Жанр: Фантастика
Сердце пармы
...ения в таком мраке - словно у ночного
зверя. Тиче взяла младенца и приложила к груди, тихонько покачивая вправо-влево. И сейчас
она вдруг показалась князю Богоматерью - но не такой, к какой он привык: в длинных
одеждах, бесплотной, излучающей печаль. Нет, она была языческой богоматерью - нагой,
отважной, сильной, как волчица, которая, улыбаясь сама себе, кормит самого хищного
волчонка в стае.
Иона вернулся даже раньше, чем обещал, - в конце лета. С ним приехали старец
Дионисий и четверо монахов. Остальная братия рассеялась по пустым соликамским храмам в
малолюдных, но крепко рубленных деревнях среди великих лесов и рек.
Отдохнув ночь, Иона крепко взялся за дело. Целыми днями, увещевая и грозя, пропадал
он в городище. И пермяки потихоньку потянулись по утрам мимо острога на монастырский
холм. В мендаче застучали топоры. С гулом повалились вековые янтарные сосны. Оголяясь,
вершина холма не остывала, курилась дымом костров, на которых жгли корье и сучья. Один за
другим вставали целые снопы из очищенных бревен, приготовленных на строительство. В
речку Чердынку чертовыми колесами покатились со склона выкорчеванные пни. Обнаженный
холм тяжко округлился, словно вывалился из недр земли на заливные луга у Колвы.
А осень стояла долгая, ясная, ветреная. Снег все никак не ложился, и дожди, не дозрев, не
падали с облаков, быстро проносящихся над Чердынью. Рощи царственно позолотели и
осквозились, хрупкий и прозрачный свет низкого солнца до окоема озарил бескрайнее таежное
море, по которому бежали облачные тени, цепляясь за изломы далеких утесов.
В назначенный Ионой день огромная толпа вразброд повалила из ворот городища и
острожка, с посада, с дороги на монастырский холм. Русские поселенцы смешались с
пермяками-охотниками. Бабы сбивались в кучи и шептались, застревая на дороге. Всюду
шныряла детвора, путались под ногами лохматые собаки.
Посреди толпы на конях, по четверо в ряд, медленно ехали княжеские ратники в броне, в
наручах и поножах, с яловцами на шлемах и яблоками и щитах. Только Полюд, ехавший
первым справа, был одет в простую одежду. Правой рукой он держал на весу тяжело
плескавшуюся княжескую хоругвь с медведем, книгой и крестом на алом поле. Сам князь шагал
в толпе вместе с Тиче, Бурмотом и Калиной. Примчавшийся на праздник из Афкуля Исур так и
не поборол гордости, не спешился, а потому тащился сзади. На конях со своими советниками и
воеводами ехали и прибывшие пермские князья: Пемдан Пянтежский, Сойгат Покчинский,
Керчег Янидорский, Колог Пыскорский, окрещенный еще Питиримом, Качаим Искорский, отец
Бурмота, юный Мичкин из Уроса.
Несли на носилках глухого пама с Глядена. Под руки вели седого, благообразного
сказителя-слепца, единственного в Чердыни, кто еще понимал Стефанову грамоту, а за ним шла
его дочь Пассэр, Бисерка, как звал ее Полюд, и рядом с Бисеркой шагал маленький, незаметный
охотник Ветлан, лучший резчик в Чердыни. Прибыли усольские старосты, анфаловский есаул
Кривонос и много другого, своего и чужого люда.
Толпа поднялась на вершину холма, изрытую ямами, засыпанную золой, корой, ветками.
Здесь уже высилась новенькая желтая часовня, а рядом темнел свежий ров, полный хвороста.
Из хвороста торчали головы и стопы идолов. Толпа окружила часовню, и на пороге появился
Иона. Он долго оглядывал свою паству и наконец поднял над головой серебряный крест. Гомон
в толпе потихоньку угасал.
- От сего храма, - тонко и громко закричал Иона дребезжащим голосом, - да зачнется
обитель, славнейшая в парме, реченная Иоанна Богослова именем, на сей горе да воздвигнется
и сними людьми да укрепится в вере своей и славе, аминь!
И странная тишина висела над холмом, над народом, пока Иона освящал часовню, и
только птицы и ветер были слышны вокруг, словно вода веков уже затопила и людей, и города.
