Жанр: Фантастика
Грифон
...ашего королевства, а Вашему
Преосвященству, полагаю, известно, кто его мать, о каковой я желал бы ничего и не ведать.
Столь велико было умиление мое от его признания, что обещал я исполнить, насколько то в
моих силах, все, о чем так искренно и с таким усердием он меня просил (могу также
доложить Вашему Преосвященству, что дитяти два или три года от роду). Дабы облегчить
его горе, прочел я ему то место из жития святого мученика Игнатия, что читаем мы
обыкновенно на заутрене в день сего святого, где сей славный мученик бросает вызов всем
страстям мирским и даже самому диаволу, дабы набросились они на него и он через них
смог бы приобщиться к Господу; и сделал я это, дабы узник наш внял и уразумел, что
Господь Бог может укрепить слабое сердце, бьющееся в груди у простых смертных, и, взяв в
заступники оного славного мученика, испросил бы помощи и крепости у Господа, что он,
несомненно, и сделал и что было ему даровано милостию Божьей, как я сейчас поведаю.
День подходил к концу; Профессор расправил листы бумаги и положил их на ночной
столик; он устал от чтения, устал от насилия и вовсе не был уверен в том, что именно
предлагала ему Люсиль вместе с этим посланием, исполненным жестокости,
бесчеловечности, но в то же время не лишенным определенной привлекательности для
сегодняшнего читателя, оторванного от таинства богослужения, с которым сам он еще в
детстве был тесно связан. Вручая ему это письмо, Люсиль связала его каким-то образом с
Грифоном, или ему так показалось, или она говорила что-то о свободе и справедливости в те
времена и сейчас.
Он положил письмо на ночной столик и повернулся к Мирей, которая уже ждала его.
На улице смеркалось.
Много есть чему поклониться в Святом граде Сантьяго-де-Компостела. Диего
Шельмирес, бывший там Архиепископом, одарил его необыкновенными сокровищами, и в
один лишь день в Компостелу доставлены были мощи трех святых, что хранятся здесь и
поныне; а четвертое тело осталось за городскими воротами, в церкви, носившей ранее имя
Святого Спасителя, а с того времени названной именем Святой Сусанны, которая сейчас там
покоится: мощи ее так и не внесли в Компостелу. В награду за чудесный прием пожалован
был церкви сей бесценный дар - тело девушки, претерпевшей страшные муки за то, что не
пожелала она выйти замуж за сына еретика Диоклетиана , римского императора, эта
святая, святая Сусанна.
Мощи Святого Кукуфато, также великомученика, хранятся в раке более трех пядей в
длину, двух в высоту, в гробнице, покрытой чеканной латунью и украшенной старинной
узорчатой эмалью. Он был замучен в Барселоне и теперь должен благодарить доброго
Шельмиреса за сырость, в которой покоятся его останки, и за тот плачевный вид, что, без
сомнения, приобрели теперь его кости. То же самое происходит и со святым Фруктуосо -
считается, что у него утрачена голова, но, возможно, она скрыта под множеством осколков, в
которые, словно разбитый фаянс, превратились кости его; отдельно покоится и голова
святого Сильвестра; останки всех четырех мучеников перенесены сюда благодаря Диего
Шельмиресу. Есть здесь и другие святыни. Голова святого апостола Иакова, сына Алфеева, а
не Зеведеева, также хранится здесь благодаря радению Архиепископа Шельмиреса,
перенесшего ее четыреста лет тому назад из Иерусалима, как убеждены теперь все в
Компостеле, вместе с шипом из Венца Спасителя Нашего; каковой шип, судя по его цвету,
весьма отличается от распространенных по всему миру; он скорее походит на шип
грушевого дерева, во всяком случае так свидетельствует брат Амбросий де Моралес,
приезжавший по поручению короля дона Филиппа, с тем чтобы произвести учет всех
Священных Даров, хранящихся в наших землях. По крайней мере так говорят.
