмов. В озере
ловили рыбу и заталкивали ее в прозрачные пузыри с водой, чтобы привезти диковинку
домой. Бедняки играли в азартные игры у портиков храмов. И просили у богов прощения
при каждом броске игральных костей. Это доставляло им странное удовольствие. Нищие
просили милостыню у богатых дам и звездочетов.
Жрецы, как правило, редко попадались на глаза. Они заперлись в своих кельях, где
чахли и голодали, или впадали в затяжные, подобные смерти, обмороки. Только традиция
поддерживала нерушимость города. Традиция, оказавшаяся хамелеоном. Чтобы
уничтожить Белшевед, не требовалось армии врагов или грабителей. По крайней мере
теперь.
Данизэль часто приходила в центральный храм над озером, чтобы посидеть в
высоком золотом кресле, которое было установлено для нее между золотыми животными
перед алтарем. Она появлялась там не по своей воле, а по требованию толпы. В ее
отсутствие постепенно поднимался шум. Люди пронзительно и страстно кричали, требуя
лицезреть ее и божественное дитя. Когда Данизэль и ребенок появлялись, люди падали на
колени. Девочка вела себя очень спокойно, едва шевелясь на руках у Данизэль. Но все же
у трона пришлось выставить охрану, чтобы сдерживать народ, который старался
прикоснуться к избраннице бога. Несчастные воины были до колен завалены подарками,
их ноги скользили, топча виноград, разбитые яйца и жареную птицу.
В других частях главного храма пророки толковали значение происходящего. Их
считали очень умными людьми, потому что каждый давал собственное объяснение.
Кроме всего прочего, Данизэль в сопровождении охраны приходилось с ребенком на
руках прохаживаться вверх и вниз по широким улицам Белшеведа. Тогда девочка вела
себя уже не так тихо. Ее беспокоили лучи дневного солнца.
По ночам город наполняли различные громкие звуки, но не прежние благочестивые
песнопения, а шум споров и звон монет. Запах наживы быстро приводил людей в
возбуждение. В нескольких шагах от западных ворот (не в сотне, нет, и даже не в
пятидесяти, а всего лишь в десяти) опытные женщины и молодые люди установили
малиновый павильон, в котором торговали своими телами, предлагая их всем желающим.
Они, как и пророки, имели собственную теорию: "Никто не должен входить в священный
город с греховными мыслями, поэтому сначала лучше избавиться от подобных желаний
перед входом в город".
Ночью все ожидали прихода бога, желающего провести ночь в объятиях своей
девственной жены. В неожиданных ночных звуках им чудилось нечто божественное. В
стонах ветки им слышался шум крыльев, в хрипе верблюда - ржание звездного коня
бога, а если человек вскрикивал в малиновом павильоне, они говорили: "Ах, бог
удовлетворен".
Все же те, кто вдавался в глубокие размышления об этих событиях, были уверены,
что бог никак не проявит себя и не придет прилюдно, чтобы забрать ребенка. Пророки не
находили этому объяснений, как, впрочем, и тому, что девочка боялась солнца. Божье
создание, хотя и женского пола, должно любить солнечный свет. Разве солнце не является
постоянным символом небесных вожделений?
В комнате Данизэль, среди новых лежанок, украшенных новыми золотыми
украшениями, действительно время от времени тайно и незаметно для всех появлялся
Азрарн. Он являлся Данизэль ночью, вырастая в углу комнаты, словно стройное черное
дерево, и спрашивал своим металлическим голосом:
- Ты наконец смягчилась? Ты убедилась теперь, что напрасно теряешь драгоценное
время, которое мы могли бы проводить вместе?
И Данизэль отвечала:
- Моя любовь, мой господин, моя жизнь, я не оставлю твоего ребенка здесь одного.
- Оставишь, - вздыхал Азрарн. - Дело только в продолжительности моего
ожидания. Легко ли тебе будет перенести разлуку со мной?
- Я не вынесу разлуки с тобой.
- Тогда оставь это отродье здесь и уходи со мной. Я сделаю ребенка страшнее
драконихи. Она будет неуязвимой, я обещаю тебе это.
- Я не могу.
- Я мог бы взять тебя с собой и против твоей воли.