А когда в часовне началась служба, зазвенели кольчуги, зашуршала одежда, скрипнула земля
под русскими коленями. Вслед за русскими на колени стали опускаться и пермяки - крещеные
и язычники, князья и голь. Когда Иона вышел на крыльцо и увидел коленопреклоненную толпу,
глаза его блеснули умиленным торжеством. Он снова вздернул крест и начал проповедь.
Михаил перевел взгляд на ров с идолами. Во рву лежали в основном злые духи: Омоль,
придумавший холод и голод, ведьма Йома, суровый лесной мужик Комполен, водяной Вакуль,
пожиратель утопленников, и прочие кули-дьяволы. Среди идолов не было ни Торума, ни Ена,
ни мяндашей, ни ервов, ни Перы-охотника, ни Кудым-Оша. Михаил присмотрелся и вздрогнул:
среди черных чудовищ стоял, покосившись, и резной Христос, выломанный Ионой из часовни.
- Како же Володимер Креститель высек Перуна, та-ко же и я высеку идолов! -
провозгласил Иона.
Он очутился у рва и звучно хлестнул плетью по идолам. Монахи со свечами и факелами
шли за епископом. Пермяки замерли в благоговейном ужасе. Конечно, никто не любил ни
Кайского лешего Висела, ни людоедку Таньварпекву, ни огненного ящера Гондыра - но ведь и
никто не решался бить их доселе! А плеть гуляла по деревянным глазам, ртам, рукам,
туловищам. После каждых трех-пяти ударов Иона властно протягивал назад руку, и монахи
совали ему факел, подожженный от церковной свечи. Иона швырял факел в ров и шагал
дальше.
И вдруг плеть полоснула по Христу, сломав ему ладонь у лица. Иона задержался, с
остервенением лупцуя Христа, а тот, безрукий, уже не мог защититься и покорно подставлял
впалые щеки. Какое-то нехорошее чувство заворочалось в душе у князя. Он прищурился. Иона
орудовал его плетью, всегда висевшей на стене в горнице. "Вот и пусти в дом праведника..." -
подумал Михаил и первым, не скрываясь, поднялся с колен.
Костер широко и жарко разгорался, и в пламени страшно кривлялись, корчили бесовские
рожи черные идолы. Иона отступил от жара, отбросил плеть и взял в руки большую берестяную
книгу.
Михаил знал, что это за книга. Ее много лет стефановской азбукой писал
слепец-сказитель. Он писал и сразу пел. Он пел о том, как был сотворен мир, и лебедь-Ен снес
яйцо-солнце, а злой Омоль разбил его; как была создана земля, а потом начался потоп, и лишь
святые горы-ялпынги спасли живущих; как бобр украл для людей у Торума огонь; как Ош
отдал людям шкуру греться в страшный холод, насланный Омолем. Старик писал о
Переохотнике, научившем делать металл, и Кудым-Оше, научившем сеять рожь. О жене
Кудыма, зверолицей Хостэ, ставшей красавицей от любви мужа, и сыне их Руме, выпустившем
солнце из пещеры Ящера. О древних народах, их городах и святилищах, о злых пришельцах -
лесных всадниках, научивших строить могильные курганы и подаривших лошадей, о войне
вису и утру о булгарах, мурманах и монголах, о великих бедах и великих канах своего народа
- обо всем, о чем кто-то забыл, а кто-то и не знал.
Эту книгу несколько дней назад принесли в дар Ионе. Пермяк, принесший ее, передал и
слова старика: "Народы наши сошлись на одной земле и вот теперь меняются богами.
Поменяемся же и мудростью, ибо жить нам вместе вечно".
- Идолам - идолское! - выкрикнул Иона Пустоглазый, поднимая книгу. Сил воздеть
огромный фолиант над головой ему не хватило, и он от груди толкнул книгу в костер. Она
упала на горящий хворост, раскинувшись, как птица, и берестяные листы, испещренные
выдавленными закорючками, тотчас вспыхнули.
Глаза князя сами собою обратились на старика-сказителя. Тот стоял, ничего не видя, и
тихо улыбался, греясь теплом костра. Борода и волосы его шевелились на горячем ветру, алые и
золотые. Бисерка, дочь старика-сказителя, стояла на коленях, вцепившись в отцовскую руку, и,
расширив глаза, в ужасе кусала губы. А за спиной слепца упрямо торчал невеликий ростом
охотник и резчик Ветлан. Смуглое лицо его от света костра стало бронзовым.