Именно брат Моралес прислушался к мнению местных каноников и удостоверил по
зубу, что голова принадлежит святому Иакову, сыну Алфееву, а не Зеведееву: "In hoc vase
aureo quod tenet ista imago, est dens beati Jacobi Apostoli, quern Gaufridus Coquatriz Civis Par
dedit huic Ecclesiae. Orate pro eo" .
Но странник, завершающий здесь свое паломничество, может также помолиться перед
рукой святого Христофора, привезенной кардиналом Авалосом из Германии; это
величественная и прекрасная кость; страх и смятение охватывают при одной мысли о том,
какому великому человеку принадлежала она. Немалое рвение проявил этот кардинал дон
Гаспар, ибо привез он также семь из одиннадцати тысяч голов, светившихся некогда чистым
взором одиннадцати тысяч непорочных дев. Но и другие останки - тех, кто пусть и не был
святым и не претерпел великих мучении, а, напротив, наслаждался жизнью и привилегиями,
которыми она их одарила, - также упокоились в святом граде Галисии: здесь гробница
короля дона Фернандо Леонского и короля дона Альфонсо , также Леонского, отца дона
Фернандо , прозванного Святым; а если чьи-то останки здесь и не покоятся, то это
объясняется традицией, повелевающей, где кому должно быть; это справедливо, как
справедливо и то, что истлевшее тело королевы Виоланты покоится в городе Альярисе,
омываемом водами Арнойи.
Здесь лежит и прах доны Шоаны де Кастро, той, что была супругой дона Педро,
которому она подарила сына, прежде чем умереть в августе месяце года одна тысяча
четыреста двенадцатого от Рождества Христова. И все это в Компостеле, в Святом граде...
Но ревностное собирание священных останков нашим добрым Шельмиресом на этом
не ограничилось; движимый рвением, он пришел к мысли о том, что следует укрыть в
надежном месте мощи святого апостола Иакова, и совершил сие с таким усердием, что
теперь, в шестнадцатом веке Христовой эры, одному Богу известно, где они находятся.
Слишком уж утомила нашего доброго Архиепископа необходимость показывать мощи
королям и принцам, которые приходили сюда со всего света, совершая Святое
паломничество. Обо всем этом размышляет Посланец, возвращаясь в Компостелу.
В типографии Васко Диаса Танко де Френегаля, короче говоря, в мастерской Танко
кто-то сделал пером портрет Посланца, о котором он вспоминает без всякой нежности:
породистый нос, лукавство в уголках губ; печальные глаза под нависшими веками, довольно
крупные уши; дужка очков заправлена за правое ухо, куда обычно плотники затыкают
уголек; воскрешая все это в памяти, он с грустью думает о том, что оказался запечатленным
таким образом, и теперь уже навсегда. У него щемит в груди, он сожалеет, что не унес
рисунок с собой или не разорвал его, когда это было еще возможно.
В мастерской Танко они говорили о книгах, и теперь у Посланца есть исчерпывающие
сведения и о книгах, и о тех, кто распространяет их в его стране среди тщательно
отобранных верных людей. Он вспоминает об этом сейчас, по дороге в
Сантьяго-де-Компостела, который уже встает перед ним на горизонте, устремляясь к небу
своими четырехгранными башнями; на центральной башне, самой низкой из трех, -
узорчатое круглое окно, а самая высокая, если смотреть стоя лицом к собору, - правая
башня.
Посланец уже было решил не въезжать в город Святого апостола, но что-то призывно
манит его туда. Он бросает взгляд на Лоуренсо Педрейру, ставшего его другом, но лицо
Инквизитора остается невозмутимым. Симона, должно быть, сейчас впустую проводит
время, как это частенько случается в ее жизни. Путники въезжают в Сантьяго.
Они направляются к площади Сан-Мартиньо, к дому графа Монтеррея, где
располагается Суд Святой Инквизиции; они проходят через портал, расположенный на углу
улицы Врат Скорби и площади Святого Пинарьо; это главный вход.
