Жанр: Фантастика
Песнь для арбонны
...а акцент. Он явно не был чужаком на этой земле. И еще
он был наблюдателен. Доспехи Блэза лежали на спине пони, хорошо завернутые;
наверное, аримондец по форме догадался, что это такое.
Но Блэз также имел привычку пристально наблюдать за людьми, особенно в такой
ситуации, как эта, и боковым зрением увидел, как один из лучников при этом вопросе
подался вперед, словно ждал ответа.
Блэз старался выиграть время. Он не совсем понимал, что здесь происходит.
Разбойники на дорогах - одно дело, но эти люди явно обучены и также явно
контролируют эту часть дороги. Он пожалел, что не изучил более внимательно карту
перед отъездом из Бауда. Полезно было бы знать, чьи это земли. Ему следовало задать
больше вопросов на постоялом дворе вчера вечером.
Он сказал:
- Я мирно путешествую по открытой дороге. И не собираюсь вторгаться в чужие
владения. Если таковы ваши обвинения, то я с радостью уплачу справедливое
возмещение.
- Я задал вопрос, - резко произнес аримондец. - Отвечай.
Услышав этот тон, Блэз почувствовал, как у него пересохло во рту, а внутри начал
подниматься знакомый гнев. У него был меч, и его лук висел под рукой у седла, но если
люди, стоящие за аримондцем, умеют стрелять, то пытаться драться безнадежно. Блэз
подумал о том, чтобы перерезать веревку, связывающую пони с его серым, и пуститься в
бегство, но ему очень не хотелось бросать доспехи, не меньше, чем бежать от аримондца.
- Я не привык докладывать о своих делах незнакомцам с луками наготове.
Аримондец медленно улыбнулся, словно эти слова стали для него нежданным
подарком. Левой рукой он сделал небрежное, грациозное движение. Все три лучника
пустили стрелы. Через мгновение вьючный пони Блэза, со странным, стонущим звуком,
рухнул у него за спиной. Две стрелы торчали у него из шеи, а одна чуть пониже, у сердца.
Пони был мертв. А лучники уже зарядили три новые стрелы.
Чувствуя, как кровь отливает от его лица, Блэз услышал смех аримондца.
- Скажи, - лениво произнес этот человек, - не изменишь ли ты своим
привычкам, когда будешь лежать нагой и связанный, лицом в пыли, чтобы послужить
моему удовольствию, подобно мальчику, купленному на час? - Двое других людей, без
луков, без видимых указаний разошлись в противоположные стороны, отрезав Блэзу пути
к отступлению. Один из них широко ухмылялся, как заметил Блэз.
- Я задал вопрос, - мягко продолжал аримондец. Ветер утих: его голос далеко
разнесся в тишине. - Следующим умрет конь, если я не получу ответа. Кому ты едешь
служить, северянин?
Виновата была его борода, разумеется: она выдавала его, как клеймо вора или синие
одежды жреца Коранноса. Блэз медленно перевел дыхание и, изо всех сил стараясь
сдержать гнев, попытался найти убежище в тени великих - как не раз выражался Рюдель.
- Эн Бертран де Талаир нанял меня на один сезон, - произнес он.
Они убили коня.
Но Блэз уже был предупрежден тем, как напрягся один из лучников. Эту его
привычку он заметил в тот первый раз, когда был задан вопрос, и успел освободить ноги
из стремян, еще не закончив предложения. Он приземлился с противоположной стороны
от заржавшего жеребца и одним и тем же движением выхватил свой лук и толкнул
умирающего коня вниз, к себе, чтобы он заслонил его, когда Блэз упадет. Выстрелив
почти из положения лежа, он убил корана с северной стороны, повернулся и застрелил
того, кто охранял тропу с юга, раньше, чем три лучника сумели сделать следующий залп.
Потом распластался на земле.
