Жанр: Фантастика
Слуга царю
..., где и проводил сейчас свои ничем и никем
не омрачаемые дни за сладкой дремотой в покойном кресле, унаследованном, в свою очередь,
от прадеда. Александру порой становилось не по себе, когда он представлял возможно
таящиеся в генах обожаемой супруги, пока еще юной и умопомрачительно прелестной (ни
легко перенесенная беременность, ни очень удачные роды, ни материнство не причинили
красоте и здоровью спортивной мадам Бежецкой ни малейшего урона, только углубив и
подчеркнув ее очарование), бездны долголетия, грозящего неминуемо разлучить супругов
навеки в свой срок.
После родственных приветов и поцелуев шло несколько десятков строк, чтение которых
заставило князя несколько порозоветь, так как содержание их ни к дипломатии, ни к
фельдъегерям вообще не относилось никаким боком. Ох Ленка, Ленка, егоза ты этакая!
Завершалась же интимно-лирическая часть письма изящно очерченным любящей рукой
абрисом крошечной ладошки самого великого князя, как бы его подписью.
Прежде чем перейти к заключительной части письма, в которой, как он понял, и
заключалась суть (не ради приветов же тевтонских кузенов, в конце концов, везли
проверенные и перепроверенные курьеры через столько границ заветный пакет!), Бежецкий
закурил свою любимую "Золотую Калифорнию" и прошелся по кабинету. Настолько сильно
было впечатление от излияний соскучившейся супруги, что не хотелось омрачать его делами,
пусть и самыми неотложными. Только ощутив, что сердце в груди бьется по-прежнему
ровно, Александр снова присел в кресло и углубился в чтение.
"Дорогой мой Саша, - писала Елена. - Сердце мое очень неспокойно и совсем не
сны за пристрастие к аналитик которых ты всегда бранил меня тому причина. Из не терпящих
недоверия рапорт очень очень очень [так и написано трижды подряд] осведомленных в
петербургских делах людей (не спрашивай меня Саша о них - я помню о твоей прошлой
службе) я знаю что вскоре Россию или по крайней мере Санкт-Петербург ожидают
испытания. Смейся надо мной но я прошу тебя срочно брать отпуск по здоровью (как оно у
тебя милый сейчас шатко) и ехать к нам с Георгом. Я пишу от себя просьбу к милейшей
государыне (ты знаешь мы стали очень дружны с ней прошлой осенью) отпустить тебя, как
шеф твоего полка. Его Величество, если бы мог сейчас, не отказал бы ни мне, ни тебе.
Постарайся сделать все как я тебя прошу. Заклинаю тебя приезжай!"
Отбросив лист, шуршащий словно новенькая пятисотрублевая купюра, Бежецкий
подрагивающими пальцами, не в раз, выхватил из пачки новую сигарету и, затянувшись,
снова придвинул к себе письмо.
Экономный поначалу почерк Елены к концу письма становился все более
размашистым, а последние строки просто кричали о том волнении, которое испытывала
великая княгиня, дописывая свое послание. Подпись же просто-напросто напоминала
волнистый росчерк - женщина уже не владела собой. И никаких рисованных амурчиковкупидончиков,
непременно завершающих любую ее эпистолу. Симптоматично однако! Это
никак не походит на каприз заскучавшей в одиночестве высокопоставленной неврастенички
или игру...
Александр вспомнил недавнее предложение, странный разговор с Маргаритой,
тревожные сны последней недели, и ему стало совсем не по себе.
Вздор? Шутки подсознания? Не скажите, господа...
Словно при вспышке молнии темной дождливой ночью, все подозрения и подспудные
тревоги последних дней выстроились в такую четкую и филигранно очерченную цепочку, что
оглушенный мужчина застонал, словно от внезапного приступа боли.
