Жанр: Фантастика
Сарантийская мозаика 2. Повелитель императоров
...на и действительно говорит искренне. -
Ты всегда этого хотел, а я всегда говорила, что этого нельзя делать. Ты считаешь иначе, и
ты мудрее, чем любой из нас.
Он смотрит снизу вверх добрыми серыми глазами.
- Я допускаю ошибки, любимая. Возможно, это тоже ошибка. Но мне нужно
попытаться, и сейчас пришло время это сделать, когда бассаниды подкуплены, чтобы
сидели тихо, на западе хаос, а молодая царица здесь, с нами. В этом заложен слишком
большой... смысл.
Так работает его мозг. Отчасти. Отчасти. Она вздыхает и шепчет:
- Тебе бы понадобилось это делать, если бы у нас был сын?
Сердце ее сильно бьется. Такого теперь почти никогда не случается. Она наблюдает
за ним. Видит, что он поражен, потом удивление сменяется другим чувством: его мозг
начинает работать, он размышляет, а не пытается уйти от ответа.
После долгого молчания он отвечает:
- Это неожиданный вопрос.
- Я знаю. Мне пришло это в голову, пока я ждала тебя здесь. - Это не совсем
правда. В первый раз это пришло в голову уже давно.
- Ты думаешь, если бы он у нас был, то из-за риска... Она кивает головой.
- Если бы у тебя был наследник. Тот, кому ты все это оставишь. - Она не
нуждается в жестах. Это больше, чем можно охватить любым жестом. Это Империя.
Наследство столетий.
Он вздыхает. Он все еще не отпустил ее руку. И говорит мягко, глядя в огонь:
- Может, и так, любимая. Я не знаю.
Признание. Он сказал так много. Нет сыновей, никого, кто придет после, унаследует
трон, зажжет свечи в годовщину их смерти. В ней просыпается старая боль.
Он говорит по-прежнему тихо:
- Есть вещи, которых мне всегда хотелось. Мне бы хотелось оставить после себя
возрожденный Родиас, новое Святилище с его куполом, и... и, возможно, какую-то память
о том, чем мы были, ты и я.
- Три вещи, - говорит она, не в состоянии придумать в тот момент ничего более
умного. Ей кажется, что она сейчас заплачет, если не поостережется. Императрица не
должна плакать.
- Три вещи, - повторяет он. - Перед тем как все закончится, как кончается
всегда.
Говорят, что, когда заканчивается жизнь помазанника святого Джада, раздается
голос: "Покинь престол сей, повелитель всех императоров ждет тебя".
Никто не может сказать, правда ли это, действительно ли звучат эти слова и слышны
ли они. Мир бога так устроен, что мужчины и женщины живут в тумане, в колеблющемся
свете и никогда не знают наверняка, что их ждет.
- Еще вина? - спрашивает она.
Он смотрит на нее, кивает головой, отпускает ее руку. Она берет его чашу,
наполняет ее, приносит назад. Чаша из серебра, инкрустированная золотом и рубинами по
кругу.
- Прости меня, - говорит он. - Прости меня, любимая.
Он и сам не знает, почему говорит так, но его охватывает странное чувство: что-то
такое есть в ее лице, что-то парит в воздухе этой изящной комнаты, похожее на птицу; она
заколдована и невидима, пение ее не слышно, но тем не менее она существует.
Неподалеку от той комнаты во дворце, где не поет птица, мужчина, поднявшись в
воздух на такую высоту, где летают птицы, работает на помосте под куполом. Наружная
поверхность купола сделана из меди, блестящей под луной и звездами. А внутренняя
принадлежит ему.
Здесь, в Святилище, горит свет, горит всегда по приказу императора. Мозаичник
сегодня работает своим собственным подмастерьем, сам смешивает известь для основы,
сам поднимается с ней по приставной лестнице. Извести не много, сегодня ночью ему не
нужен большой участок. Он сделает совсем чуть-чуть. Только лицо своей жены, умершей
уже почти два года назад.
