Жанр: Фантастика
Сарантийская мозаика 2. Повелитель императоров
...тительны, но ни один
человек никогда не распоряжался финансами империи так честно и умело. Парадокс, так
до конца и непонятый. - Неужели даже сейчас ты считаешь всех остальных глупцами?
Валерий пристально смотрит на него. Когда-то он был хорошо сложенным
мужчиной, когда они впервые встретились, красивым, образованным, друг-патриций
юного прилежного племянника командира Бдительных. Он сыграл свою роль на
Ипподроме и в других местах в тот день, когда умер Алий, и мир изменился. В награду он
получил богатство и реальную власть, а на то, что он творил у себя во дворце или на
носилках, на которых передвигался ночью по улицам, закрывали глаза. Затем его по
необходимости сослали в сельскую местность после мятежа. Конечно, ему там было
скучно. Его неудержимо тянуло в Город, к темным делам, к крови. Поэтому он здесь.
Император знает, как с ним обращаться, или знал прежде. Он говорит:
- Если они ведут себя как глупцы, то считаю. Подумай, разве ты в деревне совсем
отупел? Зачем я распустил слухи, что ты вернулся в Город?
- Ты их распустил? Я уже вернулся в Город, Петр.
- А ты был в Городе два месяца назад? По-моему, нет. Иди и спроси в лагерях
факций, друг. - Он намеренно произнес последнее слово. - Я попрошу Гезия назвать
тебе имена. Полдюжины имен. Спроси, когда впервые начали появляться слухи, что ты,
возможно, здесь. Я прощупывал почву, Лисипп! Среди народа и клириков. Конечно, я
хочу, чтобы ты вернулся. Нам надо выиграть войну - возможно, на два фронта.
Крупица новой информации, брошенная здесь для них. Намек, поддразнивание.
Чтобы танец продолжался любым путем. Продолжать держаться за жизнь.
Он очень хорошо знает Лисиппа. Факелы горят ярко в том месте, где они стоят, и он
видит, как эта информация проникает в мозг, как доходит намек, а затем в необычных
зеленых глазах появляется сомнение, которого он ждал.
- Зачем спрашивать? В этом нет никакой необходимости, - говорит Стилиана
Далейна за его спиной и разбивает настроение, подобно бокалу, брошенному на камень,
на мелкие осколки.
Ее голос теперь напоминает кинжал, точный, как меч палача.
- Это чистая правда. Умелый лжец подмешивает правду в свой яд. Именно тогда,
когда до меня впервые дошли эти слухи и я поняла, что происходит, я ухватилась за шанс
вернуть тебя и предложить присоединиться к нам. Элегантное решение. Если тракезиец и
его шлюха услышат разговоры о твоем возвращении, они подумают, что это их
собственные фальшивые слухи.
Именно так и произошло. Он слышит это слово "шлюха", конечно, и понимает, чего
она так страстно от него добивается. Он не пойдет ей навстречу, но думает о том, что она
более чем умна. Он оборачивается. Солдаты не сняли шлемы, ее брат не сбросил
капюшон. Стилиана чуть не светится от напряжения. Он смотрит на нее, здесь, под
землей, где обитают старые божества. Он думает, что ей бы хотелось распустить свои
волосы и вырвать у него из груди бьющееся сердце своими когтями, как это делали
опьяненные богом дикие женщины на осенних холмах много веков назад.
Он спокойно отвечает:
- Ты грязно ругаешься, это не пристало такой воспитанной женщине, как ты. Но
это действительно элегантное решение. Прими мои поздравления, это очень умно. Это
Тетрий придумал? - В его тоне слышится легкий упрек, совсем не то, чего она хочет. -
Всеми ненавидимого, порочного Кализийца заманили, чтобы сделать из него идеального
козла отпущения за убийство священного императора. Он умрет здесь вместе со мной и
этими солдатами или вы загоните его в угол и вынудите сделать признание после того, как
тебя и беднягу Леонта коронуют?
Один из людей в шлеме за его спиной беспокойно шевельнулся. Он слушает.