Не совсем отдавая себе отчет в том, что делает, Бежецкий аккуратно и методично
разорвал на мелкие клочки конверт и письмо, задержавшись на мгновение на контуре
сынишкиной ладошки, и через мгновение в старинной бронзовой пепельнице, украшенной
львиными мордами и вычурными гирляндами, полыхал небольшой костерок.
Бездумно смотря сквозь синеватое пламя на нехотя сворачивающиеся в трубочки
обрывки и брызжущий искорками сургуч, князь спохватился.
Документы!
Суетливо вскочив, Александр кинулся к несгораемому шкафу и принялся выгребать из
него кипы разнообразных бумаг.
При виде рассыпавшихся по ковру листков на мгновение охватило отчаяние: в этой
лавине не разобраться и за сутки - проклятая несобранность, но вальяжный гвардии
полковник уже уступил место полному энергии жандармскому ротмистру, изрядно
засидевшемуся без дела...
Поручика Трубецкого с командой, прибывшего по высочайшему приказу, дабы взять
под стражу и препроводить в Петропавловскую крепость бывшего командира ее величества
лейб-гвардии Уланского полка князя Бежецкого, еще на лестнице встретил смрад горелой
бумаги и тлеющего пластика.
Оставив хмурых улан у дверей (не будет же дворянин, человек чести, сопротивляться
при виде бумаги, скрепленной подписью помазанницы Божьей!), Петенька, не взглянув на
молча посторонившуюся горничную, испепелявшую незваного пришельца взглядом
исподлобья, известным ему путем прошел прямо в кабинет князя. На душе впечатлительного
юноши скребли кошки, но не выполнить приказа он не мог: впитавшиеся в кровь, плоть и
само существо дворянина, прямого потомка десятков поколений, верой и правдой служивших
государям российским, чувство долга вело его сквозь анфиладу дверей прямо под
осуждающий взгляд отца-командира, которого буквально через мгновение он предаст...
"Лучше бы на вражеские штыки! Голой грудью на пулеметный огонь! - суматошно
метались перепуганными пташками в юной голове обрывки сумбурных мыслей. - Умереть
бы сейчас! Чтобы и чести не уронить и... чести не уронить!"
Когда рука, затянутая в перчатку, коснулась тусклой позолоты львиной головы дверной
ручки, воробьи мыслей слились во что-то одно, крупное и мрачно-суровое, вроде старого
ворона...
"Отдам приказ Александру Павловичу и... пистолет к виску! Не буду жить подлецом!
Пожил достаточно, слава богу... Честь, она важнее!.."
Бежецкий встретил взвинченного до предела поручика в расслабленной позе, сидя на
старинном пуфе у догорающего камина. Старинная бронзовая кочерга (по всему видно -
вещь антикварная!), не раз погнутая и любовно выправленная, лениво ворошила в едва
освещенном багровыми сполохами зеве очага седые курганы рассыпающегося при малейшем
прикосновении пепла. Если бы не едкий запах горелого и почти тропическая жара, царившие
в просторном помещении, несмотря на настежь распахнутые створки окна, картина
выглядела бы совершенно невинной: ну присел хозяин в свободную минутку погреться у
камина, помечтать, глядя на причудливую пляску пламени среди древних камней...
- А-а, Петруша... - протянул полковник, бросив взгляд на вошедшего без стука
офицера, ярко-алого, словно выпушка парадного уланского мундира. - Забежал на огонек?
Я, понимаешь, озяб почему-то... - объяснил он поручику, по-прежнему молча гонявшему
желваки по едва-едва попробовавшим бритвы щекам, поднимаясь и одергивая расстегнутый
мундир.
Только сейчас Трубецкой обратил внимание, что князь облачен в парадный мундир, а
на углу стола лежит сабля в ножнах.
"Знал! Догадывался! - понял Петенька, что отец-командир всеми силами пытается
облегчить нелегкую задачу, стоящую перед бывшим подчиненным. - Вот образец
настоящего дворянина!.."