Никто на него не смотрит. У входа дежурят стражники, как всегда, даже в такой
холод, а маленький взъерошенный архитектор спит где-то среди этого пространства,
заполненного светом ламп и тенями, но Криспин работает в тишине, в одиночестве,
насколько может быть одиноким человек в Сарантии.
Если бы кто-то смотрел на него и знал, что он делает, то им потребовалось бы
истинное понимание его искусства (и даже всех подобных видов искусства), чтобы не
прийти к выводу, будто он - жесткий, холодный человек, равнодушный в жизни к
женщине, которую так безмятежно изображает. Его глаза смотрят ясно, руки двигаются
твердо, придирчиво выбирая смальту на стоящих перед ним подносах. Выражение его
лица отстраненное, суровое: он всего лишь решает технические задачи со стеклом и
камнем.
Всего лишь? Сердце иногда не может сказать, но рука и глаз - если они достаточно
тверды и достаточно ясны - могут сотворить окно для тех, кто придет после. Когданибудь
кто-нибудь, возможно, посмотрит наверх, когда все бодрствующие или спящие в
Сарантии этой ночью давно уже умрут, и узнает, что эта женщина была прекрасна и очень
любима неизвестным мужчиной, который поместил ее наверху. Говорят, так древние боги
Тракезии помещали своих смертных возлюбленных на небо в виде звезд.
Часть вторая
Девятый возница
Глава 7
Люди всегда видели сны в темноте. Большая часть ночных образов исчезала с
восходом солнца или раньше, если спящий просыпался от этих сновидений. Сны были
страстными желаниями, предостережениями или пророчествами. Они были даром или
проклятием, их посылали силы благожелательные или злонамеренные, ибо все знали -
независимо от веры, к которой принадлежали от рождения, - что смертные, мужчины и
женщины, живут в одном мире с силами, которых не понимают.
Многие в городе или в сельской местности сделали своим ремеслом толкование этих
тревожных снов, рассказывали, что они могут означать. Небольшая их часть считала
некоторые сны реальными воспоминаниями о другом мире, не о том, где родился человек,
которому снился сон и который слушал его толкование, и где ему предстояло умереть, но
в большинстве религий это считалось черной ересью.
Когда зима в тот год повернула на весну, множество людей начало видеть сны,
которые им суждено было запомнить.
Безлунная ночь, конец зимы. У водопоя на далеком юге, там, где пересекаются пути
верблюжьих караванов в Аммузе, неподалеку от установленной людьми границы с
Сорийей, - словно текучие, гонимые ветром пески могли знать границы, - один
человек, вождь племени, проснулся в своем шатре. Оделся и вышел в темноту.
Он прошел мимо шатров, где спали его жены и дети, его братья и их жены и дети, и
подошел, все еще полусонный, но странным образом встревоженный, к границе оазиса,
где последняя зелень уступала место бесконечным пескам.
Он стоял там, под аркой небес. Под таким множеством звезд, что ему вдруг
показалось невозможным осознать их количество в небе над людьми и над миром. Сердце
его, он и сам не понял почему, забилось быстрее. Несколько минут назад он спал крепким
сном. И все еще не понимал, как и почему он оказался сейчас здесь. Сон. Он видел сон.
Он снова взглянул вверх. Это была теплая ночь, щедрая, начиналась весна. За ней
придет лето, обжигающее, убийственное солнце, а вода станет мечтой, предметом
молитвы. Легкий порыв ветра взметнулся и закружился в теплой темноте, обдал лицо
живительной прохладой. Вождь слышал за спиной звуки, издаваемые верблюдами, козами
и лошадьми. Его стада велики; к нему судьба благоволит.
Он обернулся и увидел мальчика, одного из верблюжьих пастухов, стоящего
неподалеку. Он стоял на страже, потому что безлунные ночи опасны. Мальчика звали
Тариф. Это имя будут помнить, оно станет известным летописцам еще не рожденных
поколений благодаря устным преданиям будущего.