- Бедняга Леонт? - На этот раз она заставляет себя притворно рассмеяться, но ей
совсем не весело.
И поэтому он рискует.
- Конечно, Леонт ничего об этом не знает. Он все еще ждет меня у дальней двери.
Это дело одних Далейнов, и ты думаешь, что потом сможешь с ним справиться, не так ли?
Каков ваш план? Тетрий станет канцлером? - Его глаза блестят. Он громко смеется. -
Как это забавно! Или нет, должно быть, я ошибаюсь. Конечно, ошибаюсь. Все это для
вящего блага Империи, разумеется.
Трусливый брат, дважды упомянутый, открывает рот под капюшоном, потом снова
закрывает. Валерий улыбается:
- О нет-нет. Погоди. Конечно! Ты обещала этот пост Лисиппу, чтобы заманить его
сюда, правда? Он никогда его не получит. Кого-то же надо назначить виновным и казнить
за это.
Стилиана смотрит на него.
- Ты думаешь, все считают других людей расходным материалом, как ты сам?
Теперь его очередь моргать, он впервые чувствует замешательство.
- И это говорит девочка, которую я оставил в живых, вопреки всем советам, взял ко
двору, окружил почетом?
И тогда Стилиана наконец произносит четким, ледяным голосом, слова, медленные,
как время, неотвратимые, как движение звезд по ночному небу, обвинение, несущее бремя
долгих лет (долгих ночей без сна?)
- Ты сжег моего отца заживо. И хотел купить меня, дав мужа и место у трона за
спиной шлюхи?
Тут наступило молчание. Император ощутил тяжесть всей земли и камней между
ними и солнцем.
- Кто рассказал тебе эту абсурдную историю? - спрашивает Валерий. Голос его
звучит непринужденно, но на этот раз ему это кое-чего стоит.
И все же он действует быстро, когда она взмахивает рукой, чтобы дать ему
пощечину. Он перехватывает ее руку, хотя она яростно вырывается, и, в свою очередь,
произносит сквозь зубы:
- Твой отец вышел на улицу в пурпуре в тот день, когда умер император. Он
направлялся в Сенат. Его мог убить любой человек в Сарантии, который уважал традиции,
и сожжение было достойной карой за подобное богохульство.
- Он не был одет в пурпур, - возражает Стилиана Далейна, вырывая у него руку.
Ее кожа почти прозрачна; он видит красные следы от своих пальцев на ее запястье. - Это
ложь, - говорит она.
Тут император улыбается:
- Клянусь святым именем бога, ты меня поражаешь. Я понятия не имел.
Совершенно. Все эти годы? Ты всерьез веришь, что...
- Она действительно... в это... верит. - Еще один голос, сзади. Новый голос. -
Она ошибается, но это... ничего... не меняет.
Но этот свистящий голос, нечленораздельно выговаривающий слова, меняет все.
Холод пронизывает императора до самых костей, словно в него проник ветер из
полумира, реально несущий смерть в туннель, где стены, штукатурка и краски скрывают
грубую поверхность земли. Он снова поворачивается и видит, кто это сказал, кто вышел
из-за заслонявшей его туши Кализийца.
Этот человек что-то держит в руках. Собственно говоря, эта вещь привязана к его
запястьям, так как у него изуродованы руки. Похожее на трубку приспособление,
прикрепленное к аппарату, который катится на маленькой тележке за ним, император
узнает и вспоминает, и, лишь приложив большое усилие, Валерий остается неподвижным
и не выдает своих чувств.
Тем не менее в нем поднимается страх, впервые после того, как он услышал у себя за
спиной скрип открывающейся двери и понял, что не один. История повторяется. Знак
солнечного диска, сделанный для человека, дежурящего на улице под солярием много лет
назад. Потом крики внизу. У него есть основания знать, что это нелегкая смерть. Он
бросает быстрый взгляд на Лисиппа и по выражению его лица понимает еще кое-что:
Кализиец благодаря своей натуре пришел бы сюда только для того, чтобы увидеть это
орудие в действии, даже если бы у него не было других причин. Император с трудом
глотает слюну. Еще одно воспоминание всплывает в нем, из еще большего далека, из
детства: сказки о старых мрачных богах, которые живут в земле и ничего не забывают.