Если от портала, в который они вошли, подняться по лестнице, то попадаешь прямо в
зал Суда; туда же ведет и боковая дверь со второго этажа. Но чтобы попасть в комнаты,
предназначенные для Посланца, нужно подняться по лестнице, ведущей от главного входа,
еще на несколько ступенек, на три, не больше. Комнат немного, и они очень маленькие по
сравнению с другими в этом доме, но у них есть несомненное преимущество: они
расположены в отдалении от тюремных камер и отделены от них толстыми гранитными
стенами, а под ними не расположено ничего, кроме конюшни и кухни с большим очагом.
Над кухней Посланец устроит столовую, над закутком для дров будет гостиная, а над
конюшней - спальня; в смежной с нею каморке можно будет хранить одежду, книги и
документы. Окна всех комнат выходят на улицу Врат Скорби.
Помещения, занимаемые другими чиновниками Инквизиции в этом доме, более
вместительны, уютны, да и комнат в них больше, но зато они менее уединенные и
независимые. Из жилища Посланца не просто проникнуть в комнаты других обитателей
дома, но и те не имеют свободного доступа в квартиру Посланца. Поднявшись из гостиной
по лестнице, которая ведет из кухни в комнаты слуг, можно, пройдя через дверь,
проделанную в толстой стене, попасть прямо в тюремный отсек; миновав спальню
Инквизитора Очоа, которую он делит с нежной Китерией, и одолев длинный, со многими
поворотами коридор, можно проникнуть и в другие комнаты, принадлежащие Очоа (как
видно, Инквизитор постарался обезопасить свое жилище, отгородив его самым тщательным
образом от остальной части дома), а затем и в комнаты начальника тюрьмы, в тюремные
казематы, в судебный зал, к алтарю Святого Духа, а затем и в подсобные помещения,
познакомившись таким образом со всем этим страшным миром, что, подобно черному
ворону, распростер свои зловещие крылья над Компостелой.
Лоуренсо Педрейра прощается с Посланцем на площади Сан-Мартиньо, у самых
дверей, а слуга, взяв кобылу под уздцы, отводит ее на конюшню. Каноник уже знает, что
именно он должен дать отчет Декану об их поездке, а также сообщить о том, что вскорости
им непременно предстоит еще одна, в которую они чуть было не отправились сегодня же,
минуя Сантьяго и направляясь в Ла-Корунью; ведь им удалось узнать важную новость: из
Лиссабона в сторону Англии вышла огромная эскадра, и они намеревались увидеть ее. Но
поскольку на море был шторм, они решили все же остановиться в Компостеле. Ведь, судя по
всему, эскадре придется искать убежища в каком-нибудь порту, и очень даже может быть,
что она вынуждена будет зайти в порт Ла-Корунья. На время непогоды Посланец останется в
Компостеле, будучи готовым выехать в любой момент, едва лишь море успокоится, дабы
иметь возможность воочию созерцать грандиозное, величественное чудо - армаду,
следующую под предводительством вновь назначенного адмирала Алонсо Переса де
Гусмана , герцога Медины Сидоньи, знаменитого правителя, важнейшее достоинство
которого состоит в том, что он племянник прекрасной Эболи , доньи Аны Мендосы де ла
Серда, родной дочери дона Диего Уртадо де Мендосы , возлюбленной Антонио Переса
: всем хорошо известно, что герцог лишь благодаря ей удостоен высокой чести
командовать эскадрой. Посланцу очень хочется посмотреть, как плывет по морю это чудо
невежества, возглавляемое невежественным герцогом, ведомое в действительности Диего
Флоресом де Вальдесом - у него дурная слава среди моряков, но именно он управляет ста
тридцатью кораблями, входящими в состав флотилии, на борту которых восемь тысяч
матросов и девятнадцать тысяч солдат, обслуживающих две с половиной тысячи пушек. Все
вместе эти корабли, должно быть, накроют море словно огромным плащом. Королевский
флот сопровождают также сорок торговых судов, оснащенных артиллерией, как позднее нам
расскажут хроники, да еще тридцать четыре легких судна, о которых летописи также не
забудут упомянуть. Корветы, фрегаты во главе с галеоном , да еще двадцать три клипера
с боеприпасами и провиантом. Посланцу ни в коем случае не хотелось пропустить это
праздничное зрелище, да вот разверзлись хляби небесные...