- Ну что у вас ко мне? - меняя тон с расслабленно-дружеского на сухоофициальный,
Бежецкий протянул ладонь. - Выкладывайте.
Путаясь, поручик попытался стянуть тесную перчатку с трясущейся руки, но, так и не
стащив до конца, вынул и протянул князю слегка смятый лист бумаги.
- Та-ак... - Полковник бегло ознакомился с ордером на арест и, как показалось
юноше, удовлетворенно кивнул. - Я в вашем распоряжении, поручик.
Сабля в ножнах, небрежно обмотанных портупеей, ритуально перекочевала в руки
Трубецкого, после чего князь, коротко окинув взглядом кабинет, заложил руки за спину и
шагнул к выходу.
Лишь у самой двери он обернулся к едва сдерживающему слезы Петеньке и, скупо
улыбнувшись, бросил:
- Не вздумайте стреляться, поручик. Считайте это моим последним приказом. - И
видя, что тот действительно готов разрыдаться, смягчился, уже теплее добавив: - Ничего
личного: вы просто выполняете приказ, а приказы, знаете ли, не обсуждают. Выше голову,
князь, мы с вами еще послужим Вере, Царю и Отечеству...
Завидев командира, спускающегося по парадной лестнице с высоко поднятой головой,
уланы, которым предстояло стать его конвойными, без всякой команды подтянулись и взяли
карабины "на караул".
На Санкт-Петербург опускалась ночь...
20
Александр узнавал и не узнавал покинутый им так недавно Санкт-Петербург.
Город, и так не слишком ласковый к чужаку, подтянутый и по-европейски чопорный,
еще более нахмурился и угрюмо, словно исподлобья, глядел на проезжающего по нему
Бежецкого. Порой чувство упертого в спину тяжелого взгляда было настолько сильным, что
нестерпимо хотелось обернуться...
Александру в прошлом не раз приходилось оказываться на улицах "прифронтовых"
городов: в Тбилиси восемьдесят девятого года, в Вильнюсе девяносто первого, в Тирасполе
девяносто второго, в Москве девяносто третьего и конечно же в Грозном... Всегда его
поражало, как меняются оживленные беззаботные улицы при первом приближении
"всадника бледного". Куда девается веселость жителей, их непосредственность, пестрота
нарядов? Словно на похороны собирались горожане, разом потерявшие свою общительность,
или на поминки...
Автомобиль пересек Вознесенский проспект у Алексеевского рынка и впервые за час с
лишним застрял в пробке.
- Ну вот, - с досадой ударил ладонями по рулевому колесу "Суздаля", везшего
Александра куда-то в неизвестном ему направлении, шофер, естественно в гражданском, но,
судя по выправке, привыкший к погонам на плечах. - На полчаса влипли, если не дольше...
Думал, хоть сейчас поменьше стали колесить по городу чайники всякие...
Бежецкий очень увлекательную для водителя-конвоира тему поддерживать не стал и
прикрыл глаза, притворившись дремлющим.
С Пискаревской базы Корпуса, как он уже знал, занимавшей часть устаревшего и
упраздненного за ненадобностью лет пятнадцать назад аэродрома морской авиации, где
несколько взлетных полос были сохранены и реконструированы, до центра столицы
добрались действительно на удивление быстро. Транспорта на улицах было немного.
Вероятно, большинство автовладельцев предпочло оставить своих железных коней в
надежных гаражах и перебраться в переполненные трамваи и вагоны подземки, чтобы не
останавливаться ежеминутно по мановению жезла вездесущих "дорожников". Посты
дорожной полиции, непривычно и неприлично обильные, словно достославная советская
ГАИ в дни "престольных" первомайских или октябрьских праздников, да еще всегда
усиленные двумя-тремя вооруженными до зубов личностями в незнакомых серых мундирах,
бронежилетах и глухих шлемах с затемненными забралами, встречались действительно на
каждом шагу. Почему не слишком респектабельный "Суздаль", везущий Александра,
пропускался всюду беспрепятственно, да еще с непременным взятием под козырек,
выяснилось еще после Александровского моста, в дополнение к полицейским пикетам с
обоих его концов перегороженного черно-белыми полосатыми шлагбаумами с угрожающим
надписями.
