Жанр: Фантастика
По ту сторону безмолвия
...о же, что
выровнять самолет
и сесть на авианосец. Пока не добьешься во всем совершенства, садиться не
станешь. Но корабль-то в
море, и его качает туда и сюда! Сколько можно колебаться, примериваться и ждать
идеального момента
для посадки? Надо делать, что можешь, а дальше полагаться на Бога и Провидение.
- Я считаю, если уж что-то начал, то надо продолжать.
- Может, Норе казалось, что ты еще не начал?
- Вздор! Есть верность и доверие. Всем известно, что это такое.
Мэри положила мне руку на голову и медленно провела по горячей щеке.
- Согласна, милый. Я каждый день кисну из-за этого на работе. Видишь, как
люди только
поджидают удобного момента, чтобы захапать как можно больше, а стоит им
попасться на горячем,
начинают хныкать, как шестилетки: "Это не я! Я ничего не делал! Уа-уа!" Потомуто
мне и нравится
Фрэнк: он тупой, но добрый и ему можно доверять. На него ни одна женщина, кроме
меня, не взглянет.
Мои отношения с Норой все ухудшались, и под конец мы стали похожи на двух
собак,
облаивающих друг друга из-за металлической сетки. Надеяться было не на что.
Последний раз, когда
мы с Норой спали вместе, нам было так хорошо - ничего подобного мы не испытывали
уже многие
месяцы. Мы с ней с грустью говорили об этом, пока не зазвонил ее телефон. Нора
схватила трубку, до
того как включился автоответчик. Послушала, сказана: "Я перезвоню", потом
усмехнулась, услышав
ответ. Я оделся и ушел. Месяц спустя я получил открытку из Музея Робин Гуда в
Ноттингеме, Англия.
На обороте оказалась выведенная безупречным почерком Норы цитата: "Она могла бы
стать
добродетельной... если бы кто-нибудь постоянно держал ее под прицелом".
Я не успел пригласить Лили Аарон на соревнования по борьбе: она опередила
меня, пригласив на
день рождения Линкольна - ему исполнялось десять, - который отмечался в мамином
ресторане.
Когда я спросил, какой подарок его порадует, Лили ответила:
- Чудовище. Подарите Линкольну любого монстра, и он будет вне себя от
счастья.
Линкольна мне хотелось осчастливить как никого другого, поэтому я
отправился на поиски самого
расчудовищного монстра в Лос-Анджелесе. Начал я с походов по магазинам игрушек,
но нашел там
лишь тупых или отвратных страшилищ - ни одно из них не могло привести
десятилетнего мальчишку
в подлинный восторг или изумление. Один знакомый подсказал мне местечко в
центре, где продавались
исключительно японские роботы и монстры. Я поехал туда и сразу испытал искушение
купить
шестифутового надувного Годзиллу, но это было рискованно: что, если у именинника
уже есть
шестифутовый надувной Годзилла? Я представил себе сцену в ресторане:
разворачивая подарки,
мальчик либо притворится, что он рад, либо... либо скажет мне, что у него уже
такой есть, как обычно и
поступают дети в таких случаях. Катастрофа! Покупка стратегического значения,
важный момент в
установлении взаимопонимания между мной и его матерью. Необходимо все сделать
правильно.
В зоомагазине я в восторге разглядывал огромную неподвижную игуану, но надо
было учитывать,
что у Ааронов уже есть огромный пес, и что, если они не поладят? Я со вздохом
отошел от монстра и
решил искать чудовище, которое не дышит и не ест. Вечер я убил на набросок
величайшего в мире
людоеда, с ног до головы покрытого загустевшей кровью. Но дети любят рисовать
сами. И потом, что,
если мое представление об ужасном на вкус мальчика окажется вялым и скучным? Еще
одно
потенциальное бедствие.
У меня появился хороший повод позвонить Лили. Немного преувеличив, чтобы
мои поиски
выглядели одновременно усердными и бестолковыми, я быстро ее рассмешил. Хотя
разговаривала Лили
среднего тембра голосом, смех ее был высоким и звонким.
- Не сходите с ума! Просто купите ему маску или какого-нибудь космического
пришельца, и он
будет счастлив.