Вождь вздохнул, расправил складки своих белых одежд. Потом жестом велел
мальчику приблизиться и приказал ему, осторожно подбирая слова, найти своего родного
брата Музафу в его шатре. Разбудить его, извиниться и передать, что с восхода солнца
Музафа должен взять на себя командование и ответственность за их народ. И что ему
дается особое поручение - ради памяти их отца и от его имени позаботиться о
благополучии жен и детей отсутствующего брата.
- Куда вы идете, господин? - спросил Тариф, и эти несколько слов принесли ему
бессмертие. Сотни тысяч детей будут помнить его имя в грядущие годы.
- В пески, - ответил человек, которого звали Ашар ибн Ашар. - Я могу там
задержаться на некоторое время.
Он прикоснулся ко лбу мальчика, потом повернулся спиной к нему, к пальмам и
ночным цветам, к воде, к шатрам и животным, к движимому имуществу своего народа и
зашагал один под звездами.
"Их так много, - снова подумал он. - Как их может быть так много? Что это
может значить, если звезд так много?" Сердце его было наполнено, как тыква с водой, их
присутствием наверху. Ему захотелось прочесть молитву, но что-то его остановило. Он
решил, что будет молчать, откроется всему тому, что лежит вокруг него и над ним, а не
будет навязывать себя. Он оторвал полоску ткани от одежды и нарочно завязал ею рот на
ходу.
Он отсутствовал очень долго, и к тому времени, когда вернулся к своему народу, его
считали мертвым. За это время он сильно изменился. И вскоре после этого изменился весь
мир.
Когда Шаски убежал из дома в третий раз за ту зиму, его нашли на дороге к западу
от Керакека. Он шагал медленно, но упорно, неся на спине слишком большой для него
мешок.
Патрульный солдат из крепости, который привел его обратно, забавляясь, вызвался
выпороть хорошенько этого ребенка вместо матерей, так как отцовской руки ему явно не
хватало.
Обе женщины, встревоженные и взволнованные, поспешно отказались, но
согласились, что необходимо его как следует наказать. Один такой поступок - это
мальчишеская страсть к приключениям, но три - это совсем другое дело. Они сами этим
займутся, пообещали они солдату и еще раз извинились за доставленные хлопоты.
"Никаких хлопот", - ответил тот и действительно так думал. Стояла зима,
купленный мир принес тишину на границу на всем ее протяжении от Аммуза и Сорийи до
Москава на морозном севере. Гарнизон в Керакеке скучал. Вино и азартные игры не могли
надолго развлечь солдат гарнизона в такой безнадежной глуши. Не разрешалось даже
выезжать за стены, чтобы поохотиться на кочевников или найти пару женщин в их
стойбищах. Люди пустыни имеют большое значение для Бассании, это им дали ясно
понять. Большее значение, по-видимому, чем сами солдаты. Жалованье снова задержали.
Младшая из двух женщин была хорошенькой, темноглазой, пусть в тот момент и
расстроенной. Муж, как уже отмечалось, отсутствовал. Солдату показалось, что стоит
подумать о повторном визите, просто для того, чтобы убедиться, что все в порядке.
Можно принести парню игрушку. Имея дело с молодыми матерями, учишься подобным
приемам.
Шаски, стоящий между обеими матерями внутри огороженного забором маленького
дворика, холодно смотрел на сидящего на коне мужчину. В то утро этот солдат со смехом
держал его за лодыжки вниз головой над дорогой до тех пор, пока у него голова не
закружилась от прилива крови и он не сказал ему, где живет. Когда ему только что велели
сказать "спасибо", он сказал без всякого выражения. Солдат уехал, но сначала улыбнулся
его маме Ярите. Шаски эта улыбка не понравилась.
После его допрашивали в доме обе матери - выговор включал энергичное
встряхивание и потоки слез (их слез, не его), - и Шаски просто повторил то, что уже
говорил много раз: он хочет к отцу. Ему снятся сны. Отец в нем нуждается. Им
необходимо поехать туда, где находится отец.