- А теперь - в воду! - провозгласил Иона. - Пусть очистит вас река, и да примете вы
святое крещение!
Толпа, сбросив оцепенение, шевельнулась, распалась, и люди по тропкам потекли вниз с
крутого холма к Колве.
Иону свели под руки, принесли алтарь-складень.
- В воду, в воду!.. - с образом и распятием в руках кричал Иона огромной толпе,
заполонившей весь пойменный луг.
Пермяки заходили в воду - кто по колени, кто по пояс, - умывались и выходили
обратно. Монахи, как милостыню, швыряли в толпу горсти кипарисовых крестиков. Иона все
что-то кричал. Люди ползали в пожухлой прибрежной траве, собирая крестики, кто-то уже
выпрашивал их у монахов с кошелем в руках, кто-то подносил Ионе орущего младенца,
ссорился с соседом, торговался из-за находки, обменивая повыгоднее. Гомон огласил берег.
Михаил, Тиче, Исур, Полюд, Калина и Бурмот стояли рядом с епископом. Нянька Табарга,
запыхавшись, подбежала к ним с княжонком Матвейкой на руках. Княжонок плакал. Тиче взяла
его к себе, расстегнула платье и дала грудь. Два мужика, шепотом костеря и князя, и епископа,
волокли лохань, расплескав чуть не всю теплую воду.
Иона сам взял Матвейку на руки, освободил от пеленок и, улыбаясь, с молитвой окунул,
обнес вокруг алтаря, перекрестил и достал серебряный нательный крестик.
- Нарекаю младенца именем Матвей, - отдавая мокрого и визжащего ребенка няньке,
торжественно произнес он. - Да будет верным он рабом божиим, и осенит жизнь его божья
благодать, аминь!
- Благодарим, отче, - за всех ответил князь, кланяясь епископу.
- Ну а ты, дочь моя, что же медлишь святое благословение принять? - ласково
обратился Иона к Тичерть. - Я уже и имечко тебе православное подобрал, чудесное имя -
Анастасия. Михаил и Анастасия, князь и княгиня Великопермские!
Михаил ошарашенно уставился на Иону. Он ведь даже не думал, что и Тиче тоже надо
креститься! Тиче? Нет, это в голове не укладывалось... Спиной он почувствовал, как
напряглись сзади Калина, Полюд, Бурмот. Но Тиче осталась безмятежна. Глядя своими
черными, нечеловечьими глазами в пустые глаза епископа, она улыбнулась и ответила:
- Спасибо тебе, старый шаман, но мне не нужна ваша вера. Мои боги хорошо заботятся
обо мне.
Иону словно окатили ледяной водой. Он отшатнулся, и пустые глаза его на миг совсем
прояснились.
- Грешно так говорить, а упорствовать вдвое грешнее! - изумленно произнес он. - Или
ты хочешь своих лесных чудовищ на Христа променять?
- Я ничего не меняю, старый шаман.
- Смирись, девонька...- тихо сказал за ее спиной Калина.
- В третий раз спрашиваю, примешь ли крещение? - распалялся Иона.
- Не приму, шаман. Не твой кудесник в меня душу вдохнул, не ему мной и править.
- Бесы, бесы! - закричал Иона, отступая на шаг. - Воистину, имя тебе, девка, -
Чертовка, как в народе называют!.. Раскайся!
Оковы беды стиснули сердце князя.
- Повели же ей, муж! - крикнул Иона.
- Тиче...- без голоса сказал Михаил, глядя на жену.
Тиче и не повернулась к нему, весело и беззаботно всматриваясь в лицо епископа.
- Коли не крещеная, так и не жена тогда! - выкрикнул Иона, уставляя в нее палец. - А
коли не жена, то и выблядок твой не князь!
Тиче, не отвечая, развернулась и шагнула прочь.
- Стой! - завизжал Иона. - Братья, держи дьяволицу! Коли сама не хочет, силком
заставлю, у всех на глазах нагую в воду загоню!..
