Жанр: Фантастика
Ночь Сварога 2. Полонянин
...орвался от своего дела огнищанин.
- Вот тебе и "да ну", - скривился Баян, точно заплакать собрался. - И некому меня
пожалеть. И некому меня расколдовать, и скоро не в светлый Ирий, а обратно к мамке в пузо
полезу...
- И что? - растерялся мужик.
Смотрю я на них и никак понять не могу: то ли огнищанин не хуже подгудошника
придуряется, то ли сказкам Баяновым поверил?
- А то, - Баян и вправду слезу пустил. - Может меня расколдовать только муж
праведный, с топором в руке. Только если меня в голую задницу поцелу-у-ует... Ты-то вон,
небось, откажешься? - И вдруг рассмеялся громко.
- Ах, чтоб тебя... - изругался мужик.
Но ничего как будто. Не обиделся вроде. Даже вместе с нами погоготал. А потом говорит:
- Проходите в деревню. Во-о-он, видите, кумир Белеса Мудрого посередке стоит? -
махнул он топорищем, путь нам указывая. - От него третий дом Соловьев. Он эту зиму с нами
прожил. Потому, видать, и напастей в деревне не было. - И опять за работу принялся.
Поблагодарили мы огнищанина. Я перед воротами спешился. В поводу Буланого в
деревню ввел, и пошли мы дом хоробра искать.
Дошли до кумира. Скотьему Богу до земли поклонились за то, что принял нас в вотчине
своей. А Баян из сумы бубен свой достал. Трижды ударил в него, а потом бубенчик от него
оторвал да к подножью кумира положил.
- Прими Давший Мудрость подарочек за то, что в земле своей приветил.
Дом Соловья мы сразу нашли. Крепким тыном огорожен, так что за ним при нужде все
жители деревенские отсидеться могут. Не двор, а крепь. В ворота тесовые постучали.
- Кто там в гости ко мне пожаловал? - услышал я знакомый голос.
- Это мы, дядька Соловей, - крикнул подгудошник.
Распахнулись ворота. Вышел хоробр нам навстречу. В рубахе беленой, в кушаке красном,
обыжка на могучие плечи накинута. Подивился я: даже без кольчуги и доспехов здоров был
витязь.
- Баянка! Добрый! - узнал нас хоробр. - Как же Доля вас в Девять Дубов завела?!
Сграбастал нас Соловей в объятья сразу обоих. Стиснул так, что у Баяна косточки
хрустнули.
- Полегче, - я ему. - Придавишь гостей ненароком.
- Проходите, гости дорогие, - ослабил он хватку. - Баня как раз поспела. Я уже
попарился, теперь ваш черед с дорожки прогреться. А потом мы бражки откушаем да под
моченый груздь. У меня еще с прошлого года кадочка с грибочками припасена...
У Соловья в гостях сытно и пьяно нам было. И бражки с груздями откушали, и мясца с
хлебушком. С радостью витязь нас приютил. Рассказали мы ему про встречу с находниками.
Про полонян поведали. На мою сторону в нашем споре витязь встал. Погорился, что его вместе
с нами в том зимнем лесу не было.
- Да только и я бы супротив силищи булгарской не сдюжил, - сказал Соловей
подгудошнику.
На том Баян и успокоился.
Без малого две седмицы у Соловья мы прогостили. Слякоть с распутицей у хоробра
пересидели. А как только подсохло немного, да реки в берега вернулись, так и дальше
отправились...
А дорога была неблизкая. Я на Буланом ехал, а Баян рядом пехом пер. Про булгар с
полонянами давешних не вспоминали мы боле. Ссору затевать промеж себя не хотели. Пусть в
малом каждый при своем остался, зато в большом меж нами разногласия не было.
Как-то на привале я у него плясовому бою учиться вздумал. И не стыдно мне было
подгудошника наставником называть. А чего стыдиться, коли малой больше старшого в чем-то
понимает?
- Покажи, - говорю, - ежели не устал.
- А с чего уставать-то? - улыбнулся он.
Бубен свой из сумы достал, кудрями тряхнул, бубенцами звякнул и пошел чесать пальцы о
натянутую кожу. Бубен в его руках то ухает тяжко, то трелью птичьей разливается - даже не
хочешь, а ноги сами притопывать начинают.
- Повторяй за мной! - сказал и начал отплясывать. Лихо у него получалось. Легко.