Высокий зудящий звук этого нового голоса внушает ужас, особенно если помнить,
- а Валерий помнит, - каким он был прежде. Теперь капюшон откинут. Человек без
глаз, с изуродованным, оплавленным лицом говорит:
- Если он... и надел пурпур... чтобы предстать... перед народом, то сделал это... как
законный... преемник императора... который не назначил... такового.
- Он не надевал пурпура, - повторяет Стилиана с легким отчаянием.
- Замолчи, сестра, - произносит странный свистящий голос с поразительной
властностью. - Подведи сюда Тетрия... если ноги ему... еще повинуются. Встань позади
меня. - На шее у слепого, изуродованного человека висит некрасивый, неуместный
амулет в виде маленькой птички. Он движением плеч сбрасывает на мозаичный пол свой
плащ. Возможно, стоящие в туннеле люди хотели бы, чтобы он этого не делал, чтобы не
снимал капюшон, но только не Лисипп. Император видит, что он смотрит на уродливую
фигуру Лекана Далейна широко раскрытыми влажными глазами, полными нежности, как
на предмет вожделения или страсти.
Значит, все трое Далейнов. Теперь все ясно вырисовывается. Гезий намекал,
косвенно, туманно, что ими нужно заняться, в то время когда первый Валерий занял трон.
Он тогда высказал мнение, что судьбу потомков Далейнов следует решить в чисто
административном плане, что они недостойны внимания императора или его племянника.
"Некоторые вопросы, - тихо произнес Гезий, - не стоят того, чтобы их решали
правители. Они несут бремя гораздо более крупных проблем, трудятся на благо своего
народа и во имя бога".
Дядя предоставил решение ему. Он оставлял большинство подобных дел
племяннику. Петр не захотел их убивать. У него были свои причины, в каждом случае
разные.
Тетрий был ребенком, а потом оказался таким трусом, не играющим никакой роли,
даже во время мятежа. Стилиане он с самого начала придавал большое значение, и все
большее на протяжении тех десяти лет, пока она росла. У него были в отношении нее свои
планы, и в центре стоял ее брак с Леонтом. Он думал - самонадеянно? - что сможет
использовать ее агрессивный ум и привить ей более широкий кругозор. Ему казалось, что
у него это получается, пускай медленно, что она понимает этапы развития игры, которая в
конце концов должна была сделать ее императрицей. Когда-нибудь. У них с Алианой нет
наследника. Ему казалось, что она все это понимает.
Лекан, самый старший из троих, - дело другое. Он был одним из тех, кто снился
императору по ночам, когда он все же засыпал. Казалось, он стоит уродливой, черной
тенью между ним и обещанным светом бога. Неужели вера и набожность всегда
порождают страх? Может быть, эту тайну знают все клирики, обещая вечную тьму и лед
под миром для тех, кто отступился от божьего света?
Валерий отдал приказ, чтобы Лекана не убивали, что бы тот ни сделал, хотя знал,
что для реальной жизни, по любым честным меркам, старший сын Флавия Далейна,
намного превосходящий своего отца во всем, погиб на улице у дверей их дома вместе с
отцом. Он просто продолжал существовать. Смерть в жизни, жизнь в смерти.
А то, что он сейчас держит, что привязано к его запястьям, чтобы ему было проще
управляться с этим, - это один из сифонов, которые извергают такое же жидкое пламя из
катящейся за ним канистры. Точно такой же использовали в то утро, много лет назад,
чтобы с неопровержимостью, доступной каждому мужчине и каждой женщине Империи,
заявить о смерти старого императора и о приходе нового.
Валерию кажется, что все они перенеслись прямо из того давнего солнечного утра в
этот освещенный факелами туннель без всякого перерыва. Время кажется императору
странным, годы сливаются. Он думает о боге, потом о своем недостроенном Святилище.