- Действительно. И ты возьмешь?
- Нет. Но также я не намерен приходить к тебе, словно твой слуга.
Но каждую ночь он возвращался, и каждую ночь повторялся их разговор. Они не
прикасались друг к другу, хотя комната дрожала, словно наэлектризованная их
внутренним стремлением к любви. И никто из них не решался первым уступить в этом
споре.
В своей отделанной драгоценностями колыбели девочка поворачивала головку в
ореоле роскошных волос, наблюдая за ними глазами, напоминавшими голубые зерна
сумеречного неба.
Зарет вошла в Белшевед через те же самые открытые ворота, которые выпустили ее
ровно месяц назад.
Девушка осмотрелась, чтобы насладиться зрелищем произошедших вокруг перемен,
изучая их презрительно и беззаботно.
С ней вошла в город некая сила. Сила Чузара, а точнее, та, которой он наградил ее.
Зарет выделялась даже среди пестрой толпы, наполнявшей теперь город. Юная и старая
одновременно, освобожденная, почти прекрасная, с волосами, ставшими наполовину
белыми, наполовину оставшимися рыжевато-коричневыми. Вокруг нее распространялся
непонятный аромат. Это был запах кизила, впитавшийся в ее рваные одежды.
На улице ей уступали дорогу. Нищие не просили у нее милостыни. Мудрецы
решили, что в ней живет безумная магия пустыни. Даже женщины могут быть склонны к
мистицизму, при этом становясь более дикими и менее пристрастными, чем мистически
настроенные мужчины.
Зарет шла по городу, а за ней по пятам следовала толпа людей.
Богатые женщины указывали на нее презрительно, но в то же время и завистливо.
Зарет взобралась по ступеням скромного храма и остановилась у дверей. Казалось,
она глядела на толпу, застывшую внизу, но на самом деле девушка смотрела сквозь нее,
лелея свою злобу. Ее боль стала для нее центром мироздания. И девушке нечего было
дрожать перед толпой.
- О обманутые! - воскликнула она внезапно, и ее голос полетел, словно птица. -
О почитатели ложных богов!
Толпа зашевелилась, неясно бормоча. Своими словами незнакомка заинтересовала
людей. Не все терпят, когда их критикуют.
- Дураки! - кричала Зарет. Ветер развевал ее волосы, девушка подняла свои худые
руки и почувствовала, как за ее спиной засмеялся Чузар. - Этот бог, чей ребенок растет
сейчас в Белшеведе, не кто иной, как черная грязь, демон из подземной ямы.
На это ей ответил гул толпы. Как и можно было предполагать, ее назвали
богохульницей и лгуньей. Ее грозили разорвать на части.
- Тогда разорвите меня. Наказание все равно постигнет вас.
Они говорили ей, что боги поразят ее.
- Пусть тогда они поразят меня сейчас, - пронзительно кричала она, - если я
говорю что-нибудь, кроме правды!
Потом она рассказала им, как Азрарн, самый отвратительный из всех злодеев,
существующих на земле и в Нижнем Мире, вылез на поверхность и непристойно родил
подобного себе злодея, хотя и в форме невинного младенца, с помощью гнуснейшей
шлюхи, которая приютила его. Толпа ужаснулась вероотступничеству Зарет. Но женщина
уверяла толпу, что это они вероотступники, а не она, потому что они доверились демону,
словно богу. Истощив запасы своего красноречия, она спустилась по ступенькам и
прошла сквозь толпу, чтобы найти другое место для нового выступления.
День становился все холоднее и, недовольный собой, начал убывать. Зарет говорила
много раз. Она охрипла. Некоторые смутно припоминали ее. Но те, кто связывал ее образ
с одной из семнадцати девушек-убийц, предполагали, что, как и остальные, она умерла, а
теперь перед ними предстал ее призрак, чтобы предостеречь их. Это были неприятные
мысли, потому что, само собой, душа мертвой преступницы может знать что-то, чего не
знают живые смертные.
К концу дня лишь немногие в городе не сподобились чести услышать либо саму
Зарет, либо рассказы о ее завываниях.