Повторяю за ним коленца мудреные. Ковырялки с разножками разучиваю. Только не
шибко у меня выходит. Заплетаются ноги, с дыхания сбиваюсь.
- Тут все дело в том, чтоб с ритма не соскочить, - учит он меня. - Раз, два, три,
четыре... нога вверх. Носок тяни. А теперь вниз, подскок, поворот, присядка... ладошкой по
голенищу хлопни, чтоб супротивника с панталыку сбить. Иди сюда. Нападай!
Я и напал. И с дубьем на него кидался, и с мечом, у булгарина отобранным, лез, и ножом
пырнуть пытался. Без толку. Вроде пляшет он. Вроде просто все у него выходит. Весело.
Только после веселья этого мне лишь шишки с синяками на память остались.
- Запомнил? - он меня спрашивает. - Еще разок давай. Раз, два, три, четыре...
И снова я у него манеру перенять пытаюсь. Стараюсь. А он:
- Ну-ка не путайся! - на меня прикрикнет, и опять: - Раз, два, три, четыре...
А Буланый мой первую весеннюю травку щиплет. Иногда поднимет морду, на нас
взглянет. Вздохнет и опять за мурушок с одуванчиками примется. Небось думает, что это на нас
безумство весеннее накинулось. Два дурака на поляне пляшут. Один в бубен стучит, другой
козлом скачет.
Повалился я в конце концов на землю.
- Все, - говорю. - Сил больше нет. Упрел. А Баян рядышком присел, смеется:
- Я же не неволю тебя. Ты же сам хотел.
- Хотел да не выхотел, - отвечаю. - Проще с мечом крутиться.
- Тебе, может, и проще, а мне бубен боле по нраву. Не люблю я оружие. Злое оно.
- А откуда у тебя эта наука веселая?
- Иногда, - пожал он плечами, - кажется, что я с этим родился. А на самом деле
человек один научил.
Ну а кое-что уже после сам додумал. Я же по пирам да свадьбам хожу. В разных землях
бываю. Присматриваюсь, как народ свою удаль выказывает. Что-то на ус наматываю. Что-то
само понимается. Без пляски праздников не бывает.
- Да, - рассмеялся я. - На ус, говоришь, наматываешь? А усов-то еще и нет у тебя!
- Это точно, - закивал он. - Никак не растут, заразы.
- Ничего, - сказал я и встал. - Еще вырастут.
- Продолжать будем? - вскочил он.
- Нет уж. Хватит, пожалуй. Дальше трогаться пора.
И вот наконец-то выбрались мы на притоптанную дорогу. Глядим - мужик-огнищанин
возом правит. На возу бочки, за возом стригунок бежит. А мужик вовсю глотку дерет. Песню
дорожную поет. И так сикось-накось у него получается, что Баян скривился, точно сливу
недозрелую разжевал.
- Никак мне такого не вытерпеть, - сказал и наперерез огнищанину бросился.
- Погоди, - остановить я его хотел. Не успел.
- Скажи, добрый человек, - с поклоном к огнищанину Баян обратился, - далеко ли до
славного града Мурома?
Испугался было мужик. Песней поперхнулся. А кто бы на его месте не перетрусил? Едет
он, никого не трогает, кобылу свою понукает, душу радует, а тут из бора на него наскакивают.
Натянул огнищанин вожжи. Кобылка его чуть из хомута не выпрыгнула. Оглобли кверху
задрались. Встал воз посреди дороги. А мужик кнут в руки, дескать, подходи, приголублю!
- Эй! - закричал ему подгудошник. - Ты кнут-то опусти. Стегаться вздумаешь, тогда
пеняй на себя.
- Не подходи, лихоимец! Засеку! - в ответ ему мужик.
Тут и я из леса на Буланом выехал. Увидал он меня, кнут в сторону отбросил.
- А я чего? Я ничего вообще, - как-то сразу огнищанин сник.
- То-то же, - сказал Баян.
- Ты, случаем, не в Муром спешишь? - спросил я мужика.
- А то куда же, - закивал он. - А вы, случаем, не тати лесные?
- Мы люди вольные, - ответил Баян, - но делами злыми не промышляем.
- Ага, - кивнул мужик и переспросил громко: - Так вам в Муром надобно?
- Он что? С глушью, что ли? - пожал плечами мой сопутник.