- Я не хочу, чтобы он был счастлив. Хочу, чтобы он был ошеломлен.
- Люблю людей с большими планами. На днях вы произвели в ресторане
сенсацию. Некоторые
мои знакомые были просто в ужасе от "Массы и власти". Но, по-моему, вам там
понравилось. Так или
иначе, вы там понравились. Даже Гасу. На другой день я застукала его за
разглядыванием "Скрепки", а
он не из тех, кто увлекается комиксами. Удачи вам с монстром. Даже не знаю, кому
больше не терпится
его увидеть, Линкольну или мне.
Берегись Максовских Ид(ей). Когда я рисовал, меня осенила мысль гениальная,
но вместе с тем
очень рискованная и чреватая неприятностями. Так что я решил пожертвовать
сюрпризом ради
уверенности в успехе и снова позвонил Лили, чтобы посоветоваться. Лили эта идея
понравилась не
меньше, чем мне, и она сказала, мол, если мне удастся такое провернуть, сын
будет в экстазе.
Полный вперед!
Я позвонил в зоомагазин, где продавалась игуана, и мне, после некоторых
разъяснений,
посоветовали позвонить одному парню, который специализировался на дрессировке
всяких тварей для
кино. Дрессировщик выслушал меня, после чего заломил такую возмутительную цену,
что я нате же
деньги мог шутя приобрести небольшой цирк.
- Ты слишком долго жил со змеями, приятель. Они тебя случайно в башку
никогда не кусали?
Он все еще ругался, когда я повесил трубку. Я обзвонил другие зоомагазины и
добыл еще
несколько телефонов и имен. В итоге всплыло имя Вилли Снейкспира, и я, наконец,
нашел то, что
искал.
В Калифорнии полно людей с тараканами в голове. Не знаю, что тому виной -
климат или то, что
это крайний запад, дальше свое безумие тащить некуда, разве что свалиться в
океан, - но в нашем
штате встречаются самые редкостные разновидности чокнутых. По рассказам, Вилли
Снейкспир жил с
двумя боаконстрикторами по имени Лаверна и Серли и подолгу с ними разговаривал,
только и всего.
Мне сказали, что его можно каждый день встретить на бульваре Голливуд поблизости
от магазина
дамского белья Фредерика. Где или на что он жил, я так и не выяснил за те два
дня, что с ним общался.
Я просто поехал на указанную улицу, припарковался и отправился на поиски
бородача с ниспадающими
с плеч змеями. Времени это заняло немного. Вилли стоял возле уличного газетного
киоска,
рассматривая компьютерный журнал. С ним была всего одна змея, но голова ее
свешивалась так, словно
она читала через плечо хозяина.
- Вы - Вилли?
- Я Вилли. Если хотите сфотографировать, с вас два доллара.
- Что, если я хочу нанять вас и ваших змей на вечер? Во сколько мне это
обойдется?
- Смотря для чего. Сразу скажу, что сексуальными штуками не занимаюсь. И
змеям не даю.
Потому что змеи понимают.
- Что понимают?
- Вот что я скажу. Свиньи понимают. Кошки - нет. Некоторые собаки понимают.
Но змеи
понимают больше всех.
Секунду я размышлял, не имеет ли он в виду какую-то скрытую библейскую
аллюзию, но Вилли
так лукаво на меня посмотрел, что у меня создалось впечатление, будто змеи, на
его взгляд,
"понимают" что-то бесконечно большее. Я почел за лучшее не допытываться, что же
такое "понимают"
он и его гибкие подружки.
- Нет. Я хочу, чтобы вы с ними повеселили одного мальчика на дне рождения.
До чего же жаль, что мы легко забываем самые важные впечатления детства.
Даже если
впоследствии они в точности повторяются в нашей жизни, мы все равно не
испытываем того, что
ощущали детьми. Вот, например, дни рождения. Само собой, взрослые надевают
бумажные колпаки,
вопят "Сюрприз!" и дурачатся вовсю. Но на самом-то деле только притворяются
детьми. На настоящем
детском празднике радость неотделима от жадности, злости и ликования. Ты выиграл
в "стулья с
музыкой", получил кусок торта меньше, чем твои приятели, или дурацкий подарок от
самого главного
гостя - и для тебя это буря восторга или катастрофа, сотрясающая твою маленькую
планету. Став
взрослыми, мы забываем, что в детстве все эти мелочи мы воспринимали как события
вселенской
важности. Для ребенка это не умилительные пустячки, а самая суть той
необыкновенной поры.