Богатый землевладелец, гордившийся тем, что мог пригласить интересных людей
для увеселения гостей за столом, послал слугу позвать Зарет в свой шатер. Зарет приняла
приглашение. Она надменно вошла и села среди прозрачных занавесок, ярких ламп,
между десятью или одиннадцатью известными ораторами и мудрецами, а также
тридцатью нетерпеливыми гостями. Никто не понял, была ли она напугана, находясь в
таком обществе.
Когда девушке предложили еду, она отказалась.
- Стыд и тревога - мои еда и питье.
Когда ей предложили фрукты и вино, она заявила своим хриплым завывающим
голосом:
- Сладким виноградом стал для меня кизил, источник горечи и очищения.
Гости хохотали, слушая с восхищением удручающие реплики Зарет. Наконец хозяин
убедил ее рассказать свою историю. И она поведала о себе. Девушка легко говорила о
ложе демона, о чередовавшихся экстазах, об убийстве, которое обманщик заставил ее
совершить, о своем фантастическом спасении, осуществленном "Великим Созданием,
которое пожалело меня". Она не называла Чузара по имени. Скорее всего, Владыка
Безумия сковал ей уста, желая остаться неузнанным. Однако она представила своего
спасителя как посланца небес.
- Удивительный рассказ, - решили гости, слегка обеспокоенные услышанным.
Слух о судьбе несчастной девушки вылетел из шатра и, подхваченный вечерним
ветром и устами присутствовавших, пролетел по всему городу.
Ночь напоминала бурлящий котел. Наиболее простодушные обитатели Белшеведа
начали сомневаться. Умудренные опытом старцы, уже зевавшие и пресыщенные
рассказами о ребенке Данизэль, очнулись в надежде на что-то новое. Иные активно
спорили.
Кто-то увидел рыбу, разгуливающую по берегу озера на своих плавниках: по городу
поползло безумие.
Утром солнце и Зарет поднялись вместе и вместе пошли по городу. Волны народа
вздымались и опускались. Храмы опустели, потому что люди предпочитали более
интересные события снаружи. Обличительные речи Зарет оказались важнее молитв.
На заходе солнца знаменитый мудрец отправил слуг пригласить Зарет в свой шатер,
чтобы и он, и его друзья смогли бы услышать и обсудить ее учение. Она вошла в шатер и
грозно предостерегла его:
- Я только женщина, а ты хочешь возвеличить меня до титула мужчины. Правда,
теперь это мне не кажется таким уж странным, если принять во внимание, что вы думаете,
будто бы бог может родиться в женском обличье.
- Как она проницательна, - проговорили мужчины, глубоко обеспокоенные и в то
же время удовлетворенные.
Крылья ночи сомкнулись над Белшеведом.
Главный храм опустел, лишь священные огни ярко горели в золотом обрамлении. На
мозаичном полу, рядом с золотым троном, где, как обычно, сидела Данизэль с ребенком,
кто-то нацарапал символ - знак вопроса.
Вновь в тени возник перед Данизэль Азрарн и сказал ей:
- Они оскорбят тебя. Пришло время оставить ребенка и уйти со мной.
Но мать упорно отказывалась оставить девочку, а отец не соглашался взять ее с
собой. И никто не мог заставить Данизэль покинуть это место против ее воли.
Утром раздались выкрики:
- Зарет! Зарет, провидица!
Зарет отозвалась хриплым, как карканье вороны, голосом.
- Я - кизил, - прокаркала она. - Я стану вашим лекарством. Я помогу вам
прозреть!
Она искренне верила во все, что говорила, а иногда ей даже случалось мельком
увидеть призрачную фигуру в толпе, закутанную в плащ сливового цвета, с
ухмыляющимся опущенным к земле, словно мертвым, лицом с медными зубами.
Когда третий день пребывания Зарет в городе подходил к концу, к ней подошел
третий слуга. Он был одет богато и в то же время очень просто и казался необычно
подвижным, напоминая игру цветных огней - вероятно, от блекнущих отсветов солнца,
делавших неясным его лицо.
Этот человек не говорил с ней, хотя предыдущие оба раза слуги уговаривали и
умоляли ее прийти в тот или иной шатер. Но хотя этот слуга не говорил, весь его вид
выражал требование: "Ты должна пойти со мной".