- В Муром по этой дороге вам ехать. К вечеру тама будете, - прокричал мужик.
Потом повернулся к Баяну и головой замотал:
- Не, не глухой я. Просто слышу плоховато.
- Это заметно, - рассмеялся Баян. - Песню-то эвон как испохабил.
- Ась? - огнищанин сощурился, словно так ему лучше слышать было.
- Карась! - в тон ему ответил подгудошник. - Пошли-ка, Добрый, - сказал он. -
Сдается мне, что он не только на ухо, но и на голову туговат.
Подхватил он Буланого под уздцы и вперед зашагал.
- Сам дурак! - крикнул нам вслед огнищанин. - Ишь распрыгались тут. Кузнечики.
Мы при этих словах чуть от смеха не лопнули.
- Неужто у них все тут такие? - посмотрел на меня Баян.
- Не приведи Даждьбоже, - сказал я ему.
Теперь понятно, почему говорят, что у муромов уши хлебные, - вздохнул разочарованно
парень.
- А я-то думал...
- Не похож он на мурома, - успокоил я его. - По-нашему чисто говорит. И одежа на
нем нашенская.
Богумировых потомков, сразу видать. Либо из северян он, либо из радимичей. Только что
в этой земле радимичи делают?
Порядком мы уже отошли. Слышим, воз снова тронулся, колесами заскрипел.
- Может, вернемся, - предложил Баян, - да расспросим его?
Только вертаться мы не стали. Над дорогой опять полетела песня огнищанина, а это было
для парня хуже ножа вострого.
- Добрый, - жалобно подгудошник на меня взглянул, - давай я к тебе снова за спину
сяду. Да Буланого твоего поторопим, не то у меня не хуже этого, - кивнул он назад, - уши
внутрь завернутся да хлебными станут.
- Садись, - пожалел я Баяна.
Не обманул тугоухий. Вскоре мы и впрямь увидели деревянные стены стольного града
Муромской земли. По всему было видно, что совсем недавно здесь произошло побоище.
Посад раскурочен. Одни дома по бревнышкам раскатаны, другие и вовсе палом пожжены.
Только печи сиротливо торчат. Разор и запустение. Да еще гарью все вокруг провоняло. Но сам
град, видать, взять не смогли. Выдержали осаду крепкие стены.
- Уж не тот ли долговязый жердяй тут войной прошелся? - то ли меня, то ли самого
себя спросил Баян.
- Мало ли таких по землям бродит, - ответил я ему.
- Немало, - согласился он.
А вокруг ни души. Словно вымерло все. Или, может, забрали в полон посадских жителей?
И от пустоты этой оторопь берет. Страх холодком противным спину морозит. Поежился я
невольно, на Баяна взглянул. Ему, видно, тоже не по нраву эта тишина. Озирается.
Насторожился весь, точно беду встретить приготовился. Идет рядом крадучись, готов в любой
миг либо в драку кинуться, либо в бегство пуститься.
Вдруг как будто промелькнуло что-то. Или примерещилось? Нет, не морок это. Вон там
как будто кто-то копошится. Вгляделся я - точно. Есть, выходит, живые.
Сначала я кочета увидел. Странно он среди этого разорения смотрелся. Гребень на нем
большой. Мясистый. Красной кровью налитой. Перья яркие, с карего в лазоревый переливают.
Глаза-пуговки чего-то в руинах высматривают. Осторожно ступает он по развалинам. Головой
не хуже нас с Баяном крутит. Остановится, присмотрится и дальше идет. И не кричит,
крыльями не хлопает, несушек своих не зовет. То ли от испуга голос у него пропал, то ли знает,
что никто на его зов не откликнется.
Подошел кочет к печи обрушенной, замер. Возле нее землю клюнул, точно зернышко
какое нашел. Тут его и сграбастали. Выскочила из печки девчонка. Лохмотья на ней грязные,
волосы всклоченные, лицо сажей черной перемазанное. Схватила девчонка кочета и шею ему
- хрясть.
Жалко мне стало птицу. Да только людей жальчее.
- Вон, видишь, девка? - показал я Баяну рукой на замарашку. - Спроси иди, что тут
стряслось?
А девчонка нас заметила и наутек припустила. Прямо к городским воротам спешит.
Кричит что-то, на визг срывается. Что кричит? Не разберу никак. А она кочета к груди
прижимает, точно драгоценность великую несет.