Снаружи "Массу и власть" декорировали под гигантский именинный пирог.
Неудивительно, что
Линкольн хотел отпраздновать свой день рождения именно здесь! У входа стоял Ки в
костюме жуткого
человека-амфибии из "Чудовища Черной лагуны". Я вздрогнул.
- А что, надо было явиться в маскарадных костюмах?
- В маскарадных костюмах? Нет. Это только я так нарядился. Я монстр с
автостоянки. Мне
нравится.
- А кто это так постарался? - Я показал на здание ресторана.
- Мы все. Вчера собрались и сделали. Подумать только, такие разные люди,
которым и ужитьсято
друг с другом трудно, глубокой ночью совместными усилиями превращают ресторан
в именинный
пирог - давненько я не слышал ничего более приятного.
- Повезло Линкольну.
- Мы одна семья. Он наш сын. Подъехала машина; не успела она остановиться,
как из нее почти
на ходу выскочили двое детей и побежали ко входу в ресторан. Я смотрел им вслед
и заметил водителя,
только когда тот поравнялся со мной. Им оказалась Кэти Джером, ведущая
теленовостей.
- Мне все уши прожужжали о сегодняшнем празднике. Мы не могли даже в отпуск
уехать -
дети, во что бы то ни стало, хотели на нем побывать.
Мы с ней представились друг другу и вместе вошли внутрь. Забавно было
слышать, как Кэти,
известная своей невозмутимостью и благовоспитанностью, ахнула "Бли-и-и-и-ин!",
увидев, во что
превратился зал. С потолка свисали огромные полотнища паутины и молнии из
алюминиевой фольги;
на стенах красовались, видимо нарисованные, сцены из фильмов ужасов. На плечи
борзой, Кобба, ктото
накинул плащ Супермена. Сестрицы Бэнд нарядились Франкенштейном и Дракулой -
самыми
сексуальными монстрами в современной истории. Все было великолепно и чересчур
ярко. Но я понял,
что такую безумную мешанину устроили нарочно - как Комнату Страха в парке
развлечений, чтобы
малыши могли зайти туда и не испугаться. Все было "слишком", и потому казалось
уже не кошмарным,
а забавным и неопасным. Вокруг носились ребятишки, поедая шоколадных нетопырей и
марципановых
крыс. На стойке бара, привлекая общее внимание, возвышался настоящий именинный
торт -
монументальный Дом с Привидениями. В углу главного зала устроили игры; там
верховодил Гас
Дювин, одетый Человеком-Волком. Ибрагим в высоком поварском колпаке и белом
костюме разносил
еду и напитки; его лицо покрывала жутковатая серебряная краска, как у Кровавика
из "Полуночи".
Больше всего мне понравилось то, что многочисленные взрослые веселились не
меньше детей. Шум и
смех были заразительны. Родители отплясывали с детьми рок-н-ролл, почтенные отцы
семейств
наперегонки ползали по полу на четвереньках с малышами на закорках (проигравшие
должны были
брызнуть папе в лицо минералкой из бутылки). Под охи и ахи собравшихся внесли
пиццу размером с
автомобиль, на которую мигом набросились и стар и мал. Пицца оказалась
вегетарианской, и, когда из
дверей кухни показался повар Мабдин, его наградили громкими аплодисментами.
- Что скажете?
- О, привет, Лили! По-моему, потрясающий праздник. Народ наслаждается
вовсю.
- Да, мне тоже так кажется. Где же ваши змеи?
- На подходе. Им нужно небольшое вступление. А почему вы не в маскарадном
костюме?
- Линкольн попросил. Боялся, что я заткну его за пояс. Не беда,
переодевания мне не слишком-то
удаются. Идем посмотрим.