- Хорошо, - сказала Зарет.
Она не совсем понимала, почему согласилась пойти с ним, ведь он даже не назвал
имени своего хозяина. Казалось, девушка почувствовала некоторое возбуждение,
оказавшееся сильнее, чем жажда славы или мести. Когда стены, огни, рощи и группы
людей остались позади нее, она спросила повелительно:
- Где же шатер твоего хозяина'
Слуга обернулся, и она попыталась разглядеть его лицо. Он оказался красивым.
Зарет задрожала. Перед тем как она смогла обратиться к нему снова, угольно-черный
шатер уже возвышался перед ними. Может, это какой-то трюк, изобретенный Чузаром?
На самом деле она никогда не задумывалась, кем или чем являлся Чузар, кроме как ее
наставником, которому она принадлежала по праву своих страданий. Но тем не менее она
ненавидела Чузара. Потому что он открыл ей правду, кислую, как сок кизила. Зарет
посмотрела на черный шатер, и, едва она сделала это, драпировка входа откинулась.
- Войди, - беззвучно произнес слуга.
Тускло горели светильники шатра в подставках из темного металла, бледный мрамор
чередовался с тяжелыми шелками. Это обиталище было богаче, чем шатер богача,
выглядело внушительнее, чем шатер мудреца.
Зарет вдруг поняла, что уже вошла. В тот же момент на нее, казалось, накатило
смущение. Она вспомнила о видении истины в саду. В ее руке появилась чаша. Не
осознавая своих действий, она глотнула жидкость - и поперхнулась. В чашке был обман.
Нет, не обман. Сок кизила.
Не раздумывая, девушка решила убежать, но, повернувшись, увидела стройного,
улыбающегося мужчину, стоявшего перед выходом с обнаженным мечом из голубой
стали в руках.
- Нет, ты умрешь не от этого меча, - удивительно мягко произнес его голос прямо
ей в ухо. - Твоя смерть будет более жестокой. Более ужасной. Ты умрешь от того, без
чего так томишься. В тебя проникнет другой меч, раздирающий душу и пронзающий
насквозь.
Зарет судорожно пыталась найти хозяина голоса. Но никого не было рядом. Скорее
всего, это говорил сам Азрарн. Ведь ходят же слухи, что он существует.
У нее хватило времени лишь на один быстрый испуганный взгляд, перед тем как
многочисленные невидимые руки схватили ее. Она больше не была сумасшедшей
убийцей или надменной проповедницей. Она стала обычной девушкой, боящейся
мучений. И Зарет знала, что никто не сможет ни спасти, ни даже услышать ее, так как она,
безусловно, попала в руки демонов. И все же девушка закричала. Возможно, она звала
Чузара, называя его известным лишь ей именем, но оно, разумеется, не было настоящим.
Кроме того, шатер защищала магия, а возможно, демоны переместили его в другое
измерение. Чузар не смог бы найти ее, даже если бы искал.
Итак, Зарет закричала, как только мучители схватили ее, но через несколько секунд
ее крики сменились изумленными тихими всхлипываниями, потому что их руки
принялись ласкать ее, и ласки вызвали в ней дрожь непреодолимого желания. А затем она
почувствовала, на сей раз бессознательно, инстинктивно, так как обрывки ее разума уже
умчались прочь, словно волки, что это желание и должно стать самой страшной пыткой.
Осознав это, она закричала снова, но холодные чувственные водовороты и болезненная
дрожь уже подступили к ее горлу. Плотская любовь. В этом заключалось искусство
демонов, в ней проявлялся их гений. У каждой монеты есть две стороны.
В какой-то момент Зарет почувствовала острую исступляющую боль там, где только
что прошлись нежные пальцы демонов, а затем ей показалось, что она испытывает совсем
другую боль, будто все ее тело расписано прямыми, ровными линиями, прочерченными
лезвием. Острая боль захватила несчастную целиком, наслаждение распускалось в ней,
как цветок, заставляя ее тело извиваться в страшных конвульсиях.