О, как восхитительны были эти дни в Сантьяго! Мирно лил ласковый дождь, и
Посланец отдыхал на закате дня в своей спальне, примостившись возле огромного,
сложенного из серого камня и украшенного гербом графов де Монтеррей камина, в котором
уютно потрескивали дрова. Когда опускались сумерки, кто-нибудь непременно заходил к
нашему герою, и тогда в этих стенах произносились имена О'Рурка, предводителя
ирландцев, или графа Тирона, величайшего военного гения. Посланец усердно внимал всему,
но мысли его были заняты воспоминаниями о Симоне.
С наступлением темноты, когда Лоуренсо Педрейра отлучался из дому, чтобы
развлечься с какой-нибудь служанкой, Симона осмеливалась выйти на улицу и шла к дому
графа Монтеррея, двери которого были открыты в любое время дня и ночи. Она входила
туда твердым, уверенным шагом человека, знающего, куда он идет, и продолжала закрывать
лицо краем плаща, пока не оказывалась в жарко натопленной гостиной, где Посланец ждал
ее каждую ночь, хотя иногда и напрасно.
Симона садилась рядом с Посланцем, и они долго смотрели друг на друга понимающим
взглядом. Потом они шли в спальню, а много позже все та же фигура покидала дом тем же
твердым и решительным шагом, каким она пришла сюда.
В ночь, когда Посланец окончательно убедился, что погода улучшается, услада длилась
дольше обычного, а прощание было нежным, как никогда. Он сказал ей, что может
задержаться в дороге и чтобы она ни в коем случае не беспокоилась, если он запоздает с
возвращением, ибо он непременно вернется к ней, - так оросительный канал вновь дарит
воду лугу, страдающему от жажды под лучами осеннего солнца.
На рассвете, когда после ухода Симоны прошло уже довольно много времени и в
чистом воздухе наступавшего утра стали раздаваться голоса, среди которых он различил
голос Китерии, рассуждавшей о том, как лучше распределить дела предстоящего дня (Очоа,
голоса которого не было слышно, скорее всего, слушая ее, молча кивал), Посланец сделал то,
что он делал в этот час каждое утро с тех пор, как приехал сюда, - поднялся с постели,
набросал на листе бумаги небольшое послание, которое ему предстояло отправить в столицу
королевства Кастилия, а затем направился к собору, где намеревался отслужить обедню,
поговорить с Деканом и, улучив удобный момент, встретиться со своим другом Лоуренсо
Педрейрой.
Он сделал все, как обычно, в это утро вершины июня, не догадываясь о том, что вскоре
нечто нарушит покой, которым он так наслаждался: примерно около полудня появился
белокурый каноник и заявил с простодушным видом, что хочет исповедаться до обедни.
Едва приступили к таинству, как он начал каяться в совершении им грехов сладострастия,
распутства и прелюбодеяния. Посланец сказал, что он не чувствует себя вправе простить его
и наставить на путь истины и единственное, что в его власти, - это отпустить грехи, и ничего
более. На это каноник ответил:
- Ваше преосвященство может понять меня.
- Я не понимаю Ваше преподобие.
Посланец в беспокойстве заерзал на табурете, и тогда каноник сказал с подкупающей
искренностью:
- Я больше не люблю Симону, возможно, я вообще никогда не испытывал к моей жене
серьезных чувств, и, если кто-нибудь полюбит ее, меня это не огорчит. Я хочу, чтобы Вы
знали и понимали: только поэтому я столько грешил и стал таким прелюбодеем.