Люди вокруг останавливались, оборачивались. Михаил не мог сдвинуться с места,
одервенев от страха за Тиче. Черные монахи вдруг оказались со всех сторон, и князь поразился,
как их на самом деле много. Полюд сделал движение загородить Тиче, но палец Ионы уткнулся
в него:
- Прокляну!
Полюд застрял на полушаге. Лицо его было в поту. Рослый Дионисий схватил Тиче за
плечо.
Тиче вдруг изогнулась, подныривая под его руку, и мгновенно очутилась уже перед
Ионой.
- Нагую, говоришь? - смеясь, переспросила она. - В воду?
Она глянула Ионе в глаза своими колдовскими глазами, и епископ словно остолбенел,
разинув рот и задыхаясь. Узкое длинное платье змеей скользнуло с плеч Тиче на землю, и Тиче
осталась обнаженной, только между высоких, враскос торчащих грудей зеленела на шнурке
древняя тамга князя Танега.
Тиче звонко захохотала, сорвалась с места и вихрем понеслась между людей к Колве.
- Тиче!.. - в озарении тоски отчаянно закричал Михаил и рванулся за ней. Бурмот повис
у князя на кушаке.
И Полюд, очнувшись, тоже кинулся за княгиней, расшвыривая с дороги народ. Тиче уже
бежала по мелководью, вся в брызгах, словно бледный язычок пламени среди искр.
Забежав по пояс, она изогнулась и рыбой нырнула в воду. И Полюд тотчас же бухнулся в
ледяную осеннюю реку, саженками выбрасывая руки.
- Тиче!.. - надрывался князь.
Светлая голова Полюда вынырнула чуть ли не на стрежне, а Тичерть так и не
показывалась. Полюд с хрипом набрал воздух и вновь ввинтился в глубину, болтнув над рекой
ногами.
- Лодку!.. Лодку!.. - кричали вокруг. Несколько рыбаков бегом понеслись к городищу
за своими пыжами из еловых прутьев и шкур.
Полюд снова вынырнул - далеко-далеко на широкой Колве - и опять нырнул,
вынырнул и нырнул. И вдруг толпа хором ахнула. Тичерть, живая и невредимая, выскочила
из-под воды у противоположного берега, прыгнула на камень, с него белкой перелетела на
другой, на третий, юркнула в заросли тальника, мелькнула за ветвями белизной тела и исчезла.
Стая легких пермяцких пыжей, валясь с боку на бок от мощных гребков, уже мчалась по
реке. Часть их повернула к Полюду, остальные - к камням на дальнем берегу. Пыжи вылетели
на валуны, гребцы побросали весла и ринулись в кусты.
Тичерть они так и не догнали. Один из пермяков, придя вечером к князю, долго мялся,
виновато глядя в угол. Князь, укрывшись шкурой с головой, лежал на топчане спиной к гостю.
- Не серчай, кнес, - сказал пришедший. - Голая - она бы далеко от нас не ушла, мы
бы ее быстро догнали, бежали по следам... Да следы-то ее в парме из человечьих стали рысьи.
Не поймать нам ее. Не человек она. Ламия.
глава 12. Только свети
Калина замерзал. Бездумно плутая, он ушел от Чердыни далеко в парму, напетлял лыжню,
и на закате, решив идти домой напрямик, зацепил корень и сломал лыжу. Плюнув на свой след,
он попер через сугробы и лощины и увяз в снегах. Ночь накатила яркая, звездная, но за
еловыми шатрами трудно было разглядеть созвездия. Калина взял на Перо Тайменя, как
называли звезду пермяки. Если не к Чердыни, то уж к Колве он точно должен был выйти. Но он
все брел и брел, проваливаясь по пояс, минуя пустые елани, карабкаясь по буреломам, сползая в
овражки и взбираясь на вереи, а ни города, ни реки все не было. Он продрог, обессилел и
наконец свалился под сосной на опушке большой поляны. Сил хватило только прислониться
спиной к стволу и обхватить руками колени. Глаза закрывались сами собой в сладкой, теплой
полудреме. Калина знал, что погибнет, если не заставит себя ползти дальше, но заставить не
мог.
Месяц назад в избушку, где Калина имел угол, нагнувшись, вошел старец Дионисий.
"Владыка велел передать тебе, храмодел, каким желает видеть собор, - сказал Дионисий, не
присаживаясь. - Чтоб был со звонницей и о пяти главах в честь пятого епископа Пермского. А
обликом чтоб выражал мысль о попрании Каменных гор княжьей дружиной. И еще владыка
велел, чтоб к Рождеству ты образ этот обдумал и представил ему игрушкой или изографией".