Появиться в обществе вместе с Лили было большой честью. Лили здесь знали и
смотрели на меня
вопросительно, гадая, кто я таков, что удостоился такой спутницы. С гостями она
держалась сердечно,
но сдержанно. Все были рады ее видеть; им явно хотелось, чтобы Лили постояла и
поболтала с ними.
Однако она вела себя как искушенный дипломат - несколько слов каждому, искренне
звучащий и,
может быть, действительно искренний смех и - дальше, к следующему гостю:
"Привет! Смогли к нам
выбраться? Замечательно!"
Линкольн то и дело подбегал к нам с неистощимыми вопросами. Он нарядился
чародеем -
красный бархатный плащ и тюрбан, золотые кольца и браслеты, плетеные кожаные
сандалии с
загнутыми носами, похожие на маленькие гондолы. Мать сегодня немедленно бросала
все дела и
покорно выслушивала все то, что он говорит. Обычно Лили вела себя иначе. Она
полагала, что сын
должен привыкнуть хорошо себя вести, избавиться от толики детского эгоизма и
научиться ждать.
Наконец, Линкольн попросил ее наклониться и что-то шепнул на ухо. Лили выслушала
и повернулась
ко мне:
- Он спрашивает, принесли ли вы ему какой-нибудь подарок.
- Ма! Зачем ты сказала!!!
- Все в порядке. Конечно, у меня есть подарок! Только его привезут чуть
позже. Это
специальный заказ, и мне сказали, что придется немного подождать.
Линкольна это удовлетворило, и он убежал с какой-то девочкой, на футболке
которой красовалась
вылезающая из живота голова, а-ля Чужой.
- Что вы собираетесь делать со змеями?
- Потерпите, скоро увидите. Все рассчитано по минутам.
Берегись Ид(ей)...
Предполагаюсь, что произойдет следующее. Хотя в полном наряде для рестлинга
Гвоздила Фрэнк
Корниш выглядит огромней и злее, чем кошмар безумца, он очень любит детей.
Никогда, ни за что на
свете он не стал бы их пугать. Но, как сказала его жена, Фрэнк глуп. Я уверен,
что он всего лишь хотел,
чтобы ребята на празднике получили удовольствие сполна. Мы планировали, что
Гвоздила откроет
двери "Массы и власти" и войдет, небрежно держа в каждой руке по подружке Вилли
Снейкспира. Два
дня назад Вилли покормил змей, и во время праздника они будут пребывать в сытом
оцепенении. Вот и
все. В зал, потрясая настоящими живыми змеями, входит знаменитый борец-рестлер и
приятным
дружелюбным голосом восклицает: "Где тут новорожденный?" Найдя Линкольна, он
вручает мальчику
коматозных змей и говорит: "Эти ребятки хотели попасть на твой праздник". Дети
получают
возможность погладить змей и полюбоваться Гвоздилой. Все задумывалось как милый
дивертисмент.
Драматизма - в самый раз на несколько минут изумления и радости. А когда дым
рассеется, я получу
заслуженное признание, и Линкольн посмотрит на меня другими - любящими -
глазами.
Росту в Фрэнке шесть футов и шесть дюймов, весит он под триста фунтов.
Бритая голова
смахивает на наковальню. Мэри уверяет, что он носит обувь пятнадцатого размера.
Я попросил Фрэнка
надеть костюм борца, решив, что так выйдет красочнее и внушительнее.
Когда спустя полчаса двери распахнулись и раздался оглушительный,
сотрясающий землю рев, от
которого мгновенно смолкли все остальные звуки, в голове у меня пронеслось:
"Боже, да получилось
даже лучше, чем я ожидал!" Но я-то знал, что происходит. И я взрослый человек.
Возвышаясь
огромным силуэтом в дверях на фоне пламенеющего калифорнийского неба, вытянув
руки со
свисающими змеями, Фрэнк не слишком походил на человека, да и вообще на
человеческое существо.
Скорее он смахивал на бритого юпитерианского медведя. Очень свирепого медведя.
Когда он
прорычал: "Где тут новорожденный?!" и потряс несчастными рептилиями, которые
зазмеились, как
черные молнии, у народа поехала крыша.