- Ты знаешь, как это далеко? - крикнула его мама Катиун и набросилась на него с
упреками. Это было хуже всего: обычно она такая спокойная. Ему совсем не нравится,
когда она так огорчается. Это был к тому же трудный вопрос. Он действительно не знал,
как далеко его отец.
- Я взял одежду, - сказал он, показывая на свой мешок на полу. - И второй
теплый жилет, который вы мне сшили. И несколько яблок. И свой нож на тот случай, если
встречу плохого человека.
- Защити нас Перун! - воскликнула мама Ярита. Она вытерла глаза. - Что нам
делать? Этому мальчику еще нет и восьми лет!
Шаски не понял, какое отношение это имеет ко всему остальному.
Мама Катиун опустилась на колени на ковер перед ним. Взяла его руку в свои.
- Шаски, дорогой, малыш, послушай меня. Это слишком далеко. У нас нет
летающих созданий, чтобы нас туда отнести, мы не знаем заклинаний или магии, которые
могли бы нас туда доставить.
- Мы можем идти пешком.
- Мы не можем, Шаски, в нашем мире. - Она продолжала держать его руки. -
Мы ему сейчас не нужны. Он помогает Царю Царей в каком-то городе на западе. Он
встретится с нами в Кабадхе летом. Тогда ты его увидишь.
Они все еще не поняли. Странно, до чего взрослые не умеют понять, хотя они
должны знать больше детей, они все время твердят об этом.
- До лета слишком далеко, - сказал он, - и мы не должны ехать в Кабадх. Вот о
чем нам надо сказать отцу. А если он слишком далеко, чтобы дойти пешком, давай
достанем лошадей. Или мулов. У моего отца есть мул. Я умею на нем ездить. Мы все
умеем. Вы можете по очереди держать на руках малышку, сидя верхом.
- Держать малышку? - воскликнула мама Ярита. - Во имя богини, ты хочешь,
чтобы мы все совершили этот безумный поступок?
Шаски посмотрел на нее.
- Я уже говорил это. Раньше.
В самом деле. Матери. Они когда-нибудь слушают? Неужели они думали, что ему
хочется сделать это одному? Он даже понятия не имел, куда шел. Только знал, что его
отец уехал из города по одной из дорог, поэтому он пошел по этой дороге, и что город, где
он находится, называется Сарантий или как-то так и он очень далеко. Все об этом
твердили. Он понимал, что может не успеть туда до темноты, если пойдет пешком один, а
сейчас он не любил темноту из-за снов.
Воцарилось молчание. Мама Ярита медленно вытерла глаза. Мама Катиун смотрела
на него странным взглядом. Она выпустила его руки.
- Шаски, - в конце концов спросила она, - скажи мне, почему мы не должны
ехать в Кабадх?
Она никогда раньше его об этом не спрашивала.
Объясняя своим матерям, как он видит сны и как чувствует определенные вещи, он
узнал, что с другими людьми этого не происходит. Его смущало, что настойчивое
стремление уехать и другие чувства, например, ощущение черного облака, нависающего
всякий раз, когда они произносили слово "Кабадх", недоступны его матерям, что они этих
чувств даже не понимают.
Они испугались, понял Шаски, и сам тоже испугался. Глядя на их застывшие лица,
когда он закончил говорить, он в конце концов заплакал; лицо его сморщилось, он тер
кулачками глаза.
Вот тогда, увидев своего сына в слезах, - сына, который никогда не плакал, -
Катиун поняла наконец, что здесь действуют какие-то могущественные силы, пусть даже
они выше ее понимания. Возможно, богиня Анаита явилась в Керакек, в этот
незначительный городок у крепости на краю пустыни, и возложила свой палец на ее
дорогого сыночка Шаски. А прикосновение богини может отметить человека, это всем
известно.
- Храни нас всех Перун! - прошептала Ярита. Лицо ее побелело. - Да не узнает
никогда Азул этого дома!