О многом, что задумано и не закончено. А потом снова об Алиане там, наверху, где-то
посреди этого дня.
Он не готов умереть и позволить умереть ей.
Он прекращает поток сливающихся воспоминаний, быстро соображает. Лекан
подозвал к себе брата и сестру. Ошибка.
Валерий говорит:
- Только их двоих, Далейн? Не этих верных стражников, которые впустили тебя
сюда? Ты им сказал, что случается с теми, кто попадет под струю пламени? Покажи им
все свои ожоги, почему ты этого не делаешь? Они хоть знают, что это "сарантийский
огонь"?
Он слышит у себя за спиной звук, вырвавшийся у одного из солдат.
- Шевелись, сестра! Тетрий, давай!
Валерий смотрит вниз, на сопло на конце черной трубки, таящей самую ужасную из
известных ему смертей, снова смеется и поворачивается к младшим брату и сестре.
Тетрий сделал неуверенный шаг вперед, теперь двинулась Стилиана. Валерий пятится
назад, чтобы оказаться прямо рядом с ней. У солдат есть мечи. Он знает, что у Лисиппа
тоже есть клинок. Этот крупный человек гораздо проворнее, чем можно предположить.
- Держите их обоих, - резко приказывает император Бдительным. - Ради бога,
разве вы так глупы, что желаете собственной смерти? Это же огонь. Они вас сейчас
сожгут.
Тогда один из солдат делает неуверенный шаг назад. Глупец. Второй нерешительно
кладет руку на рукоять меча.
- У вас есть ключ? - быстро спрашивает император. Ближайший к нему солдат
качает головой.
- Она его отобрала, мой повелитель.
"Мой повелитель". Святой Джад! Он еще может спастись.
Тетрий Далейн внезапно поворачивается и по стенке туннеля проскальзывает
вперед, к брату. Валерий его не задерживает. Он не солдат, но сейчас на карту поставлена
его жизнь, и жизнь Алианы, и та картина мира, наследство, которое создается. Он хватает
женщину, Стилиану, за предплечье, раньше чем она успевает миновать его, другой рукой
выхватывает свой маленький кинжал и прижимает острие к ее спине. Такое лезвие не
способно проткнуть даже кожу, но они этого не могут знать.
Но Стилиана, которая совсем не сопротивляется, которая даже не пытается
уклониться от его руки, смотрит на него, и император видит в ее взгляде торжество,
граничащее с безумием. Он снова вспоминает о тех женщинах из мифа на склонах холма.
Слышит, как она говорит с пугающим спокойствием:
- Ты снова ошибаешься, если считаешь, что мой брат не станет сжигать тебя, чтобы
спасти меня. И равным образом ошибаешься, думая, что мне не все равно. Лишь бы ты
сгорел, как сгорел мой отец. Давай, брат. Покончи с этим.
Валерий потрясен до глубины души, он онемел от изумления. Он умеет распознать
правду, когда слышит ее: она не лукавит. "Покончи с этим". Во внезапно снизошедшем на
его душу спокойствии он слышит слабый звук, напоминающий один-единственный удар
колокола.
Он всегда думал, он верил, что интеллект может взять верх над ненавистью с
течением времени и при должном воспитании. Теперь он видит, что ошибался, но уже
слишком поздно. Алиана была права. Гезий был прав. Стилиана, блестящая, как алмаз,
могла радоваться власти и пользоваться ею вместе с Леонтом, но не она была ей нужна, не
она главное для этой женщины. Главное под ее ледяным панцирем - это огонь.
Слепой человек, сверхъестественно точно нацелив сифон, растягивает щель рта, что,
как понимает Валерий, должно означать улыбку. И говорит:
- Увы, какая... бесполезная трата. Такая кожа. Я должен это сделать... дорогая
сестра? Так тому и быть.