После побега княгини Иона, видно, порядком стал побаиваться князя. Михаил не желал
видеть епископа. Дверь в его половину хором заколотили и прорубили новую с другой стороны,
чтобы князю с епископом даже не встречаться.
Калина уже лет десять не брался по-настоящему за прежнее ремесло. В заказе епископа, в
своем возвращении к делу, в значении, которое будет иметь собор для всей пармы, Калина
увидел огромный смысл, а может, и перст судьбы. Он и сам точно не знал, чего же ему так
хочется сказать, выразить, выплеснуть из себя, а потому и мучился, метался, просыпался
ночами, царапал ножом доски стола, рисуя собор. Чтобы охолонуть, подумать наедине с собой,
вытряхнуть из головы накопившийся сор неудачных замыслов, он и пошел в лес. Пробегусь,
мол, по стуже, а там и разум прояснится. И вот теперь Калина замерзал.
С трудом приподняв веки, Калина мутно глянул из-под бровей, задетый каким-то звуком
- то ли треском лопнувшего ствола, то ли хрустом снега. Поляна ослепительно-бледно пылала
под луною в зубчатой раме ельника. Посреди поляны Калина увидел нагую девушку, стоящую
по пояс в снегу. Волосы ее были по-вогульски подняты на макушку и стянуты в хвост. Девушка
тихо смеялась и протягивала руку, подзывая, как пса, матерого, седеющего волка, что прятался
в четырех одинаковых маленьких елочках, едва торчавших над снежным озером.
"Ламия..." - затлел последний уголек памяти.
Холодный ветер, как сквозняк, в теплой мгле лизнул скулу Калины. Калина вновь
приоткрыл глаза. Перед ним на корточках сидела Тичерть и гладила его по лицу.
- Поклон тебе, Калина, от Асыки, князя вогулов, - улыбаясь, прошептала она, сияя
нелюдским, полуночным взглядом.
Калина молчал. Губы смерзлись.
- Умираешь, Калина? - спросила ламия. - Замерзаешь? Замерза-аешь... Враг мой
замерзает, самый заклятый враг... Страшней князя, страшней сотника, страшней епископа...
Может, чего узнать хочешь? Спроси, я все скажу.
Калина чуть приподнял голову. Скрипнул ломающийся ворот зипуна, затрещала
обледеневшая борода, отрываясь от груди.
- Где Чердынь? - без звука спросил Калина. Ламия удивленно и пытливо заглянула ему
в глаза.
- Живуч ты, Калина, - улыбнулась она. - А ведь, коли скажу, вдруг спасешься, а? -
она пальцем провела по обмороженной скуле Калины. - Правильно ты шел на Перо Тайменя.
Только не дошел немного.
Они опять молча глядели друг на друга. Усы Калины хрустнули.
- Почто спасаешь, ламия? - медленно спросил он.
Тичерть, точно любуясь, снова нежно провела ладонью по его лицу.
- А баба я, - ответила она. - Жалко мне вас...
Она вскочила, свистнула и помчалась босиком по снежной поляне к дальнему лесу -
живая, голая, отбрасывающая черную тень на слепящий снег. Из елочек вывалился волчище и
тяжело поскакал рядом, по брюхо проваливаясь в сугробы.
Калина ничком ткнулся вперед, полежал и пополз к синей звезде над лесом. Он уже
ничего не думал, не вымерял, не ждал - просто полз, полз, полз по лучу, как по струне. И то ли
парма расступилась - расползались буреломы, отодвигались стволы, - а то ли вправду синий
луч с небосвода, рассыпавшегося льдинками, был путеводным, но вскоре лес поредел, как
рубаха на локтях, и вдали перед бледной полосой застывшей Колвы поднялись черные
зубчатые гребни городища и острога. Чердынь пермским подземным ящером вылезла под луну,
чуть посвечивая красными глазами лучин в маленьких окошках.