- Догоню я ее, - сказал подгудошник и кинулся следом.
- Зачем пугать? Она и так перепуганная, - крикнул я Баяну вдогон.
Чумазая увидела, что за ней бегут, заверещала. Споткнулась она, упала, кубарем
покатилась, но добычу из рук не выпустила. Вскочила и еще быстрей понеслась.
Остановился Баян. Понял, что ему девчонку не догнать. Дождался, когда я подъеду, и
говорит:
- Вот глупая девка! Я же ей ничего плохого не хотел. Чего она так?
- Ну... хотел, не хотел... - отмахнулся я. - Давай-ка лучше к городу поближе
подбираться. Там-то уж, наверное, нам расскажут, чего да как...
- Ага, - кивнул Баян. - Ну а коли не расскажут, то стрелами продырявят точно.
- Да что мы? Вороги какие? Нас всего-то двое. Небось не убьют.
И мы двинулись вслед за девчонкой.
Поднялись мы на косогор, у ворот остановились. Видели мы, как створка приоткрылась,
девку внутрь пропуская, да затворилась тут же. Запоры только лязгнули.
- Не сильно ждут нас в граде Муроме, - сказал я подгудошнику, спешился, чтобы
горожане нас за недругов не приняли.
Подошли мы ко граду. Я в ворота постучал.
- Эй! - крикнул. - Впустите! Мы пришли с миром!
Никакого ответа.
- Сдается мне, Баян, не пустят нас в город, - сказал я подгудошнику. - Чую, что
наблюдают за нами, а не показываются. Убить не убьют, но и к себе не допустят.
- Это мы сейчас посмотрим, - ответил он. - Никто бычиться не станет, если к нему в
гости с радостью пришли, - достал из сумы свой бубен, ударил в него и закричал: - Эй, люди
хорошие, отопритеся, отворитеся! Не со злом мы пришли, а с радостью! Я спою вам и спляшу,
чудо-юдо покажу! - И с этими словами он кинул бубен мне.
Я поймал его на лету и недоуменно уставился на Баяна.
- Подстучи, Добрый! - подмигнул он мне и встал на руки.
Такой прыти я от него совсем не ожидал.
- Давай, Добрый! Давай!
И я застучал по натянутой коже.
Конечно же, у меня получалось не так красиво, как у Баяна, но я очень старался не
сбиться с ритма. И вспомнился мне хевдинг Торбьерн, который все пытал - не играю ли я на
арфе? Вот бы посмеялся он, когда бы увидел меня, стучащего в бубен...
А Баян между тем принялся выплясывать, стараясь попасть в мой не слишком четкий
ритм. И так ловко у него получалось, словно он сызмальства не на ногах, а на руках бегал.
- Вот так чудо из чудес, - подпевал он, проделывая свои выкрутасы, - вздыбил ноги
до небес! Что за странная случилась у меня хвороба? Поменялися местами голова и жопа!
Я едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Но, похоже, на сидящих за стенами града
людей выверты подгудошника не произвели особого впечатления. Ворота Мурома попрежнему
оставались закрыты. А за стенами стояла полная тишина.
- Слушай, Баян, - я опустил бубен, - может, они тоже с глушью? Ну, как тот мужик,
что нам в дороге встрелся?
- Карась, что ли? - снизу вверх взглянул на меня он.
- Ага, - кивнул я.
- Тогда все бесполезно.
Подгудошник оттолкнулся от земли и встал на ноги.
- Тьфу! - смачно сплюнул он. - Только руки в грязи изгваздал.
- Держи, - протянул я ему бубен.
Он отряхнул ладони, подобрал с земли свою суму и запихнул в нее бубен.
- Ну? И что теперь? - спросил подгудошник.
- Не знаю, - пожал я плечами.
А тут и помощь подоспела. На дороге появился наш давешний знакомец.
Мужик-огнищанин проехал через разоренный посад и направил свой воз прямо к нам.
- Что? - спросил он, натягивая вожжи. - Не хотят вас впускать?
- Не-а! - крикнул ему что есть мочи Баян.
- Чего орешь-то? - Огнищанин засунул мизинец в ухо. - Я же сказал, что не глухой, а
только с глушью.
- Ну, извини, - поклонился ему подгудошник.
- Ладно, - махнул в ответ мужик рукой.