- Да у нас номера дворцовой охраны, Александр Павлович, - сообщил "просто
Геннадий", как представился сопровождающий при передаче ему Бежецкого с рук на руки
молчаливым жандармом в Пискаревке. - Не обратили внимания разве? Как своих и
пропускают. К тому же совсем не рядовые номера...
- А ну как остановят?
- Ну и что? Документы соответствуют тютелька в тютельку. Даже не липа.
Александр выудил из кармана твердую, запаянную в пластик карточку, которую вместе
с портмоне и парой сложенных бумажек сунул, не глядя, в карман еще на борту заходящего
на посадку транспортного "Муромца".
На карточке с его цветной фотографией значилось черным по белому (вернее, темнозеленым
по розово-желтому): "Служба дворцовой охраны. Полковник Георгий Пафнутьевич
Радченко" и прочая, и прочая, и прочая...
- Извините, что в хохлы вас произвели, Александр Павлович, - развел руками
"просто Геннадий", истолковав, видно, его затянувшееся молчание по-своему и подмигнув
при этом. - Но за полковника-то вы, наверное, не в обиде?..
Автомобиль дернулся, но, проехав десяток метров, снова прочно застрял под
негодующую разноголосицу клаксонов спереди и сзади.
- Демонстрация, будь она неладна, - сообщил высунувшийся из окна со своей
стороны "просто Геннадий". - Не разберешь: то ли думцы, то ли работяги с
Петроградской... Это надолго. Вы подремлите пока, господин полковник: ночь ведь не
спавши...
Александр не возражал. К тому же незнакомый аромат прикуренной водителем
сигареты обволакивал, клонил в сон.
"Откуда он знает, что я от самого Туруханска не спал?.. - подумал он, действительно
проваливаясь в дрему. - Неужели тот конвоир следил и передал?.."
"Илья Муромец", как здесь полуофициально называли из любви кцветистым
названиям и нелюбви к аббревиатурам (никаких "БТР", "ДШБ", "ЗК", "СВД" и подобных в
этой России не признавали) большегрузный транспортный самолет аэрокосмической
корпорации Сикорского "С-285", на взгляд солидно превышал и привычный Ил-76 и Ан-22
из курсантского прошлого. Наверное, он только немного недотягивал до знаменитого
"Руслана", и это лишь поднимало Бежецкого в собственных глазах: другого груза, кроме себя
любимого, в недрах огромного и пустого, словно ангар, фюзеляжа, по которому пришлось
прошествовать в сопровождении (под конвоем?) двух молчаливых военных с эмблемами
императорских ВВС на погонах до пассажирской каморки возле пилотской кабины, не
наблюдалось. Хотя, по трезвому размышлению, груз мог быть и не слишком громоздким -
чемоданчик с каким-нибудь специфическим содержимым, например...
Принявший Александра мужчина средних лет в камуфляже без знаков различия,
имевший профессионально невзрачную, стертую, как долго ходивший по рукам гривенник,
внешность, вежливо поздоровался, не представляясь, и кратенько ввел его в курс дела:
- Прошу не покидать кресла во время полета без особенной надобности, оно
откидывается и удобно во всех отношениях. Туалет здесь, открывается вот так, а как
пользоваться, думаю, разберетесь. Здесь, в шкафчике, напитки и кое-какие холодные закуски.
Там же посуда. Горячего обеда, извините, предложить не можем. Вы хорошо переносите
дальние перелеты?
Интересно, хорошо ли переносит перелеты бывший десантник, избороздивший в
подобных "Муромцу" летающих гробах (пару-тройку раз даже "грузом триста") десятки
тысяч заоблачных верст? Бежецкий неопределенно пожал плечами.