Калина не помнил, кто его подобрал, кто притащил в тепло, раздел, растер, закутал. До
первых ростепелей он метался в горячке на топчане, укрытый блохастыми медвежьими
шкурами. В дыму ему чудились бревенчатые стены, скаты кровель, тугие излучины закомар,
надутые купола под крестами, а то нагая девушка среди снегов, живые округлости ее лица,
плеч, грудей, бедер - а вокруг мертвая, ледяная неподвижность крещенской стужи. Все это
смешивалось, переплеталось, таяло и появлялось вновь; то женское тело, как чешуей, вдруг
обрастало лемехом, то бревенчатые венцы вдруг расплывались горячей плотью.
Калина звал князя Асыку, Айчейль, вогулку Солэ, что подобрала его, истекающего
кровью, на Балбанкаре, а то вдруг мертвецов: Ухвата, Питирима, князя Ермолая. Только к весне
он выплыл из лихорадки, будто из трясины, и начал узнавать тех, кто появлялся рядом:
Полюда, Михаила, Бурмота, княжеских ратников, косоротую стряпуху.
Чаще всех рядом бывал Полюд. От него Калина и узнал, что через несколько дней после
того, как он дополз до Чердыни, князь на рассвете нашел у ворот острога занесенную снегом
Тиче. Она была еще жива. Михаил стоял на коленях, прижимая к груди ее голову, и мужики,
прибежавшие на выручку, долго не могли разжать этих обреченных объятий.
Тичерть принесли в дом, растерли брагой, медвежьим жиром, согрели. Она была почти
голая, закутанная в драные шкуры. Горячка свалила и ее. Приходя в себя, она говорила, что
пряталась на дальней охотничей заимке, но, теряя сознание, начинала бредить на непонятном
языке. Князь не отходил от нее. Посреди ночи его заставали у лавки, на которой лежала Тиче,
упавшего на колени, уткнувшегося лбом в ее бок, сжимающего в руках икону. Когда после
крещения Тиче убежала, князь не изменился ни в чем: так же разговаривал, решал споры,
занимался делами. Но когда парма вернула ему жену и страх за нее перестал терзать душу
князя, боль его сломила.
- Любит, - криво и печально улыбаясь, пояснил Калине Полюд.
Набравшись сил, чтобы сидеть, Калина попросил дать ему нож и лучины. Из тоненьких
палочек на крышке от бочки он построил маленький храм - как и было велено, пятиглавый, со
звонницей. Полюд отнес игрушку Ионе. Вскоре пришел Дионисий и, не глядя в глаза, передал
слова епископа: как сойдет снег, начинай ставить такой же, и чтоб высотой под кресты
семьдесят локтей.
И пришла весна, и сошел снег, и на облысевшем холме над Колвой русские мужики,
княжеские ратники, чердынские пермяки начали рыть ямы, вбивать сваи, выкладывать бутовый
камень, накатывать венцы храма Иоанна Богослова. Калина, ослабленный, но набирающий
силу, сидел, наблюдая, в сторонке на бревне. Дни стояли солнечные и ветреные. В синем небе
над Чердынью плыли белые кучевые облака и отражались в темной воде Колвы. По холму, по
лесам бежали их тени. На стройке пахло щепой, смолой, оттаявшей землею.
Однажды на стройку пришел Полюд. В последние недели он стал словно сам не свой:
молчал, молчал, и в глазах сквозила какая-то неизбывная тоска. Обойдя поднимающийся храм,
он пошел к Калине, который стругал топором дощечку лемеха для главки, и присел рядом,
глядя куда-то за Колву, в синие леса, над которыми крылом вставал далекий утес.
- Слышь, Вася...- негромко сказал он. - Только тебе открою... Погибну я скоро.
Вести о том, что вогульские хонты вновь появились на Вишере, давно мутили Чердынь.
Если в прошлое лето вогулы так и не пришли, то в нынешнее их уж точно ждать следовало.
- Не каркай, - ответил Калина.
- Не каркаю я... Чую. Достала она меня. Единый-то раз и видел - в Усть-Выме у
старого князя Ермолая, и все равно, через восемь лет, достала...
Топор Калины застрял лезвием в расщепе.
- Скажи ты мне, - не глядя, попросил Полюд, - вот ты не только видел, а даже крал
ее, - почему же ты жив до сих пор? Сильнее ее, что ли?
Калина молчал.
- А почему пермяки живы, которые ее видели? - допытывался Полюд. - Они что, из
другого теста? Почему мы-то все, увидев, гибнем, а они - нет?