Каждый из невидимых любовников проникал в нее. И проникновения разнились, как
вода и камень: то удивительно нежное, то, как лезвие, острое. Демоны то ласкали ее, то
кусали; девушка то испытывала удовольствие, то ощущала себя в пасти волков.
Наконец, хотя рот девушки был заткнут, она снова вскрикнула.
За свою жизнь она успела познать только три ступени экстаза. Теперь на нее
навалилось знание о бесчисленном множестве иных, никогда не испытанных. Экстазы -
ножи, экстазы - кратеры вулканов. Каждый протягивал ее сквозь новый вихрь оргазма.
Несчастная прошла сквозь ушки многих иголок, и последующее оказывалось уже
предыдущего.
На седьмом витке, вскрикнув, она умерла. Когда наступил холодный серый рассвет,
тело Зарет - клетка, из которой вырвалась наружу ее неистовая душа, - лежало на
песке. Ее руки и ноги, разметавшиеся в разные стороны, вывернутые и изуродованные,
указывали в четыре стороны света. На ее застывшем лице отразились муки, которые
заставили бы окаменеть любого, увидевшего ее. Никаких других следов насилия на теле
несчастной не было.
Когда немного рассвело, стал заметен силуэт молодого человека, опустившегося на
колени перед распростертой Зарет. Он, казалось, искренне сокрушался, а его светлые
волосы, словно поток дыма, струились по щекам.
- Нельзя так, брат, - вздыхал Чузар. - Ты играешь со мной не по правилам. Нетнет,
брат. Бедная девочка, - обратился теперь Чузар к телу Зарет. - Скажи мне, бедная
девочка, что я такое? Я безумие? Да, - Чузар вздохнул. - Кровь в твоих жилах еще не
остыла.
Чузар поднялся на ноги, отвернувшись от Зарет, лежащей на песке. Он размышлял:
- Кто, в конце концов, безумнее Владыки Смерти? - Затем, обернувшись через
плечо, он прорычал: - Поднимайся, мерзавка, и повинуйся мне.
Тогда тело Зарет, с вывернутыми руками и ногами, со скрюченными пальцами, с
крепко закрытыми глазами и широко раскрытым ртом, неуклюже поднялось и пошло за
ним.
- Не бывать по-твоему, брат, - повторил Чузар так вкрадчиво, так музыкально, что
ветер притих, не в силах соперничать с его голосом. - Нет!
Глава четвертая
ИГРАЛЬНАЯ КОСТЬ
Девочке, ребенку бога или демона, исполнился месяц. А она уже умела ходить и
уверенно топала по каменным плитам и светлым дорожкам города, а ее длинные
вьющиеся волосы волочились за ней, как шлейф. Но она еще не говорила. Все, что ей
требовалось, она могла спросить или приказать взглядом своих удивительных глаз. Их
неземной свет понимали без слов. На солнце девочка казалась бледнее и прозрачнее и,
словно в одежду, куталась в длинные волосы. Временами казалось, что она плачет -
также безмолвно. И только сердце подсказывало Данизэль, что сила солнечной кометы
хранит ее дочь от опасности. И все же девочка не любила солнца и питала отвращение к
полной луне, хотя ни солнце, ни луна не могли причинить ей вреда.
Не было у нее ни младенческой умильности, ни пухлости. Тридцати дней от роду,
дочь Данизэль напоминала двухлетнего ребенка.
Теперь между матерью и дочерью не было той близости, какой они наслаждались,
пока малышка пребывала еще в утробе. Их редко оставляли одних. Но в те редкие
мгновения, когда никого не было рядом, Данизэль вновь рассказывала сказки и пела песни
или играла с девочкой в ею придуманные игры с цветными бусинками или оборванными
Аграрном золотыми украшениями с занавесей. Иногда в пасмурные дни они поднимались
на крышу храма, опоясанную двойным рядом золотого парапета. Здесь, под пасмурным
небом пустыни, девочка бегала, играя с комком шелка, словно котенок, а Данизэль с
тревогой и любовью следила за ней.
Похоже, золото поддельное - в отличие от истинного золота солнца - не
раздражало дочь демона. Один-два раза она умудрялась исчезнуть, как по волшебству,
отыскав среди позолоченных барельефов и колонн полюбившийся уголок и заигравшись в
нем. Данизэль не мешала ей, но, когда начинала беспокоиться, разыскивала дочь, тихо
повторяя: "Завех, Завех, где ты?"