- Добрый человек, - обратился я к нему. - Подскажи, что делать нам? Как в град
попасть?
- Погоди. - Огнищанин слез со своих бочек, подошел к воротам, задрал голову вверх и
закричал что-то на непонятном мне языке.
Из бойницы над воротами показалось бородатое лицо. Горожанин в ответ мужику
затараторил сердито.
- Ась? - приставил огнищанин ладошку к уху. Горожанин снова что-то стал
доказывать, несколько раз ткнул в нашу сторону пальцем, дважды ударил кулаком по
раскрытой ладони, а потом выпучил в притворном страхе глаза, угукнул филином и замолчал.
Наш заступник его внимательно выслушал, кивнул головой и сказал в ответ пару коротких
отрывистых слов. Я поймал себя на том, что стою раскрыв рот. Взглянул на Баяна, а тот едва
смех сдерживает.
- Гляди-ка, Добрый, - шепчет, - как немчура кривляется. А Карась тоже хорош.
- Интересно, - я ему так же тихонько, - о чем они там разговор ведут?
- И так понятно, - отвечает подгудошник. - Решают, где соли добыть, чтоб нас
пресными не жрать.
- Типун тебе...
- Не, - перебил Баян. - Типуна не надо. Я с типуном петь не смогу.
- Так плясать будешь да на руках бегать. У тебя ловко выходит.
Между тем странный разговор у ворот закончился. Горожанин скрылся, но спустя пару
мгновений вновь появился в бойнице. Выкинул огнищанину увесистый узелок, махнул рукой и
пропал. На этот раз окончательно. Мужик поймал узелок, вздохнул и направился к нам.
- Не пустят они вас, - сказал он. - Напуганы сильно. Люди в Муроме тихо живут.
Никого не трогают, но и себя трогать не дозволяют. А тут зараз столько напастей. Говорят, что
не успели от булгар отбиться, как вы приперлись, - взглянул на нас строго. - И непотребства
разные творить начали.
- Какие еще непотребства?! - возмутился Баян.
- Вы девку ихнюю пугали?
- Не пугали мы ее, - ответил я. - Догнать только хотели, чтоб узнать, что тут
случилось.
- Значит, пугали, - кивнул мужик и к Баяну повернулся: - Ты ногами небо пинал?
- Как это? - удивился подгудошник.
- Ась? - сощурился огнищанин, видно, Баяна не расслышал.
- Я говорю: как я его пинать-то мог? Оно же вона где! - поднял он руку кверху.
- А они, - кивнул он на стену града, - говорят, что ты в небо ногами тыкал.
- Это было, - смутился Баян. - Я же их порадовать хотел...
- И при этом огорчил сильно, - сердито сказал мужик. - А он, - кивнул он на
меня, - гром и бурю призывал. В бубен лупил. А Мосю ихнему это не по нраву.
- Кому? - спросил я.
- Мосю, - ответил мужик. - Это у них что-то вроде нашего Богумира. Отец всех
муромов и хозяин неба и земли. Земля Мосю мать родная, а Небо - отец. А ты, - взглянул
он на Баяна с укоризной, - в отца и ногами...
- Так я же не знал...
- И на землю плюнул, - подытожил мужик. - А для них это обидно очень.
- Ну и что делать? - спросил я.
- Заголять да бегать, - ухмыльнулся огнищанин.
Помолчали мы. Я растерянно, а мужик задумчиво.
А пока молчали, стригунок к Баяну подошел. Мордочкой своей его в плечо ткнул. Губами
мягкими щеки подгудошника коснулся.
- Ой, - втянул голову в плечи Баян, - щекотно.
Погладил он жеребенка рукой, а другой из сумы тряпицу достал. Развернул, а там корочка
хлебная. Мы ее на черный день берегли.
- На-ка, - протянул ее стригунку. - Вкусный хлебушко.
Жеребенок пошамал губами по ладони, взял хлеб, зажевал.
- Смотри, Добрый, - подгудошник улыбнулся. - Нравится коньку хлебушек.
- А вы зачем сюда нагрянули? - подал голос огнищанин. - Дело у вас или прячетесь от
кого?
- Человека я ищу, - сказал я. - Говорят, он в здешних местах обитает. Хотел в городе
разузнать про него.
- Что за человек?
- Может, ты слышал...
- Откуда ему, - тихонько мне Баян шепнул. - Он же с глушью.