- Она - ихний бог, - сказал Калина. - Ихней землей рождена. И живут они на своей
земле.
- Когда же эта земля и нашей станет? Храмы и города на ней строим, крестим ее, живем
здесь уже сколько лет - когда же она и нашей станет?
- Когда на три сажени вглубь кровью своей ее напоим. Полюд нагнулся и соскреб рядом
с сапогом горсть.
- Боже мой, - сказал он. - Боже мой...
Калина отшвырнул дощечку и вогнал топор в комель.
- А правда ли, что у Мишки жена - ведьма? Мне уже ничего не страшно. Убью ее.
- Оставь девку, брат. Какая она ведьма? Разве ведьма елка, на которой высекли катпос?
Разве ведьма река, которую переплыть не можешь?
- Добрый ты, Калина. И я добрый. И земля добра. Отчего ж мы помираем?
Калина опять молчал.
- Девчонку я полюбил, Васька, - вдруг сказал Полюд. - Больше света белого полюбил.
Ничего мне от нее не надо. Жизнь бы свою отдал за счастье ее. Только бы из могилы выглянул
- сотворил ли Господь ей счастье взамен меня? И если нет... то нет для меня ничего: ни Бога,
ни черта...
Калина посмотрел на Полюда. Давно знакомое, обычное лицо его словно бы прояснилось
высшей, вечной силой.
- Зимой, понимаешь, скучно было. Я и повадился в городище ходить. Помнишь
старика-сказителя, слепца, у которого Иона книгу сжег? Вот к нему и ходил. Сидел, грелся у
огня, сказки слушал, как мальчик. Там и увидел Бисерку, Пассэр по-ихнему. Нет, не полюбил
- так просто любовался. А однажды ночью в остроге усмотрел: лезет в княжий погреб вор. Ну
чего там воровать, а? Замок только для красы висит. А тот с топором, с мешком, чисто
ушкуйник. Пригляделся я и узнал мужичка-пермячка, которого с собой привез Иона из
Усть-Выма, - Ничейку. Ну, снял он дверь, шасть вниз. Я за ним. И стал он стенку рыть,
доставать из тайника кошели с монетами, горшки золотые, блюда - все персиянское... Я,
конечно, Ничейку - в шею, добро перепрятал. Но как золото увидел, так сразу и вспомнил про
Золотую Бабу. И понимаешь, не золота мне захотелось, не богачества, не власти, не славы -
Золотую Бабу мне захотелось, как простую бабу. Обнимать, целовать, под руками почуять...
Наважденье чертово!
Полюд ошеломленно посмотрел на свои широкие ладони.
- Смерть как захотелось... Ну, и подумал я... После того как вогулы отняли ее у Ермолая
в Усть-Выме, сам, небось, слышал, что спрятали ее на Пуррамонитурре, в вороньих городищах.
А как найти ее - отлили путеводную тамгу и вбили навроде катпоса в ствол сосны,
Ялпынгтарыга, что растет на острове на реке Лопсии. И на той путеводной тамге всякие ящеры,
совы, змеи... Крещеному не понять. Кто же разъяснит? Я и прикинул, что здесь-то и некому,
кроме слепца-сказителя, который все ихние древние знаки помнит. А как его заставить?
Чужому он не скажет. И решил я: женюсь на Бисерке, девка, благо, хорошая. Вот уж зятю-то
слепец все выложит. А я пойду и Зариню, Сорни-Най, возьму. Ну, как женятся пермяки -
рассказывать нечего. Кто больше заплатит - тот и муж. А сокровищ у меня, спасибо
Ничейке, - полон погреб. Вот и посватался я...
Полюд закрыл лицо руками.
- И что? - спросил Калина.
- Согласился старик. Он любил меня. Не знал ведь, что подлец я, что я - последняя
волчина... За Бабу Золотую девку хочу взять, которая сама дороже золота. А она, Бисерка-то
милая, молча покорилась. Ни словом, ни взглядом не возразила. Я знаю, что любит она другого
- Ветлана-охотника. Давно любит и навсегда. Только нищий Ветлан, не на что ему жену
купить... Вот я и смекнул: я Бисерку куплю, а потом навроде как ему отдам. У пермяков это
дело обычное. И отдам ненарушенную, чес
...Поділитися у соцмережах