Если мне не изменяет память, первой завопила женщина, а не ребенок -
классический вопль из
фильма ужасов:
- А-а-а-а-а-а-ааа!
Кто-то заорал:
- Змеи!
Кто-то завизжал:
- Он загораживает вход!
Кто-то заверещал:
- Мама!
Кто-то завопил:
- Нет, постойте! Погодите, он только...
Это кричал я, но к тому времени остановить уже ничего было нельзя.
Поняв, что натворил, Фрэнк съежился в дверях, но с такими габаритами
особенно не съежишься.
Он хотел было сказать что-то, как через комнату пролетел стул и ударил его в
грудь. Единственным
результатом стало то, что Фрэнк выронил змей. После чего поднялся новый визг:
- Они на полу!
- Берегись!
- Брысь!
- Зме-е-е-е-е-еи-и-и!
Я не знал, к кому бросаться - к змеям или к Фрэнку. Выбрал Фрэнка. Общий
гам на секунду
перекрыл вопль Вилли Снейкспира:
- Отстаньте от них! Они не кусаются!
На миг я увидел Лили: она на четвереньках гонялась за змеями. Благодарение
Богу, лицо ее сияло
смехом. Среди всего этого содома она смеялась!
Но больше никто не смеялся. Все были в панике. Празднование дня рождения и
так многих завело,
но при внезапном, подобно выстрелу, появлении натурального ревущего великана с
извивающимися
змеями они выжали педаль газа до упора, далеко превысив свою обычную скорость.
Что же я, обвиняемый, мог сделать? Прежде всего, пробиться сквозь толпу к
юпитерианскому
медведю и вышвырнуть его к чертовой матери за дверь.
Мне оставалось до него десяток футов, я уже протягивал к нему руки,
собираясь его перехватить,
как вдруг на меня обрушилась боль. Острая, невыносимая, она взорвалась в
середине спины. Я
пошатнулся и упал на колени. Боль ушла и тут же вернулась с удвоенной силой. Я
пытался обхватить
себя руками, чтобы спастись от мучительной боли внутри, но как бы не так. Какаято
часть меня
пыталась убить все остальные части.
Я не потерял сознания, хотя весь мой мир затопила черная всесокрушающая
боль. Ни праздника,
ни змей - вообще ничего. Только мука, я не мог дышать и не сомневался, что
умираю. Дайте мне
умереть, и боль прекратится. Дайте умереть, потому что ничто, ничто не может
быть хуже этого.
Но умереть мне не посчастливилось.
- Что это?
- Рисовое зернышко, мистер Фишер. Ваш камень был вдвое меньше.
- Как может такая крохотная штука причинить такую боль?
Казалось, врач мной доволен, словно преподаватель - студентом, который
задал на занятии
правильный вопрос.
- Протоки, по которым он проходит во время колики, очень малы. Камни в
почках причиняют
человеку нестерпимые страдания. Не меньшие, чем испытывают женщины при родах.
- Женщины вынашивают детей, а мы - рисовые зернышки. И вы сказали, у меня
может
случиться еще один приступ?
- Они действительно часто повторяются. Но вы можете бороться с ними - пить
воду и как
следует промывать организм.
Доктор оказался занудой, и его занудство усугублялось привычкой непрерывно
повторять одно и
то же непререкаемым тоном, который мог бы понравиться только его родной матери
или другому
врачу. На прощание он театральным жестом водрузил злосчастное рисовое зернышко
на мой
прикроватный столик и удалился. Рисинка лежала рядом с альбомом по искусству,
раскрытом на
плакате с надписью:
НИ В ЧЕМ НЕ ПРИЗНАВАЙСЯ ВИНИ ВСЕХ ЗЛОБСТВУЙ
Я продержал его на этой странице два дня и, вероятно, оставил бы до самой
выписки из больницы,
хотя почти все посетители уверяли, что я не виноват в погроме со змеями. Гас
заявил, что идея была
говенная, но результат "не совсем" моя вина. Мэри поровну поделила вину между
мужем, собой и
мной:
- Надо было мне пойти туда самой. Я же знала, что за Фрэнком нужно
приглядеть, но поступила
как эгоистка. Каюсь, хотела дочитать книжку.