И император понимает, что он это сделает, видит злобную жажду на жирном лице
Кализийца, стоящего рядом с искалеченным Далейном. Внезапным яростным движением,
- неуклюжим, так как он не привык к активным действиям, - он срывает с пояса
женщины кошелек и сильно толкает ее вперед, так что она спотыкается, налетает на
слепого брата, и они оба падают. Огня нет. Пока.
Пятясь назад, он слышит, что оба стражника отступают вместе с ним, и понимает,
что ему удалось переубедить их. Он бы вознес молитву, но времени нет. Совсем.
- Быстрее! - резко приказывает он. - Хватайте сифон!
Они оба прыгают мимо него вперед. Лисипп, который никогда не был трусом, а
теперь сделал ставку на Далейнов, хватается за меч. Император, наблюдая за ними, теперь
быстро отходит назад, шарит в кошельке из ткани, находит тяжелый ключ, узнает его. И
теперь возносит благодарную молитву. Стилиана уже вскочила и поднимает Лекана.
Первый Бдительный уже возле них, замахнулся мечом. Лисипп прыгает вперед,
наносит удар, который тот парирует. Лекан еще стоит на коленях, произносит нечто
бессвязное, нечленораздельное. Тянет руку к спусковому крючку аппарата.
И именно в этот момент, именно тогда, когда он это видит, император Сарантия
Валерий Второй, возлюбленный Джада и святейший наместник его на земле, трижды
возвышенный пастырь своего народа, чувствует, как нечто обжигающе раскаленное
пронзает его сзади, пока он пятится к двери, к безопасности, к свету. Он падает, падает, с
беззвучно открытым ртом, с ключом в руке.
Никто не записал, так как этого никто не мог сделать, слышал ли он, умирая,
неумолимый, оглушительный, нескончаемый голос, который сказал ему, ему одному в
том коридоре под дворцами и садами, под Городом и всем миром: "Покинь престол свой,
повелитель всех Императоров ждет тебя".
Также неизвестно, приплыли ли за его душой дельфины, когда он отправился в путь,
ибо он отправился в тот миг, лишенный своей обители, в долгое путешествие. Только
одному человеку в господнем мире известно, что последняя мысль в его жизни была о
жене, он позвал ее по имени. И известно это потому, что она его слышит. А услышав
каким-то непонятным образом, понимает, что он уходит, уходит от нее, уже ушел, что все
кончено, что бесповоротно подошел к концу тот блестящий танец, который начался
давным-давно, когда он был Петром, а она - Алианой, танцовщицей Синих, и такой
молодой. И полуденное солнце ярко сияет над ней, над всеми ними, в безоблачном
весеннем небе Сарантия.
Она обрезала большую часть волос, пока они плыли обратно от острова на
маленькой гребной лодке.
Если она ошибается насчет того, что означает исчезновение Далейна и убийство
стражников, то остриженные волосы можно скрыть, они снова отрастут. Она не верила,
что ошибается, даже тогда, в море. Мир накрыла чернота, под ярким солнцем, над синими
волнами.
Чтобы обрезать волосы, в ее распоряжении имелся только кинжал Мариска, и в
лодке это было делать сложно. Она срезала неровные пряди и бросала их в воду.
Жертвоприношение. Глаза ее оставались сухими. Покончив с волосами, она перегнулась
через борт и соленой водой смыла крем, краску и душистое масло с лица, уничтожила
слабый аромат своих духов. Серьги и кольца положила в карман одежды (деньги
понадобятся). Потом снова достала одно из колец и отдала Мариску, сидящему на веслах.
- Возможно, тебе придется делать выбор, - сказала она ему, - когда мы
доберемся до гавани. Как бы ты ни поступил, я тебя прощаю. Это моя благодарность тебе
за это поручение и за все, что было раньше.
Он с трудом сглотнул. Дрожащей рукой взял у нее кольцо. Оно стоило больше, чем
он мог бы заработать за целую жизнь на службе в Императорской гвардии.