Но он уже его знает, если то, о чем рассказал им Шаски, правда хотя бы отчасти. Как
Керакек и даже Кабадх. Облако, тень, сказал Шаски. Откуда ребенку знать о таких тенях?
А Рустему, ее мужу, они нужны на западе. Скорее на севере, чем на западе, собственно
говоря. Среди неверных в Сарантии, которые поклоняются горящему богу на солнце.
Никто из людей, знакомых с пустыней, никогда бы не стал ему поклоняться.
Катиун вздохнула. Она чувствовала, что здесь таится ловушка для нее, нечто
соблазнительное и опасное. Ей не хотелось ехать в Кабадх. Ей никогда не хотелось ехать
туда. Как она сумеет выжить при дворе? Среди женщин того сорта, которые живут при
дворе? Одна мысль об этом не давала ей уснуть по ночам, бросала в дрожь, вызывала
тошноту в желудке или приносила сны, ее собственные тени.
Она взглянула на Яриту, которая проявила большое мужество, скрыв черную волну
горя, когда узнала о приеме Рустема в высшую касту и о переводе его ко двору. Это
означало, что ей найдут другого мужа, другой дом, другого отца для Иниссы, маленькой
Иссы.
Ярита совершила поступок, на который сама Катиун считала себя не способной. Она
сделала так, что Рустем, ее любимый муж, отправился в путешествие, считая, что она
примирилась с этим, что ей это даже нравится, чтобы сердце его не болело после такой
великой новости.
Великий Перун, чего только не делают женщины!
Катиун это совсем не нравилось. Сердце ее разрывалось на части. Катиун это знала.
Она слышала, как плакала Ярита темными ночами, когда обе женщины лежали без сна в
маленьком домике. Рустем должен был заметить обман, но мужчины - даже умные
мужчины - обычно таких вещей не замечают, а он был так занят лечением царя, потом
мыслями о принятии его в новую касту и о своей поездке на запад. Он просто хотел
поверить в обман Яриты, поэтому и поверил. И в любом случае невозможно отказать
Царю Царей.
Катиун перевела взгляд с Шаски на Яриту. В ночь перед отъездом Рустем сказал ей,
что ей придется принимать решения в семье, что он на нее полагается. Даже ученики
ушли к другим учителям. Теперь она осталась наедине со всем этим и с прочими вещами.
Малышка заплакала в соседней комнате, проснувшись после дневного сна в
деревянной колыбельке у очага.
Керакек. Кабадх. Тень Черного Азала. Палец богини, прикоснувшийся к ним. То, что
Шаски... чувствует все это. Поздно пришедшее понимание того, что он всегда отличался
от других известных им детей. Она это и раньше видела, но не хотела знать. Возможно,
так же, как Рустем не хотел знать истинных чувств Яриты: ему хотелось верить, что она
счастлива, пусть даже это задевает его гордость. Бедная Ярита, такая хрупкая и такая
красивая. Иногда и в пустыне цветут цветы, но очень редко и очень недолго.
Сарантий. Говорят, он еще больше Кабадха. Катиун прикусила губу.
Она обняла Шаски и послала его на кухню попросить у кухарки что-нибудь поесть.
Он еще не завтракал, ушел из дома затемно, пока они спали. Ярита, все еще бледная, как
жрица в ночь Священного Огня, пошла к малышке.
Катиун сидела одна и напряженно думала. Потом позвала слугу и послала его в
крепость, попросить коменданта гарнизона оказать им честь своим посещением, когда у
него выдастся свободное время.
Скука. Ощущение несправедливости. Мир, купленный золотом. Все сошлось вместе
для Винажа, сына Винажа, в ту горькую зиму.
Никогда прежде он не считал скучной свою жизнь в Керакеке. Ему нравились
пустыня, юг; он их знал, это был мир его детства. Ему доставляли удовольствие визиты
кочевников на верблюдах, нравилось ездить к ним, чтобы выпить с ними пальмового вина
в их шатрах, медленные жесты, молчание, слова, отмеряемые тщательно, как капли воды.