Две стрелы снова попали в коня, а третья просвистела над его головой. Блэз
привстал на колено и дважды выстрелил, почти без паузы. Один лучник умер, с воплем,
как его конь, второй упал молча, со стрелой в горле. Третий заколебался, приоткрыв в
растерянности рот. Блэз вложил третью стрелу и хладнокровно пронзил ему грудь. Он
увидел, как яркая кровь расплылась по темно-зеленой тунике перед тем, как этот человек
упал.
Внезапно стало очень тихо.
Аримондец не шевелился. Его мощный вороной чистокровный жеребец стоял
неподвижно, как статуя, хотя его ноздри широко раздувались.
- Вот теперь ты нанес оскорбление, - произнес смуглый человек, его голос попрежнему
был бархатным и мягким. - Я вижу, ты умеешь стрелять из укрытия. Теперь
выходи, и посмотрим, владеешь ли ты мечом, как муж среди мужей. Я сойду с коня.
Блэз встал.
- Если бы я считал тебя мужем, то так и сделал бы, - ответил он. Его голос ему
самому показался до странности пустым. Слишком знакомые барабаны гремели у него в
голове, и ярость его еще не покинула. - Мне нужен твой конь. Когда я поеду на нем, то
буду думать о тебе с удовольствием. - И с этими словами он пустил шестую стрелу,
пронзившую сердце аримондца.
Тот от удара резко покачнулся назад, цепляясь за последние мгновения жизни под
сверкающим солнцем. Блэз увидел, как он выхватил кинжал, один из грозных, кривых
кинжалов его страны, и глубоко вонзил его, уже начиная падать из седла, в горло своего
вороного жеребца.
Он упал на землю, когда его конь высоко вскинулся на дыбы, крича от ярости и
страха. Он упал, но тут же снова поднялся, с громким ржанием, молотя воздух передними
копытами. Блэз вложил последнюю стрелу и выпустил ее, с огромным сожалением, чтобы
избавить это великолепное животное от боли. Жеребец упал, перекатился на бок. Его
копыта еще раз лягнули воздух и замерли.
Блэз вышел вперед, обходя своего мертвого коня. Тишина на поляне стояла
сверхъестественная, прерываемая лишь нервным ржанием коней лучников и свистом
вновь поднимающегося ветра. Он осознал, что все птицы перестали петь.
Короткое время назад он воображал, что ветер Арбонны в листве и виноградных
лозах шепчет о свежести и легкости, о дарованной милости здесь, на теплом юге. Теперь
рядом с дорогой в траве лежали шесть трупов. Невдалеке в тишине мрачно возвышалась в
конце аллеи из вязов массивная арка и смотрела вниз, на всех них, охраняя свои тайны,
свои давно вырезанные из камня мрачные фризы, рассказывающие о битвах и смерти.
Гнев Блэза начал испаряться, оставляя после себя головокружение и тошноту, всегда
появляющиеся после сражения. Сражение редко теперь, после стольких лет в боях,
выбивало его из колеи, но после него он долго еще оставался уязвимым, пытаясь
примириться с тем, на что он способен, когда его охватывает ярость битвы. Он бросил
взгляд через поросшее травой пространство на аримондца и покачал головой. Только что
его на мгновение охватило желание подойти и разрубить мертвого человека на куски,
чтобы облегчить задачу псам-падальщикам, когда они придут. Он сглотнул и отвернулся.
И увидел, что маленькая лодка с белым парусом причаливает к каменистому берегу
озера по другую сторону от дороги. Послышался скрежет днища о гальку, и Блэз увидел,
как двое мужчин помогают выйти из нее женщине. Его сердце глухо стукнуло один раз.
Эта женщина была высокой, одета в красное платье с серебряной каймой, и у нее на плече
сидела сова.
Потом он пригляделся повнимательнее и увидел, избавившись от воспоминаний и
страха, что это не верховная жрица с острова Риан в море. Эта была намного моложе, с
каштановыми волосами, и у нее явно были глаза, которые видели. И птица ее оказалась не
белой, как та, что на другом острове. Она была жрицей тем не менее, и двое мужчин с ней
и еще одна женщина тоже были жрецами Риан. Лодка - та самая, которую он заметил
лавирующей по ветру раньше. За ними, на острове, три столба дыма по-прежнему
поднимались в летнее небо.