- Тогда не рекомендую злоупотреблять спиртным, - посоветовал "стертый". -
Пакеты, если понадобятся, здесь. - Он выдвинул ящичек из металлического стола. - Не
стесняйтесь...
Перед тем как удалиться, "стюард" шлепнул на стол перед Александром пухлую стопку
самых разнообразных газет: от тонюсенького четырехполосного "Петербуржца" до солидных
многостраничных "Российских ведомостей".
- Почитайте в пути, приобщитесь, так сказать, к текущему моменту. А здесь, - он
положил сверху прозрачную папку с несколькими листочками бумаги, - дополнительная
информация, в прессе не освещавшаяся... Рекомендую ознакомиться с ней после прочтения
газет. Желаю приятного полета.
Бежецкий, нужно признаться, никогда не питал особенного пристрастия к прессе, кроме
последних страниц со спортивными новостями, анекдотами, кроссвордами, фельетонами и
прочей легкой информацией, особенно теперь, после изнурительного лыжного кросса по
подтаявшей лыжне и многочасовой, выматывающей душу тряски в вертолете. С большим
удовольствием он вмазал бы сейчас, наплевав на все советы сопровождающего, "соточку"
"Сибирской белой", наличествующей, как выяснилось, в шкафчике, добавил бы, скорее
всего, еще одну, пожевал чего бог послал (весьма, кстати, нехило он посылал служакам!) и
завалился бы спать в действительно очень удобном кресле...
Вместо этого он сначала нехотя, затем со все большим и большим увлечением принялся
листать принесенные газеты, вчитываясь в то деланно сухие, то, наоборот, цветистые
описания покушения, то горестные, то сдержанно ликующие реляции о последовавшем за
ним "апрельским кризисом", разглядывать цветные и черно-белые снимки, изредка узнавая
на них собственное (то есть, конечно, не его, а близнеца), искаженное и окровавленное лицо,
бесформенные кучи тел, окружающие взорванный монумент, венки, ряды солдатских
гробов...
Момент, когда многотонный транспортник легко, словно детский бумажный самолетик,
оторвался от взлетной полосы и, натужно ревя двигателями, круто пошел вверх, пробивая
плотный облачный слой, он не заметил...
Очнулся Бежецкий, когда "Суздаль", мячиком подпрыгивая на трамвайных рельсах,
сворачивал на какую-то незнакомую улицу.
- С добрым утром! - повернул к нему улыбающееся лицо "просто Геннадий". -
Приехали почти, Александр Павлович. Как спалось-почивалось? Жалко, понимаете ли, было
вас будить...
- Где это мы?..
Александр совершенно не узнавал окружающих домов.
- Да-а, это... - протянул уклончиво водитель. - В общем - не важно...
Голова немного кружилась.
"А ведь неспроста ты закурил сигаретку ту ароматную... - лениво проплыло в голове
Бежецкого. - Все ваши штучки-дрючки шпионские..."
Автомобиль еще раз повернул, нырнул под арку и остановился посреди типично
питерского дворика-колодца.
- Все, приехали, - снова сверкнул безупречным рядом зубов "просто Геннадий". -
Станция Березай: кому надо - вылезай!..
"Ох, надо ли мне здесь вылезать?.. - подумал Александр, покидая машину. -
Увидим..."
- И чем я могу вам помочь, госпожа баронесса? - насмешливо спросил экс-майор,
экс-начальник экспедиции и, вполне возможно, еще какой-нибудь "экс", нахально развалясь
в глубоком кресле перед Маргаритой, только что поведавшей ему о том, о чем он знал уже из
газет, прочитанных на борту "Муромца", и особенно из краткого и сухого по стилю, но очень
интересного по содержанию "приложения". - Ах да... Конечно же, я должен незаметно,
словно мышь, проникнуть в казематы Петропавловской крепости, усыпив, подкупив или
отравив охрану, а то и разметав ее в молодецком порыве, поменяться местами с вашим
дражайшим возлюбленным, чтобы он по веревочной лестнице, пронесенной мной в пироге с
капустой...