Но самое главное - что думали Лили и Линкольн, а они высказали единодушное
одобрение.
- Там была одна девчонка, которую я терпеть не могу, - Брук. Ее пришлось
пригласить, потому
что я ходил на ее дурацкий день рождения. Но знаете, что самое здоровское?
Оказывается, она
описалась, когда увидела змею. Мне Патрик Клинкофф сказал.
- Почему вы расстраиваетесь, Макс? Никто не пострадал, и людям теперь есть
о чем посудачить.
Многие ли детские праздники запоминаются навсегда? Они еще через десять лет
будут говорить:
"Помнишь тот сумасшедший день рождения, когда по полу змеи ползали?" Я тоже
сначала испугалась,
но мне страшно понравилось. К тому же я сто лет такие смеялась. Змеи, борцы,
монстры... А вы видели,
что осталось от именинного торта? Боже, какая была потеха!
Легко любить тех, кто нас прощает. Где-то глубоко, в потайном уголке души,
я тоже считал, что
происшедшее на празднике было смешно, но другие части моего "я", не любившие
неудач и неловких
положений, полагали, что Максу Фишеру следует залечь на дно морское и жить там
вместе с такими же,
как он, ползучими тварями. Не утешало и то, что посреди учиненного безобразия я
в довершение всего
и сам хлопнулся. Большую часть сознательной жизни я был здоров, но вместе с тем
вечно боялся, что
мое тело внезапно подведет меня или перегорит, как предохранитель. Почему давний
страх сбылся
именно на празднике? Боги ли готовили спецэффекты или просто я перестарался,
стремясь произвести
хорошее впечатление?
По какой бы причине вы ни попали в больницу, это всегда унизительно. Не
произнося ни слова,
жизнь говорит вам, что вы старше, слабее и уязвимее, чем вам когда-либо
приходило в голову.
Возможно, на койке, которую вы занимаете, кто-то умер. Ваша больничная рубашка с
завязками на
спине прикрывала тела тех, у кого не было надежды когда-нибудь покинуть это
последнее пристанище,
край длинных коридоров, тихого шарканья мягких тапок и едва слышного
повизгивания колесиков
каталок. Дни здесь проходят в ожидании кормления и результатов анализов.
Единственное, в чем вы
можете быть уверены, - что на столике в конце коридора лежат старые журналы. Вы
силитесь
припомнить, где были снаружи, на воле, когда читали тот же самый журнал три
недели назад. И
испытываете прилив бурной радости, вспомнив, что сидели в гостях у приятеля или
в парикмахерской.
У меня нашли камень в почках. Боль он вызвал мучительную, но врачи знали,
что делать. Они
просветили мне бок какими-то лучами, раздробили эту штуку и позволили ей выйти.
С тех пор меня
преследовал навязчивый образ: в моем теле неумолимо растут камни. Словно бы
часть меня запустила
втихомолку, тайком процесс умирания и возвращения к первоэлементам. Мне показали
снимок и гордо
сказали: "Вот он, ваш камень". Я взглянул на него - доказательство того, что я
стал плох, ущербен,
конечен. Камень был создан важным органом, создан так же, как этот орган обычно
очищал мою кровь
или перерабатывал пищу. Как я мог так обойтись с самим собой?
В жизни случаются дни и недели, когда происходит так много всего, что на
осмысление
случившегося уходят месяцы, а то и годы. Спустя две недели после того, как я
познакомился с
Ааронами, испохабил им день рождения и впервые всерьез столкнулся с собственной
смертностью, я
сидел дома, глядя в окно на птичью кормушку и ни о чем особенно не думая. В
голове теснились вздохи
и бессвязные мысли. Книга, которую я увлеченно читал всего несколько дней назад,
пылилась возле
кровати. Чтобы хоть чем-то заняться, я прибрал в квартире. От этого мое уныние
только усугубилось,
поскольку, когда я закончил уборку и осмотрелся, вид квартиры напомнил мне
картинку из журнала.