- Тебе повезло, - сказала женщина, твердой походкой пройдя по песку и гальке и
останавливаясь перед ним на траве у дороги. Голос ее звучал мягко, но глаза, оценивая
его, оставались непроницаемыми и смотрели в упор. Ее волосы тяжелой волной
спускались вдоль спины, ничем не прикрытые и не сколотые. Блэз невозмутимо выдержал
ее взгляд, вспоминая слепоту верховной жрицы, которая тем не менее видела его
насквозь. Он посмотрел на птицу, которую эта женщина носила на плече, и ощутил
отголосок той тревоги, которую чувствовал в лесу на острове. Это было почти
несправедливо; после боя он был беззащитным.
- Полагаю, что повезло, - ответил он так спокойно, как только смог. - Я не мог
надеяться выстоять против шестерых. Кажется, бог благоволит ко мне. - Последнее было
своего рода вызовом.
Она не поддалась на уловку.
- И Риан тоже. Мы можем засвидетельствовать, что они напали первыми.
- Засвидетельствовать?
Тут она улыбнулась, и эта улыбка также вернула его к верховной жрице в ночном
лесу.
- Было бы лучше, Блэз Гораутский, если бы ты проявил больше любопытства к
положению дел в этой части мира.
Ему не понравился ее тон, и он не знал, - о чем она говорит. Его неловкость
усилилась; с женщинами в этой стране иметь дело было необычайно трудно.
- Откуда тебе известно мое имя?
Снова эта скрытная, полная превосходства улыбка, но на этот раз он ее ждал.
- Ты вообразил, что, однажды получив разрешение покинуть остров Риан живым,
ты свободен от богини? Мы тебя отметили, северянин. Благодари нас за это.
- За что? За то, что следите за мной?
- Не следим. Мы тебя ждали. Мы знали, что ты едешь сюда. А что касается вопроса
о том, почему... Выслушай теперь то, что тебе следовало уже выяснить самому. Две
недели назад правительница в Барбентайне издала эдикт, провозглашающий, что любые
случаи смерти среди коранов Талаира и Мираваля в дальнейшем приведут к тому, что
имущество виновной стороны отойдет к короне. Трубадуры и священнослужители
разносят этот указ, и все сеньоры Арбонны названы поименно и официально обязаны
выполнять этот эдикт, с применением силы, если понадобится. Сегодня ты мог стоить эну
Бертрану части его земель, если бы нас здесь не оказалось, чтобы дать показания в твою
защиту.
Блэз нахмурился, отчасти от облегчения, отчасти потому, что ему действительно
следовало постараться узнать об этом раньше.
- Прости меня, если не выражаю огорчения, - сказал он. - Должен признать, что
не стал бы оценивать его виноградники выше собственной жизни, сколько бы он ни
намеревался платить мне в качестве жалованья.
Жрица громко рассмеялась. Она была моложе, чем можно было подумать на первый
взгляд.
- Наше прощение тебя вряд ли должно волновать... в этом вопросе по крайней
мере. Но Бертран де Талаир дело другое. Он мог по справедливости надеяться, что
опытный коран не станет провоцировать нападения еще по дороге в его замок. Ведь
существует и восточная дорога вокруг озера, если ты ее не заметил, та, которая не
проходит мимо виноградников Мираваля.
Ситуация прояснилась с опозданием, вынужден был признать Блэз. И в самом деле,
если бы он знал, что эти земли принадлежат Уртэ де Миравалю - или дал себе труд
узнать, - то, несомненно, поехал бы другой дорогой. Не секрет даже для Блэза после
короткого пребывания в Арбонне, что по каким-то причинам, уходящим корнями глубоко
в прошлое, нынешние сеньоры Мираваля и Талаира не питают любви друг к другу.
Блэз пожал плечами, чтобы скрыть неловкость.
- Я ехал весь день, этот путь казался более простым. И я думал, что графиня
Арбоннская гарантирует безопасность на дорогах ее страны.