Одернул я подгудошника, а мужику сказал:
- Григорием его зовут. Пустынник он.
- А зачем он тебе? - спросил мужик.
- Ох и смешной ты. - Баян стригунку по шее похлопал. - Ну, иди. Иди к мамке.
Слышишь фыркает, знать соскучилась по тебе.
И стригунок послушался. Он повернулся и, помахивая хвостом, пошел к возу.
Но там его вовсе не ждали. Со стороны казалось, что мой Буланый и кобылка огнищанина
о чем-то беседуют на своем конском языке. Буланый качал своей большой головой, словно
рассказывал о тех далеких землях, из которых он прибыл в этот забытый богами угол Мира. А
кобыла переминалась с ноги на ногу и обмахивалась хвостом, будто внимательно слушала
рассказ залетного красавца.
Жеребенок, было, сунулся ей мордой под брюхо, но та строго топнула ногой, дескать, не
мешайся тут. Стригунок взбрыкнул, обиженно отошел в сторонку и принялся щипать молодую
траву.
- А ты что? Знаешь про него? - ответил я огнищанину вопросом на вопрос.
- Может, и знаю. - Мужик переложил узел из правой руки в левую, размашисто
перекрестился и хитро посмотрел на нас.
- Нет, - помотал головой Баян. - Не смотри. Не христиане мы.
- А зачем же вам Григорий? - удивился мужик.
- Надо, - ответил я. - Я ему весть передать должен, а потом слово сказать.
- Слышь, карась? - подгудошник подбоченился. - А тебя-то как зовут?
- Ась?
- Зовут тебя как?!
- Иоанном, - на этот раз мужик расслышал.
- Ох и имечком тебя родичи наградили, - рассмеялся Баян.
- При крещении во имя Господа нашего Иисуса меня так нарекли, - гордо ответил
огнищанин.
- Иоанн, - сказал я ему, - твой Бог лжи не терпит. К грехам смертным брехню
причисляет...
- А ты почем знаешь? - еще сильнее удивился мужик.
А Баян вдруг на меня очами зыркнул, словно я ужасное что-то сболтнул. Потом взгляд
отвел. Потупился. "С чего это он?" - подумал я, а вслух Иоанну сказал:
- Кое-что знаю про вашего Иисуса, - и заметил, как вспыхнул радостный огонек в
глазах огнищанина и погас тут же. - Так отвечай мне безгрешно, где Григория найти?
Помялся Иоанн. Покукожился. А потом вздохнул тягостно, рукой махнул.
- Вы люди не злые. Вон как стригунок к шутоломному прильнул, - говорит. -
Поехали. Небось, учитель на меня за то не прогневается.
Но не поехали мы. Пешком пошли. Подхватил я своего конька за узду, в поводу повел. А
Иоанн с воза гужу снял, подобрал покороче.
- Давай, милая! - на кобылку свою прикрикнул. Так и пошли мы прочь от града
Мурома несолоно хлебавши. Я, Иоанн, а промеж нами Баян. Оглянулся я на прощание на град и
увидел, как в бойнице над воротами показалась мордашка давешней чумазой девчонки. Я ей
рукой помахал. Дескать, прощай, может, свидимся еще, а она мне язык показала. Наверное, так
у них, у муромов, счастливой дороги желают.
- А далеко ли идти-то? - спросил Баян.
- Не, - ответил Иоанн, - не далече. Деревенька наша совсем рядом. Мурома не
захотели нас от стольного города своего в отдалении держать. А мы и рады. Землицы нам дали,
строиться разрешили, а чего еще нужно? Вот и я говорю...
- А чего это они вас от себя отпускать не захотели?
- Решили, что под их надзором мы спокойней будем.
- А вы что? Дюже буйные, что ли? - удивился подгудошник.
- Господь с тобою, - сказал огнищанин. - Кроткие мы, как агнцы.
- Это в смысле бараны? - прыснул Баян.
- Ась? - не расслышал Иоанн.
Чудная у огнищанина была глухота. Это я уже давно приметил. Не слышал он только то,
что слышать не хотел. Ну, да это дело его.
- До коренных земель отсюда не близко, - сказал я. - Как же ты в дали такой
очутился?