Посланец ничего не сказал, но испытал облегчение: теперь у него появилась надежда.
- А если бы у нее был ребенок от другого?
Лоуренсо Педрейра не медлил с ответом, но и не торопился; он заговорил не спеша:
- Я бы воспитал его как родного, а пришло бы время - отдал его отцу.
- Мне нечего больше сказать тебе, Лоуренсо.
Посланец впервые обратился к нему на "ты"; потом он добавил:
- Мне лучше уехать как можно раньше. Постарайся как-нибудь объяснить это Декану,
но мне необходимо исчезнуть немедленно. И знай: какое-то время на меня нельзя
рассчитывать. Но никого не уведомляйте о моем отъезде, а в случае чего скажите, что я
отправился в инспекционную поездку по северным областям королевства.
Посланец привычно совершил отпущение грехов, размышляя о том, что уготовил
недавно состоявшийся Собор этой земле, в которой прелюбодеяние не считается чем-то
дурным, к великому изумлению тех, по чьему приказу он сюда прибыл. В мире царит
равновесие, сказал он себе, и здесь не верят, что подвергать человека пыткам - это не грех,
поэтому и палачей приходится привозить сюда издалека, с юга, из Кастилии, где верят, что
боль очищает и исцеляет, а огонь, убивая, отпускает все грехи. Посланец не был уверен в
необходимости отпущения грехов канонику, он подошел к Главному алтарю и преклонил
перед ним колени, дабы поделиться с Господом своими сомнениями. Изваянный святой
Иаков улыбался ему; пилигримы проводили рукой по спине апостола и дотрагивались до
венца, который застыл над его головой, не касаясь ее, как бы готовый увенчать также и
пришедших издалека паломников.
Он вошел в конюшню, и кобыла сразу же его почуяла. Посланец стал седлать ее, пряча
в потайных местах сбруи бумаги, которые он всегда хранил при себе и возил с собой
повсюду, куда бы ни ехал. Потом он проверил, хорошо ли подковали лошадь, так ли, как он
велел, подбросил в ясли зерна, чтобы она подкрепилась перед дорогой, и поднялся к себе в
комнаты, собираясь привести все в порядок: если во время его отсутствия туда кто-нибудь
зайдет, то пусть не думает, что отъезд Посланца был неожиданным; итак, он приготовил все
на случай длительной поездки и затем сообщил слугам, что намерен объехать монастыри.
Когда он уже собирался покинуть дом графов де Монтеррей, появился Лоуренсо Педрейра.
- Уже уезжаешь?
Посланец доверительно взглянул на него.
- Уезжаю, - сказал он, кивнув.
- Подожди, я еду с тобой.
- Ты что, с ума сошел?..
Белокурый каноник улыбнулся и ответил:
- Это Декан так решил, и я с ним согласился.
- Ты хоть знаешь, куда я еду?
Даже и теперь пресвитер-прелюбодей не мог быть серьезным:
- Я знаю. Одно другому не мешает.
Если с ним поедет Лоуренсо, будет легче оправдать его отъезд. Ведя лошадь на поводу,
Посланец дошел с Каноником до его дома. Когда они вошли, Лоуренсо Педрейра положил
ему руку на плечо и сказал:
- Пока я седлаю коня, можешь проститься с ней.
Посланец поднялся в спальню и нежно обнял Симону. Вскоре к ним поднялся
Лоуренсо, и они втроем молча поели. Завершив трапезу, хозяин дома встал и сказал:
- Пора в путь.
Скоро оба всадника уже ехали по дороге в Ла-Корунью. Погода улучшалась, но было
еще довольно пасмурно, и солнце с трудом пробивалось сквозь тучи.
Июнь подходит к концу; представим себе пятьдесят судов, больших и малых, чьи
шпангоуты сработаны из дубов, срубленных в дубраве короля дона Диниса , а бимсы - из
старых каштанов, проделавших долгий путь из далекого Коуреля вниз по реке, до самой
Маурейры; быть может, одна-другая доска на каком-нибудь корабле обязана своим
происхождением ореховой роще в Ребордечао, а некоторые помнят лигурийские или
андалузские леса; паруса, что трепещут на реях, вытканы из льна, произрастающего на полях
Лусенсы в провинции Оуренсе, и пропитаны маслом, добытым из орехов Эстремадуры .