Он никогда не представлял себя на более высоком месте или в более важной роли.
Он был комендантом гарнизона в том мире, который достаточно хорошо понимал. До
недавнего времени эта жизнь его устраивала.
Но этой зимой в Керакек приехал царский двор, и большая его часть вместе с самим
царем задержалась здесь, пока не зажила рана от стрелы и пока не улеглось волнение,
вызванное казнями (и заслуженными, и незаслуженными) сыновей и жен царя.
Винаж, который сыграл немаловажную роль в событиях того ужасного дня,
обнаружил после отъезда Ширвана и его двора, что он сам изменился. Крепость
показалась ему пустой. Мрачной и гулкой. Городок остался таким, каким был всегда, -
пыльной кучкой домишек, где ничего не происходит. И ветер все время дул из пустыни. В
тревожные ночи ему снились сны.
Беспокойство поселилось в душе коменданта Винажа. Зима тянулась, как
непреодолимая пропасть, день проходил мучительно медленно, потом опускалась
темнота. Песок, который никогда в жизни его не беспокоил, теперь все время повсюду
бросался ему в глаза, просачивался в трещины окон и под дверь, проникал в одежду, еду,
складки кожи, в волосы и бороду и даже... в мысли.
Он слишком много пил, и начинал пить слишком ранним утром. Он был достаточно
умен и понимал, чем это грозит.
И вследствие всего этого, когда слуга доктора вскарабкался по извилистой тропе и
по ступенькам из городка и передал просьбу от его домашних навестить их, когда
появится такая возможность, возможность появилась почти сразу же.
Винаж совершенно не представлял себе, чего они хотят. Но это была перемена,
нечто новое в мрачной, тупой каждодневной жизни. Этого оказалось достаточно. Доктор
уехал уже давно. Он планировал провести несколько дней в Сарнике, насколько помнил
Винаж. В зависимости от того, надолго ли он там задержался, он, возможно, уже в
Сарантии. Женщины у доктора красивые, вспомнил он, обе.
Он отослал слугу обратно с монеткой и велел передать, что спустится сегодня же,
немного позднее. Собственно говоря, легко согласиться исполнить просьбу, если она
исходит из дома человека, которого сам Царь Царей собирается перевести в высшую
касту и взять ко двору. Трудно даже поверить в такую честь.
А вот Винажа, сына Винажа, никуда не призвали, он не получил повышения и не
был удостоен почестей. Ничего этого не произошло. Кажется, никто не обратил никакого
внимания, пока двор находился здесь, на то, кто догадался обратиться к этим
могущественным людям и кто настоял на вызове местного лекаря к постели царя в тот
ужасный день в начале зимы - с большим риском для собственной жизни. И кто потом
помогал лекарю и убил преступного принца собственным кинжалом.
У него мелькала мысль, не наказывают ли его - хоть и несправедливо - за тот
брошенный кинжал, который остановил сына-предателя.
Возможно. Никто этого не сказал, никто даже не разговаривал с ним, но кто-нибудь
вроде округлого хитрого визиря мог сказать, что если он еще жив после подобного
поступка, то само это следует считать достаточно щедрой наградой. Он убил особу
царской крови. Кровь от крови Великого Царя. Кинжалом, обнаженным и брошенным в
присутствии царя, священного Брата солнца и лун. Да-да, он это сделал, но ему приказали
быть начеку, когда Мюраш вернулся в комнату. Он всего лишь исполнил свой долг.
Неужели ему суждено быть покинутым, забытым здесь, в пустыне, за то, что он спас
жизнь царя?
Это случается. Мир Перуна и Богини нельзя назвать тем местом, где людей ждет
справедливая награда. Существование Врага Азала означало, что так будет всегда, пока
само Время не подойдет к концу.