- Барбентайн находится далеко отсюда, а местная ненависть обычно перевешивает
общие законы. Мудрый путешественник должен знать, где находится, особенно если едет
один.
И это тоже правда, пусть даже высказанная с таким высокомерием столь юной
женщиной. Он постарался не обращать внимания на высокомерие. Священнослужители
всех рангов, по-видимому, обладают этим качеством. Но ему очень скоро придется
попробовать разобраться, почему ему так не хочется обращать внимания на сплетни, и
даже на географию и земельные границы здесь, в Арбонне.
Блэз увидел, как за спиной жрицы на берег вытаскивают еще три лодки. Мужчины и
женщины в одеждах Риан высадились и двинулись по траве к убитым. Они начали
поднимать тела и переносить их в лодки.
Блэз оглянулся через плечо туда, где лежал аримондец рядом со своим зарезанным
конем. Потом снова повернулся к жрице.
- Скажи, Риан с радостью принимает таких, как он?
Она не улыбнулась.
- Она его ждет, - спокойно ответила жрица, - как ждет всех нас. Гостеприимство
и милосердие совершенно разные вещи. - Ее темные глаза удерживали взгляд Блэза,
пока он не отвел глаза и не посмотрел вдаль. Он смотрел за ее спину, мимо острова на
озере, туда, где виднелся замок на северном берегу.
Она оглянулась и проследила за его взглядом.
- Мы отвезем тебя, если хочешь, - предложила она, удивив его. - Если ты не
пожелаешь взять себе одного из их коней.
Блэз покачал головой.
- Единственный, которого стоило бы взять, был убит всадником. - Внезапно его
охватило грустное веселье. - Я буду благодарен за переправу. Пристойно ли мне
прибыть в замок Талаир на судне богини?
- Больше, чем ты думаешь, - ответила она, не реагируя на его тон.
Женщина махнула рукой, и два жреца подошли и сняли доспехи Блэза и его пожитки
с мертвого пони. Сам Блэз взял седло своего коня и вслед за высокой стройной жрицей
зашагал по траве и камням к лодке.
Они погрузили его снаряжение, а затем суденышко столкнули с берега, ветер с
запада надул его единственный парус, и оно заскользило по водам озера Дьерн,
освещенное сзади низко висящим солнцем.
Когда они приблизились к замку, Блэз наметанным одобрительным взглядом
отметил, как он хорошо защищен, расположенный на утесе над озером и с трех сторон
омываемый водой замок с севера прикрывал глубокий ров, прорытый в скалах. Группа
мужчин уже спустилась к пирсу и ждала их. Там стояла еще одна лодка, с двумя жрецами
и жрицей; значит, новости их опередили. Когда они подплыли ближе, Блэз узнал Валери,
кузена Бертрана, а затем, к его удивлению, сам Бертран вышел вперед и ловко поймал
веревку, брошенную жрецом с носа.
Герцог Талаирский присел, чтобы привязать их судно к железному кольцу в
деревянном причале, затем выпрямился, бесстрастно глядя на Блэза. В его взгляде не было
и намека на сверхъестественную ночную близость во время их последней беседы.
"Двадцать три года", - вдруг вспомнил Блэз. Последнее, что он услышал от этого
человека в темноте. Он говорил о женщине, жившей очень давно. "Я не думал, что
проживу так долго".
- Добро пожаловать в Талаир, - произнес Бертран. Шрам на его щеке был ясно
различим при ярком свете. Он был одет почти так же, как тогда, когда приехал в Бауд.
Непокрытые волосы герцога растрепал ветер. Бертран слабо улыбался, кривя губы. - Как
ты себя чувствуешь, нажив врага еще до того, как успел явиться на службу?
- У меня своя доля врагов, - мягко ответил Блэз. Теперь ему стало спокойнее;
плавание через озеро и воспоминание о темной лестнице в Бауде унесли последние
остатки настроения, возникшего после схватки. - Одним больше, одним меньше, не
играет большой роли. Бог возьмет меня к себе, когда будет готов. - Последние слова он
произнес немного громче, чтобы услышал кое-кто еще. - Ты и правда думаешь, что
герцог Миравальский даст себе труд возненавидеть меня за то, что я защищал свою жизнь,
когда на меня напали?