Она велела ему избавиться от кожаных доспехов, верхней туники Бдительных и
меча. Он повиновался. Все это полетело за борт. Всю дорогу он молчал, греб изо всех сил,
покрывался потом, и в глазах его стоял страх. Кольцо он спрятал в сапог. Сапоги были
слишком дорогими для рыбака, но ей оставалось надеяться, что никто этого не заметит.
Она снова воспользовалась его ножом, чтобы обрезать подол платья, сделала это
неровно, порвала в нескольких местах. Сняла свои кожаные сандалии, и их тоже
швырнула за борт. Посмотрела на свои босые ноги, на крашеные ногти на пальцах.
Решила, что с этим все в порядке. Уличные женщины тоже красятся, не только
придворные дамы. Она снова опустила руки в воду и стала тереть их, чтобы они огрубели.
Стянула последнее кольцо, то, которое никогда не снимала, и смотрела, как оно тонет в
море. Рассказывают сказки о народах моря, правители которых таким образом обручились
с морем.
Ее поступок означал нечто иное.
Остаток пути до гавани она провела, обкусывая и обрезая ногти на руках, измазала
жидкой грязью со дна лодки порванное платье, а потом и щеки. Руки и цвет лица, если их
так оставить, выдадут ее прежде всего остального.
К этому времени в воде вокруг них появились другие небольшие лодки, так что ей
приходилось действовать осторожно. Рыбаки, паромщики, маленькие суденышки,
везущие товары из Деаполиса и в Деаполис, лавировали между нависающими над ними
корпусами больших кораблей, которые должны отплыть на войну. Планировалось
объявить об этом сегодня, но здесь никто этого не знал. Это должен был сделать
император из катизмы на Ипподроме после последнего заезда, в присутствии всех высших
лиц Империи. Разумеется, она рассчитала время своей утренней поездки так, чтобы
прибыть туда вовремя.
Но теперь все изменилось. Теперь она чувствовала впереди ауру смерти, ауру конца.
Два года назад, во дворце, когда горел Сарантий, она сказала, что предпочитает смерть в
императорском облачении бегству и жизни в изгнании.
Тогда это было правдой. Теперь правдой стало нечто иное. Правда более холодная,
более тяжелая. Если они сегодня убили Петра, если это сделали Далейны, она сама
должна прожить столько, чтобы увидеть их мертвыми. Как-нибудь потом? Потом она
сама о себе позаботится, как надо. Концы бывают разные.
Она не могла знать, хотя всегда следила за собой и своей внешностью, какой она
представлялась в тот момент воину, сидящему вместе с ней в лодке и гребущему к
Сарантию.
Они подошли к причалу в самом дальнем конце, маневрируя среди других
шныряющих туда-сюда лодок. Над водой летали непристойные шутки. У Мариска едва
хватало умения подвести лодку к причалу. Их громко обругали, она выругалась в ответ,
грубо, голосом, которым не разговаривала уже пятнадцать лет, и отпустила соленую
шуточку. Потный Мариек бросил на нее быстрый взгляд, потом снова согнулся над
веслами. Кто-то в другой лодке громко рассмеялся, гребком подал лодку назад и
освободил им проход, потом спросил, чем она ему отплатит.
Ее ответ заставил их покатиться со смеху.
Они причалили. Мариек выскочил из лодки, привязал ее. Алиана быстро вылезла
сама, пока он не успел подать ей руку. Произнесла быстро и тихо:
- Если все хорошо, то ты заработал больше, чем мог мечтать, и мою благодарность
на всю жизнь. Если плохо, то я ни о чем больше тебя не прошу, кроме того, что ты уже
сделал. Храни тебя Джад, солдат.
Он быстро заморгал. Она с удивлением поняла, что он пытается сдержать слезы.
- От меня они ничего не узнают, моя госпожа. Но могу ли я еще что-нибудь...
- Больше ничего, - быстро ответила она и пошла прочь.
Он говорил серьезно и был храбрым человеком, но, конечно, они узнают все, что
ему известно, если у них хватит ума разыскать его и расспросить. Иногда люди так
трогательно верят в свою способность выдержать профессиональный допрос.