Винаж был солдатом. Он знал, что это правда. В армии процветают
несправедливость и продажность. А чиновники - надушенные, развратные придворные
советники, коварные и льстивые - могут преградить путь честным грубым солдатам по
собственным соображениям. Так все устроено. Но от понимания не становится легче
терпеть, если именно так все и происходит.
Его отец никогда не хотел, чтобы он стал военным. Если бы он остался купцом в
Квандире, ничего этого с ним бы не случилось.
Он находил бы песок в чашах с вином и в постели, но не обращал бы на него
внимания.
Люди меняются, решил Винаж, все так просто и так сложно. Кажется, он сам теперь
изменился. Происходят события, мелкие и крупные, или просто проходит время, и ты
просыпаешься однажды утром уже другим человеком. Возможно, было время, думал он,
когда Мюраш был доволен своим положением принца Бассании, сына великого отца.
Трудные мысли для солдата. Лучше бы стоять вместе с армией на поле боя, перед
строем противника. Но сражаться не с кем, делать нечего, а ветер все дует. И сейчас в его
чаше песок, крупинки в вине.
Они должны были по достоинству оценить его за то, что он сделал. Правда, должны
были.
Где-то после полудня он спустился с холма и направил коня к дому доктора. Две
женщины приняли его в комнате с очагом. Младшая была и правда очень хорошенькая, с
очень темными глазами. Старшая лучше владела собой. Она вела всю беседу, скромно
понизив голос. Но то, что она сказала, внезапно заставило Винажа забыть о собственных
делах.
Судьба, случай, случайность? Заступничество Перуна? Кто возьмет на себя смелость
ответить? Но простая истина заключалась в том, что солдат, сын купца из Квандира,
который в то время был комендантом гарнизона в Керакеке, оказался человеком,
склонным поверить тому, о чем рассказала ему женщина в тот зимний день. Сущность
мира далеко выходит за рамки понимания людей, это всем известно. А здесь, на юге,
рядом с народами пустыни, с их непонятными племенными обрядами, такие случаи
известны.
В какой-то момент послали за мальчиком по просьбе Винажа. Винаж задал ему
несколько вопросов, потом они отослали его обратно. Он отвечал уверенно, серьезный
мальчик. Теперь он лучше всего чувствует себя в пустой приемной и кабинете отца,
объяснила одна из женщин почти виноватым тоном. Они разрешают ему играть там. Ему
почти восемь лет, сообщили они в ответ на вопрос Винажа.
Комендант отказался от предложенного вина, но принял чашу травяного чая,
обдумывая услышанное. У кочевников существовали предания и названия на их языках
для таких людей, как этот ребенок. Винаж слышал эти истории еще в детстве. Его няня
любила их рассказывать. Он и сам видел одного сновидца, когда путешествовал по
пустыне вместе с отцом, мельком: клапан шатра опустился тогда не сразу. Крупный
мягкотелый человек среди худых людей. Голова совсем без волос. И глубокие
параллельные шрамы на обеих щеках, вспомнил он.
Поэтому Винаж не был склонен отвергать рассказ женщин с порога. Но хотя этот
рассказ его заинтересовал, он не понимал, чего именно они от него ждут, зачем ему все
это рассказали. Поэтому он спросил, и они ему ответили.
Он громко рассмеялся, в испуге и изумлении, потом замолчал, переводя взгляд с
одного застывшего женского лица на другое. Он понял, что они говорят серьезно. Они
действительно этого хотели. Он услышал какой-то звук: мальчик стоял у двери. Он всетаки
не ушел в приемную. Этот ребенок любит слушать. Винаж и сам был таким. Шаски
вошел, когда его позвали, и ждал, стоя у занавески из бусин на двери. Винаж пристально
посмотрел на него.
Потом снова перевел взгляд на старшую из матерей, ту, которая говорила, и сказал
как можно мягче, что никак не может сделать то, о чем она просит.
- Почему? - неожиданно спросила младшая, красивая женщина. - Вы же иногда
сопровождаете караваны купцов на запад.
Собственно гово
...Закладка в соц.сетях