- Уртэ? Этот может, - рассудительным тоном ответил Бертран. - Хотя я,
собственно говоря, не его имел в виду. - Какое-то мгновение казалось, что он собирается
объяснить, но вместо этого он повернулся и зашагал к замку. - Пойдем, - бросил он
через плечо, - в замке нас ждет еда и выпивка, а потом поможем тебе выбрать коня на
конюшне.
Широкоплечий седеющий Валери вышел вперед и протянул руку. Блэз на мгновение
заколебался, затем ухватился за нее, подтянулся и залез на пристань. Его снаряжение уже
подняли наверх три других человека. Блэз снова повернулся к лодке. Веревку отвязали,
маленькое суденышко заскользило по воде прочь. Молодая жрица стояла спиной к нему,
но затем, словно почувствовав его взгляд, обернулась.
Она ничего не сказала, и Блэз тоже, и расстояние между лодкой и берегом медленно
увеличивалось. Ее волосы блестели в теплом свете заходящего солнца. Сова у нее на
плече смотрела вдаль, на запад. "Больше, чем ты думаешь", - сказала она на том
западном берегу, отвечая с многозначительной серьезностью на его попытку
иронизировать. Он не понял, что жрица имела в виду, он совсем этого не понял, и в нем
снова вспыхнула искра гнева. Он хотел попрощаться и поблагодарить ее, но вместо этого
еще секунду смотрел ей вслед, а потом равнодушно отвернулся.
Валери его ждал. Кузен Бертрана криво усмехался.
- Шесть человек? - спросил он. - По справедливости надо сказать, твое
появление не было тихим.
- Пять и этот педик из Аримонды, - ответил Блэз. Его гнев уже почти пропал; он
ничего не чувствовал, кроме усталости. - Я ехал достаточно тихо и по дороге. Они убили
моего коня.
- Этот аримондец, - пробормотал Валери, глядя вслед удаляющейся лодке. -
Напомни мне, чтобы я потом рассказал тебе о нем.
- К чему трудиться? - ответил Блэз. - Он мертв.
Валери странно смотрел на него несколько мгновений, потом пожал плечами.
Повернулся и зашагал вперед, Блэз пошел рядом. Двое мужчин миновали причал, потом
поднялись по узкой, все более круто уходящей вверх тропинке к замку Талаир. Подошли к
тяжелой двери, которая была открыта, и вошли внутрь, где звучала музыка.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЛЕТНЕЕ СОЛНЦЕСТОЯНИЕ
Глава 4
Быстро шагая по полным народа улицам, весело отвечая на оклики знакомых и
совершенно чужих людей, Лиссет снова и снова убеждалась в том, что дни летнего
солнцестояния и карнавала в Тавернеле были ее любимым временем года. Краски, толпы
и свет, сознание того, что путешествия прошлого сезона закончились, а следующие еще не
начинались, поворотная ось года. Летнее солнцестояние - это время между временами,
пространство в годовом круге, когда все может случиться, даже самое невероятное. После
наступления темноты, подумала она, несомненно, так и будет, в самых различных
смыслах.
Мужчина в маске, в зеленых и ярко-желтых одеждах, выскочил перед ней с
расставленными руками; с притворным рычанием, не вязавшимся с птичьим костюмом,
он потребовал поцелуя. Прохожие смеялись. Лиссет сделала пируэт и выскользнула из его
объятий.
- Целовать певицу до захода солнца - плохая примета! - крикнула она через
плечо. Она придумала этот ответ два года назад; кажется, он действовал. А к заходу
солнца она обычно уже была в компании друзей и, таким образом, защищена от любого,
кто мог явиться и потребовать обещанный поцелуй.
Не то чтобы это было серьезной проблемой. Не здесь и не для нее: слишком много
людей знало, кто она такая, и даже среди самых необузданных студентов, жонглеров и
трубадуров у нее в Тавернеле был высокий статус, и он еще возрастал во время карнавала.