- Так ведь не я один, - ответил Иоанн. - Нас здесь двенадцать семей да еще бобылей
трое. Мы в Словенской земле под Нов-городом обитали и сами по роду своему словены. Хорсу
требы приносили да Сварогу кощуны пели. И все бы ничего, только случилось в нашем краю
несчастье. Два лета подряд недород выпал. Сначала градом жито побило, потом и вовсе
морозом зеленя поморило. Голодно стало. Тяжко. У меня как раз сынок родился. Первенец. Да
вот беда - еще в младенчестве с рук материнских он осмыгнулся. Упал. Ножки у него
отказали. И есть нечего, и сын калечный, и мор вокруг. Хоть ложись и помирай. Тогда наш
волхв Горисвет удумал Хорсу жертву человеческую принести. И на сына моего указал. Тут уж
решил я, что горе навек в нашем доме поселилось. Только не послушались селяне волхва.
Отказались кровь невинную проливать. Прогнали его из деревеньки вон. Вот тогда к нам в
деревеньку Андрей с Григорием пришли да растолковали, кто истинным Богом этому Миру
приходится. Понял я, что Господь нам испытания за грехи наши посылает. Потому на нас
гневается, что живем мы словно впотьмах под ярким солнышком. Андрей дальше пошел, а
Григорий с нами остался. Ученье Христа проповедовал, на путь истинный наставлял. Не
слишком наши ему верили, однако после того, как он на поле молебен совершил да научил, как
в других землях жито от недорода спасают, мы впервые хлебушка досыта наелись. Такого
приплода земля наша отродясь не давала. А наевшись, Григорию поверили. Всей деревенькой
крестились. Но Горисвет злопамятным оказался. Вернулся к нам и волхвов новгородских с
собой привел. Не по нраву волхвам учение Христа пришлось. Общину пожгли. Григория
нашего убить хотели. Вот мы и ушли от греха подальше. А по дороге Андрея встретили. Он и
присоветовал нам к муромам податься. Так мы здесь и очутились.
- А с сыном-то что? Поправился? - спросил Баян.
- А что? - пожал плечами Иоанн. - На все воля Божья. И коли не дано ему в ногах
владеньица, так, значит, Господу то угодно.
Между тем мы вышли на берег реки.
- Вот, глядите, - сказал огнищанин. - Какая у нас она широкая.
И верно, река была полноводной. Тихо несла она себя промеж дремучих лесов. Берег
дальний едва угадывался. Едва различимой полоской темнел вдалеке.
Коник мой, почуяв воду, фыркнул и потянул меня к плесу. Знать, пить захотел Буланый.
- Что за речка? - спросил я христианина.
А стригунок в воду боязливо зашел. Ножонки свои тонкие растопырил, ткнулся губами в
воду рядом с моим конем и кобылой огнищанина и начал шумно пить воду.
- Мурома ее Окой зовут, - ответил Иоанн. - Ну и мы так кличем. Град их стольный
одним боком своим в нее упирается. Вы-то от бора подошли, потому за стенами ее и не
заметили. Вон уж недалече и деревенька наша. Места эти у муромов Карачарами прозываются.
Говорят, тут какой-то человек праведный в стародавние времена проживал. Карачаром его
поминают, так и община нареклась. Принимать все, что Богом дадено, нас Григорий учит, а
место это из таких, что сразу на душу ложатся. Да вы сами скоро увидите.
Напились кони, отфыркались. И мы дальше пошли.
Жеребенок весело вокруг мамки заскакал. К Буланому, было, сунулся, но жеребчик мой
его зубами слегка прихватил, чтоб знал маленький свое место. Отбрыкнулся тот, мол, мы тоже
не лыком шитые. Наступит день, и мы еще покажем.
А я за Баяном вполглаза наблюдал. Притих он почему-то. Балагурить перестал. Устаток
дорожный, что ли, на него навалился? Идет подгудошник, молчит, о чем-то своем думает. На
Иоанна зыркнет и снова в думы свои погружается.
А христианин бодро рядом с возом шагает. Узелком муромским помахивает, вожжи
совсем отпустил. Кобылка и так дорогу знает, поторапливается, домой спешит. Колеса у воза
поскрипывают, бочки дубовые друг о друга боками трутся, кони копытами о дорогу стучат -
вот тебе и музыка.
- А в бочках-то у тебя что?
- А тебе на кой? - огнищанин улыбнулся хитро.
- Интересно, - отогнал я мошку весеннюю, что
...Закладка в соц.сетях