Было то случайностью или полустертым воспоминанием детства, но Данизэль звала
дочь именем, которое получила при рождении сама. Азрарн, конечно, знал, откуда
появилось это имя, но ничего не сказал. Он вообще проявлял полнейшее равнодушие ко
всему, что касалось его ребенка.
Ни мать, ни дочь не являлись настоящими людьми. О чем они думали краткие
минуты игр и сказок, не знал никто. Казалось бы, отказ Данизэль оставить ребенка
говорил об обычной материнской любви, свойственной всем смертным женщинам. В
свою очередь, дочь, как и положено смертному ребенку, всячески отличала мать, на
людях не отходя от нее ни на шаг. И все же они были чужими. С того мгновения, как
ребенок вышел из материнского чрева и выпил кровь эшва, он стал демоном. И как бы ни
относился к ней Азрарн, девочка была его дочерью.
В этот день грозовое небо повисло над городом, солнце едва просвечивало сквозь
тучи, а первые порывы ветра предсказывали бурю. Девочка танцевала меж золотых
парапетов на крыше храма. Данизэль сидела поблизости, прислонясь спиной к золотым
барельефам. На ее лице читалось спокойствие и отрешенность любви.
Она думала об Азрарне, деля с ним каждую минуту его отсутствия, которым он
постоянно мучил любимую, пытаясь заставить ее изменить решение.
Она не видела его уже пять ночей. Зная, что ей достаточно лишь вслух произнести
его имя, чтобы он оказался рядом, она молчала, понимая, что, сделав это, признает свое
поражение в борьбе с его стремлением сделать из ребенка орудие Зла. Нетрудно
представить, каким видел отец воплощение своего гнева: маленькая девочка, сидящая на
драгоценном кресле, слишком большом для нее, мечущая убийственные молнии из
детских кулачков. "Я сделаю ее страшнее драконихи", - сказал Азрарн. Нет, Данизэль не
хотела для своего ребенка такой судьбы.
Она разглядывала серебряные украшения, его первый дар. Помимо красоты, они
заключали в себе силу. Данизэль не носила золотых драгоценностей. Каждую ночь солнце
опускалось в преддверие ада под миром, и, наблюдая его странствия, жена князя демонов
спрашивала себя снова и снова, сможет ли она, дитя кометы, жить в подземелье без
солнца?
На город наползла тишина - то тяжелое, словно ночной кошмар, затишье, какое
всегда бывает перед бурей. И Данизэль, должно быть, чувствовала это. Красавица,
возможно, понимала, что она и ее ребенок сами являются источником еще одной бури,
собирающейся под небесами. И эта буря разразится, если она, как предостерегает ее
Азрарн, не изменит своего намерения остаться.
В свинцовый полдень Завех подошла и села рядом с Данизэль, глядя ей в лицо.
Девочка подняла ручки и поймала платиновые волосы матери. Ее движения были
уверенны и ловки, без присущей маленьким детям неуклюжести. Данизэль молча
наклонилась, осыпав девочку серебряным дождем. Она редко разговаривала с ребенком,
разве что рассказывала ей сказки. Завех, близкая по натуре эшва, еще не умела говорить.
Скорее всего, это была единственная причина, так как такой необычайно разумный
ребенок мог бы и заговорить сразу после рождения.
Внезапно дверь на крышу открылась, и в дальней стороне золотой галереи
показались люди: представители новой власти, взявшей на себя управление делами
храмов. Слуги Небес прекратили этим заниматься, запершись в своих кельях.
- Данизэль, Благословеннейшая из Женщин, - обратился к ней один из
нобилей, - у нас возникли некоторые сомнения. Против нашей веры были выдвинуты
обвинения. Из пустыни пришла женщина, обладающая невероятной силой, и указала нам
на ложность наших верований. Теперь женщина пропала. Это обеспокоило нас, и мы
просим тебя спуститься в храм, где мудрейшие просят тебя дать ответы на несколько
вопросов.
Данизэль поднялась и взяла ребенка на рук
...Закладка в соц.сетях