Это был разгульный сезон, но со своей иерархией и правилами тем не менее.
Когда она пересекла Храмовую площадь, где серебряные купола главного
святилища Риан высились напротив квадратных золотистых башен Коранноса, южный
бриз донес до нее почти забытый привкус соли. Лиссет улыбнулась, она рада была снова
вернуться к морю после долгого зимнего и весеннего путешествия по внутренним землям
и горам. Когда она подошла к дальней стороне площади, ее вдруг обдало запахом
готовящейся еды, и она вспомнила, что не ела с полудня. Легко забыть поесть, торопясь в
город, зная, как много друзей, которых не видела весь год, придет туда в тот же день или
на следующий. Но запахи напомнили ей, что она страшно проголодалась. Лиссет нырнула
в лавку и через минуту вышла оттуда, жуя ножку жареного цыпленка и стараясь не
закапать жиром новую тунику.
Тунику она подарила себе сама после очень успешной весны в восточных горах.
Сначала две недели в храме самой богини, потом в просторном замке Равенк, где Гауфрой
де Равенк был очень добр с ней и с Алайном Руссетским, трубадуром, с которым Лиссет
путешествовала в этом сезоне. Даже по ночам она спала там спокойно в своей
собственной комнате с чудесной, мягкой постелью, так как эн Гауфрой явно предпочитал
чары Алайна ее собственным. Лиссет была этому рада; умные стихи Алайна, ее пение и
то, что происходило по ночам в спальне сеньора, сделало Гауфроя необычайно щедрым,
когда настало время уходить.
Когда она ненадолго рассталась с Алайном в городке Руссет несколько дней спустя
- он собирался навестить семью, перед тем как появиться в Тавернеле, а она
договорилась выступить в святилище Коранноса неподалеку от Гавелы, - он наговорил
ей комплиментов за ее работу и пригласил присоединиться к нему через год для такого же
путешествия. С ним было легко работать, и Лиссет находила его песни искусно
написанными, пусть даже в них отсутствовало вдохновение; и она без колебаний
согласилась. Некоторые другие трубадуры могли предложить более богатый, более
трудный материал для жонглера - Журдайн, Аурелиан, разумеется, Реми Оррецкий, но в
пользу Алайна говорила его спокойная доброжелательность, и немалым достоинством
было его искусство ночного общения со жрецами в храмах и владельцами некоторых
замков. Лиссет считала, что он оказал ей честь своим предложением; это был ее первый
повторный контракт после трех лет на дорогах, и жонглеры Арбонны сражались и
интриговали ради подобных предложений от известных трубадуров. Они с Алайном
должны были заключить соглашение в цехе гильдии до окончания карнавала. Множество
контрактов должно быть заключено и подписано на этой неделе; это было одной из
причин, почему практически все музыканты старались обязательно прибыть сюда.
Конечно, были и другие причины. Карнавал посвящался Риан, как и все обряды
летнего солнцестояния, а богиня была покровительницей и защитницей всей музыки в
Арбонне, а значит, и всех бродячих артистов, которые путешествовали взад и вперед по
пыльным дорогам, распевая песни и сочиняя их во славу любви. В Тавернель съезжались
в середине лета как для того, чтобы почтить Риан, так и ради всего прочего.
Учитывая все это, следовало признать, что карнавал был также самым
сумасшедшим, лишенным запретов, самым радостным временем года для всех, кто не
погружен в траур, не инвалид или не мертвец.
Лиссет прикончила цыплячью ножку, остановилась, чтобы вытереть руки, с
показным изяществом, о фартук толстого, улыбающегося торговца фруктами, и купила у
него апельсин. Она быстро потерла плод о промежность торговца "на счастье", вызвав
взрыв грубого хохота в толпе и исторгнув стон притворной страсти у толстяка. Сама
рассмеялась, радуясь тому, что жива и молода, и что она певица Арбонны, и что сейчас
лето. Потом Лиссет двинулась дальше к гавани, свернула направо на первом перекрестке
и увидела знакомую, любимую вывеску "Льенсенна", раскачивающуюся над улицей.