И все, все эти корабли прибывают сейчас в Ла-Корунью.
Сначала в бухту Парроте заходят самые быстрые корабли, отплывшие из Лиссабона
три недели назад; их ведет герцог Медина Сидонья - его подарила морю красавица Эболи,
быть может в награду за что-то, о чем сейчас уже никто не помнит и что лишь она одна
хранит в памяти. Вот входит в порт "Сан Мартин", флагманский корабль, уставший
сражаться со штормовым ветром, прибившим его к берегам Финистерры , где ему
пришлось провести четыре дня в ожидании следовавших за ним судов, груженных
провиантом и пресной водой. С наступлением дня подходят и остальные корабли, полсотни
кораблей, которым Ла-Корунья оказывает гостеприимный прием. Другие корабли, не такие
быстрые, но лучше управляемые, так и не рискнули войти в бухту. Возле острова Марола
ветер гнал их на безмолвные скалы и разворачивал на Сисаргские острова, так что Башня
Геркулеса являла им скорее угрозу, нежели защиту. Ветер постоянно менял направление,
море повернуло вспять, вода убывала, и вся Бискайская эскадра под командованием Рекальде
(шесть больших галер, четыре трехмачтовых и еще толком неизвестно сколько легких судов)
рассеялась по морю и в течение нескольких дней боролась, как могла, с разбушевавшейся
стихией, стараясь не приближаться к берегу. Рекальде хорошо знает, что, когда дело
принимает такой оборот, лучше бороться с непогодой в открытом море, подальше от скал, от
великолепных песчаных берегов и обширных отмелей Берега Смерти; и вот долгими
изнурительными днями они все меняют и меняют курс, ожидая, когда наконец легкий и
благоприятный для них ветерок не погонит их к суше.
За их маневрами внимательно наблюдают с маяка Башни Геркулеса. С мыса, на
котором расположен маяк, два священника следят за обстановкой на море, за направлением
ветра, за работой лоцманов. Это Посланец и Каноник, они прибыли в Ла-Корунью в тот же
день, когда выехали из Сантьяго, не теряя времени даром, как того требовала ситуация. Они
знают, что, по словам короля Филиппа, предстоит выдающееся событие, о котором будут
помнить века, и еще они знают, что здесь им необходимо кое-что сделать.
С наступлением темноты священники спускаются с маяка, им уже ясно, что заход
кораблей в порт пока невозможен и они проведут беспокойную ночь неподалеку от соборной
церкви в ожидании известий, которые принесет наступающий день.
Погода все еще штормовая, и Рекальде пока не решается войти в порт. Когда ему
наконец удастся это сделать, он увидит, насколько пострадали корабли герцога Медины
Сидоньи, хоть они и укрылись в бухте Парроте, и тогда он со всей очевидностью осознает,
какие тяжелые дни довелось только что пережить ему самому, его людям и кораблям. Так
случается на море, и весьма часто: по-настоящему осознаешь бедствие тогда, когда оно уже
миновало, когда, глядя на другие корабли, видишь урон, которого не желал замечать на
своем собственном, когда на лицах других видишь следы пережитого страха. Лишь обладая
истинным умением поспорить с волнами и обмануть ветер, можно дерзнуть выйти в бурное
море Финистерры, презрев коварство морских пучин и мощь штормового ветра. Это хорошо
известно Лейве - ему пришлось повернуть к Вивейро, чтобы укрыться там; да, именно в
Вивейро, к северу от которого угадываются за морем английские берега, укрылись десять
кораблей, клиперов и шлюпок Средиземноморской эскадры; две галеры оказались в Хихоне
, а какие-то даже в проливе Ла-Манш, где они бросили якорь у Сорлингских островов,
воспользовавшись возможностью наблюдать оттуда за бухтой Моунт и даже позволив себе
роскошь захватить два вражеских корабля, что было неплохим началом, не получившим, к
несчастью, продолжения. Матросы с других кораблей уверяли, что видели на горизонте
Дрейка , когда шли на всех парусах при холодном попутном ветре с севера на юг, к
Ла-Корунье, где в течение долгого месяца будут еще собираться суда и матросы насладятся
наконец отдыхом на суше.