Она зашагала по длинному причалу одна, босая, ее украшения исчезли или спрятаны
в длинном платье, оборванном и грязном, превращенном в короткую тунику (она все еще
слишком хороша для ее теперешнего положения, скоро ей понадобится другая). Один
мужчина остановился и уставился на нее, и у нее подпрыгнуло сердце. Потом он громко
сделал ей предложение, и она расслабилась.
- Денег у тебя не хватит, да и мужчина ты хилый, - ответила императрица
Сарантия, меряя моряка взглядом. Она взмахом головы отбросила свои неровно
остриженные волосы и решительно отвернулась. - Найди себе осла за такую цену.
Его обиженные протесты потонули в хохоте. Она пошла дальше по кишащей
народом, шумной гавани, но тишина внутри нее была такой глубокой, что рождала эхо.
Она пошла вверх по узкой улочке, ей незнакомой. Многое изменилось за пятнадцать лет.
У нее уже болели ноги. Она давно не ходила босиком.
Она увидела маленькую часовню и остановилась. Собралась было зайти в нее и
попытаться привести в порядок мысли, помолиться, но в это мгновение услышала внутри
себя, как знакомый голос произнес ее имя.
Она застыла на месте, не оглядывалась. Это был голос ниоткуда и отовсюду, голос
человека, принадлежащего только ей. Принадлежавшего только ей.
Она почувствовала, как пустота вторгается в нее подобно армии захватчиков. Стоя
неподвижно на этой маленькой крутой улочке, среди толкотни и суеты, лишенная
возможности уединиться, она в последний раз простилась, назвав имя, данное при
рождении, а не имя императора, с душой любимого, которая покидала ее, уже покинула ее
и этот мир.
Она хотела иметь у себя в комнате запретных дельфинов. Сегодня утром повезла
мозаичника, Криспина, посмотреть на них. В это самое утро. Петр... нашел их первым.
Или они нашли его, и не на мозаичной стене. Возможно, его душу сейчас несут туда, куда
обычно носят души на пути к Джаду. Она надеялась, что они добры к нему, что путь его
легок, что боль не была слишком сильной.
Никто не видел, как она плакала. Слез не было. Она стала шлюхой в Городе, и ей
предстояло убить некоторых людей раньше, чем они найдут и убьют ее.
Она представления не имела, куда ей идти.
В туннеле двое стражников совершили поразительно глупую ошибку: они
оглянулись через плечо, когда император упал. Вся эта обстановка, этот ужас заставили
их забыть все, чему их учили, сорвали их с якоря, как корабли срывает с якоря в шторм. За
свою ошибку они сгорели. Погибли, издавая жуткие вопли, так как слепой нащупал и
нажал на спуск на трубке и оттуда вылетел жидкий огонь. Лекан Далейн рыдал и тонким
голосом сыпал нечленораздельные проклятия, завывая как безумный в своей смертной
агонии, но он с ужасающей точностью прицелился прямо в солдат, мимо сестры и брата.
Они находились под землей, далеко от жизни, от мира. Никто не слышал их воплей,
шипения и потрескивания расплавленной плоти, кроме трех Далейнов и толстого жадно
наблюдающего человека, стоящего рядом, и еще одного, стоящего позади мертвого
императора, но достаточно далеко. Его обдало влажной волной жара, пронесшейся по
туннелю, и он затрясся от страха, но его даже не опалило этим огнем из далекого
прошлого.
Он осознал, когда жар спал, а крики и стоны стихли, что они смотрят на него.
Далейны и толстяк, которого он очень хорошо помнил, но не знал, что он в Городе. Ему
было обидно, что такое могло произойти без его ведома.
Но сейчас имелись более серьезные поводы для огорчения.
Он прочистил горло, посмотрел на окровавленный, липкий кинжал в своей руке. На
нем прежде никогда не было крови, никогда. Секретарь носил кинжал для вида, не более
того. Он посмотрел вниз, на мертвого человека у своих ног.
А затем Пертений Евб
...Закладка в соц.сетях