Как всегда, у нее возникло чувство, что она вернулась домой. Конечно, настоящим
домом был Везет, на побережье, дальше к востоку, за которым взбирались на склоны
оливковые рощи, но эта таверна, раньше носившая название "Таверна в Тавернеле", для
которой Ансельм Каувасский написал свою песнь много лет назад, была чем-то вроде
второго дома для всех музыкантов Арбонны. Маротт, владелец таверны, в свое время был
приемным отцом и доверенным лицом для половины молодых жонглеров и поэтов, в том
числе и для самой Лиссет, когда она впервые попрощалась с родителями и домом и
пустилась в путь вместе с дядей-трубадуром, веря, что ее голос и музыка прокормят ее, а
врожденное остроумие сохранит ей жизнь. Это было менее четырех лет назад. А казалось,
что прошло гораздо больше. Усмехаясь, она небрежным жестом приподняла свою шляпу с
пером, приветствуя фигуру игрока на лютне, нарисованную на вывеске. Говорили, что это
изображение самого Фолькета де Барбентайна, первого графа-трубадура. Лиссет кивнула
в ответ на подмигивание одного из полудюжины мужчин, играющих на пичкойнах у
входа, и шагнула внутрь.
И в то же мгновение осознала свою ошибку.
Осознала еще до того, как ей в уши ударил восторженный, пронзительный,
торжествующий вопль Реми, перекрывший шум в зале; еще до того, как Аурелиан,
стоящий рядом с Реми, пропел "Девять!" голосом тяжелым, как рок; еще до того, как
увидела распаленную, ликующую толпу музыкантов, которые держали вниз головой над
ненавистной лоханью с водой усатого, яростно ругающегося аримондца, с которого
струилась вода, и готовились окунуть его еще раз. Еще до того, как стайка музыкантов с
улицы быстро втиснулась вслед за ней в таверну, с радостным хохотом.
Святая Риан, она ведь знала об этой традиции! О чем же она думала? Лиссет даже
кивнула, как глупая тыква, тем, кто толпился у дверей на улице в ожидании девятого
посетителя, положенного по ритуалу, чтобы потом уже без опаски войти следом.
Приветливая простушка-Лиссет весело кивнула им и отправилась к купели, жертвами
которой становятся одни лишь невежды.
И теперь Реми, выглядевший до обидного великолепно, с колечками светлых
влажных от пота волос на лбу с радостно сверкающими глазами, быстро приближался к
ней, а за ним следовали Аурелиан, Журдайн, Думарс и даже - о, вероломство! -
смеющийся Алайн, ее недавний партнер, вместе с полудюжиной других, включая Элиссу
Каувасскую, которая просто наслаждалась этим неожиданным поворотом событий, как и
следовало ожидать. Лиссет заметила насмешливую улыбку Элиссы и еще раз яростно
выругала себя за глупость. Она лихорадочно оглянулась в поисках союзника, заметила за
стойкой бара Маротта и воззвала к нему о помощи во всю мощь своего высоко ценимого
голоса.
Улыбаясь до ушей, ее приемный отец покачал головой. Никакой помощи. Только не
в Тавернеле, в день летнего солнцестояния. Лиссет быстро повернулась снова к Реми,
улыбаясь своей самой обаятельной улыбкой.
- Привет, дорогой мой, - ласково начала она. - Как ты провел эту...
Больше ей ничего сказать не удалось. Двигаясь, как всегда, грациозно, Реми
Оррецкий, ее бывший любовник - бывший любовник каждой женщины, как кто-то
однажды выразился, но без обиды, - аккуратно нырнул под ее инстинктивно поднятую
руку, уперся плечом ей в грудь и поднял в воздух прежде, чем Лиссет сумела попытаться
сформулировать хоть какую-нибудь правдоподобную причину, по которой ее следует
избавить от ныряния в воду. Десяток рук, как спереди, так и сзади, поспешили помочь ему
пронести ее по воздуху, словно некую жертву
...Закладка в соц.сетях