Посланец и Каноник тем временем посещают пострадавшие корабли, утешают павших
духом и заводят важные знакомства, которые смогут пригодиться им в будущем, когда
приток новых людей сократится. А суда между тем приводят в порядок, их трюмы
заполняют едой и питьем, а команды пополняют галисийскими юношами, прибывающими из
земель графа Монтеррея, чтобы увидеть неведомое им доселе море; неожиданно они
пугаются, преклоняя свои пики и аркебузы, которые еще недавно горделиво выставляли
напоказ, перед открывающимся их взору небывалым величием истерзанной бурей армады,
на глазах преображающейся и принимающей прежний вид. У многих галисийских парней,
когда их облачают в военный мундир, несколько примиряющий их с вынужденной разлукой
с милыми родными краями, губы растягиваются в улыбке удовлетворенного тщеславия;
многие плачут, когда их разлучают друг с другом и распределяют по разным кораблям,
составляющим в совокупности это чудо, порожденное несбыточной мечтой о возмездии.
Галисийцы выйдут в море без своего капитана, и кто-то непременно объяснит им, что их
разделили для того, чтобы перемешать с ветеранами; но ведь их так много, и все они
хороши, как на подбор, так что, пожалуй, причина тут в другом: галисийцы никогда не
должны быть вместе - ни вчера, ни сегодня, ни завтра; особенно теперь, в черные для короля
Филиппа дни, галисийцев нельзя держать вместе: пусть сражаются в войнах, отстаивая
чьи-то интересы, весьма далекие и даже чуждые им, но только порознь. В этом-то и кроется
истинная причина, и ни в чем ином, ибо граф Лемос, он же граф Андраде, ведет за собой
закаленных морских волков из Ла-Коруньи, моряков из Бетансос , белокурых и
рыжеволосых, а также черноволосых, которые знают о море больше, чем кто-либо в мире,
ведь в их жилах течет кровь предков, сотни лет бороздивших бурные морские просторы на
краю света, куда никто не решается выйти, - так велик ужас, что внушают эти пучины всем,
кто отважится приблизиться к ним. "Мы - лучшие моряки!" - этот клич часто звучит в
атурушо, которым они заклинают страх, порождаемый знанием и притупляемый привычкой.
"Зададим им как следует!" - кричат галисийцы, стуча деревянными башмаками по
залатанным палубам, угадывая в них стволы деревьев, которые они так любили когда-то, под
чьими кронами прятались, укрываясь то от дождя, то от солнца. И эти отважные моряки,
которых сочли новичками, будут перемешаны с ветеранами итальянской войны
(подумаешь!) и выйдут в море без своего капитана. Герцог Сидонья специально подчеркнет
это в своем донесении королю, дабы тот был спокоен: галисийцы разобщены и с ними нет их
предводителя, от греха подальше.
Но среди галисийцев есть два священника, которые исповедуют и отпускают грехи,
внимательно слушают, а в случае необходимости и говорят; два священника, без труда
проникающие в строго охраняемые лагеря, куда поместили галисийцев, отделив их от
остальных, будто они и не принадлежат к этому войску, а, напротив, являются его врагами
или пленниками; будто они не на родной земле, а в неволе на чужбине. И скоро пойдут среди
галисийцев разговоры о том, что все это воинство более походит на армию завоевателей, а
самые мрачные и настойчивые, самые упорные и, быть может, самые смелые и
...Закладка в соц.сетях