Одно из безымянных ухоженных "жилищ", на которые мельком бросаешь взгляд и
переворачиваешь
страницу. Никакой индивидуальности, никаких характерных черт. Кто бы тут ни жил,
он все делает как
положено, владеет правильными вещами, даже камнями в почках обзаводится в
статистически
правильном возрасте. В больнице мне показали девочку, которая якобы умирала от
загадочной
неизвестной болезни. Люди испытывали перед несчастным ребенком почтительный
трепет. Врачи
увивались вокруг нее, как поклонники, аппараты стоимостью в миллион долларов
трудились изо всех
сил лишь затем, чтобы поддерживать в ней жизнь. Я знал, что интерес вызывала не
сама девочка, а ее
болезнь, но все же. Все же.
Однажды утром, вынув из ящика почту и входя в квартиру, я услышал
телефонный звонок. Я не
хотел поднимать трубку, решив просмотреть сперва почту, но в отличие от других я
не могу не
обращать внимания на трезвонящий телефон. Звонок разом радует меня и тревожит -
что надвигается
оттуда, с другого конца провода?
Я держал в руках детский рисунок, изображающий улыбающегося человечка.
Только голову и
шею. В центре шеи помещалась большая красная роза - выглядело так, словно ее
проглотили целиком.
Внизу шла надпись, сделанная, несомненно, рукой взрослого: "У нас обоих для вас
роза в горле". Я
получаю немало писем от поклонников, но первой моей, полной надежды мыслью было,
что его
прислали Лили и Линкольн. Детский рисунок, почерк взрослого. Что же это значит,
"роза в горле"?
Телефон не умолкал. Будем действовать по порядку.
- Макс? Это папа. Плохие новости, сын. Вчера вечером у мамы случился
инсульт. Она в
больнице, в коме. Как думаешь, ты не сможешь приехать, побыть с нами?
Через три часа я сидел в самолете, летящем на восток. Поздно вечером -
держал отца за руку,
сидя в больничной палате, очень похожей на ту, что недавно покинул сам. Мама,
бледная и
неподвижная, лежала в постели, как мертвая. От инсульта у нее что-то сделалось
со ртом, и одна
сторона его была странно приоткрыта.
Отец уже в третий раз рассказывал мне, как все случилось. Я понимал, что
ему необходимо
выговориться, и молчал.
- Мы смотрели телевизор. Мама сказала: "Милый, хочешь перекусить?" Ты же ее
знаешь -
вечно рвется всех покормить. А потом следит, чтобы ты доел все до крошки. Я
сказал: нет, не хочу. Тут
она ткнула вперед рукой вот так, будто показывала на что-то на экране. Я даже
посмотрел в ту сторону,
а через секунду мама упала лицом вниз, прямо с кушетки... Ох, боже ты мой. Ох,
Макс. Что же мне
делать? Если маме не станет лучше, я не знаю... у меня все из рук валится... Я
ничего не могу сделать
как следует, когда ее нет рядом. Ты же знаешь меня, сын. - Отец в отчаянии
глянул на меня, словно
желая, чтобы я объяснил ему его самого: указал решение последней дилеммы,
которая встала сейчас
перед ним, приняв вид неподвижной жены.
- Думаю, она отдыхает, пап. Она там разбирается, что к чему, и смотрит, что
нужно сделать,
чтобы вернуться к нам. Мама не оставила бы нас вот так в беде. Эй, послушай, ты
же ее знаешь - она
всегда накроет для нас на стол, прежде чем пойти куда-то. Она не уйдет сейчас,
не убедившись, что о
нас есть кому позаботиться!
Последние фразы задумывались как мягкая ободряющая шутка, но в глазах отца
внезапно
появился свет и уверенность.
- Верно! Ида никогда ничего не бросала не закончив. Она и правда тут,
отдыхает перед
следующим шагом. Скоро она проснется и закричит на нас, чтобы переобулись.
Это неизбежно. Настает момент, когда жизнь сажает нас на родительское место
во главе стола и
внезапно уже мы начинам "кормить" их, - а ведь прежде, целую вечность, все было
наоборот.
Волнующий и по-настоящему выбивающий из колеи миг, который полностью
осмысливаешь лишь
впоследствии.
Когда врачи говорили с нами о состоянии и лечении мамы, отец все время
смотрел на брата или на
меня, словно толь
...Закладка в соц.сетях