- Прекратите демонстрировать ваше знакомство с бульварными романами, майор! -
высокомерно одернула его на полуслове баронесса. - К тому же не самыми лучшими их
образчиками... Стоящая перед вами цель совершенно другого свойства.
Бежецкий, продолжая ерничать, постарался изобразить на лице напряженную работу
мысли:
- Тогда... Тогда... О-о-о! Понял! Я должен буду с автоматом под рубашкой... Нет,
лучше с одним фруктовым ножиком или пилочкой для ногтей пробраться во дворец,
пользуясь своей службой там во времена оные, найти проклятого Челкина и...
Хлесть!.. Маргарита, шагнула вперед и хлестко впечатала свою узкую твердую ладонь в
щеку Александра.
- Достаточно?
Бежецкий, непроизвольно схватившийся за горящую щеку, прожег решительную
женщину взглядом:
- А вы не забыли, сударыня, что я, в отличие от вашего разлюбезного Сашеньки,
образование получил далекое от пажеского и политесам-то не особенно обучен? Слабо, если
отскочит невзначай?..
- И тут же вернется... - парировала Маргарита. - Вы ничего не забыли, господин
Воинов?
Спокойный взгляд баронессы отрезвил Александра не хуже ледяного душа.
- Ладно, чего уж... - пробормотал он, опуская глаза. - Прошу прощения...
- Так-то лучше. Теперь к делу: вы должны, Александр Павлович, сместить со своего
поста некого хорошо известного вам человека, а уж пилочкой вы будете действовать или
тяжелой артиллерией...
Бежецкий присвистнул про себя: вот это заявочки!
- Все-таки Челкина?..
- Не важно.
Баронесса отошла к окну и тронула пальцами тяжелый малиновый бархат старинной
портьеры.
- А это ваше личное мнение или... - осторожно поинтересовался он, глядя ей в
спину.
- Или.
Теперь настала очередь взять тайм-аут Александру. Маргарита старалась его не
тревожить, внимательно изучая за окном что-то известное только ей одной.
- Я согласен, конечно... - нарушил он наконец затянувшееся молчание. - Мое дело
- выполнять приказ... Но... Надеюсь, всю эту работу предстоит проделать не в одиночку?
- Вот это уже похоже на разговор! - оторвалась от объекта своего созерцания
баронесса. - Извольте для начала ознакомиться с планом...
Бесконечная череда коридоров, освещенных и полутемных, сводчатых, как в древних
замках, и функционально-безликих, перетекающих один в другой, сужающихся до ширины
крысиной норы и расширяющихся чуть ли не до проходных дворов, лестницы, ведущие то
вниз, то вверх, анфилады каморок и залов... И повсюду двери, двери, двери... Двери
деловитые, крашеные, двери вполне респектабельные, с полированными или покрытыми
пластиком поверхностями, двери непристойные - грязные, обшарпанные, с проломленными
филенками и висящей клочьями обивкой, двери грозные - стальные, с рядами заклепок и
штурвалами вместо рукояток, двери безликие - прозрачные, будто в больнице... Двери на
любой вкус.
Ни номеров, ни табличек на них почему-то не было, как и указателей на стенах. Просто
входы неизвестно куда... Или выходы опять же из ниоткуда...
Александр давно уже устал и с трудом переставлял ноги, словно заведенный раз и
навсегда автомат, бредя куда-то за неизвестной ему надобностью... Никто его не подгонял, не
следил зорким фельдфебельским оком за тем, прилежно ли он исполняет непонятную
повинность, но и присесть, отдохнуть, вытянув гудящие от усталости ноги и опершись
спиной на очередную дверь, почему-то совсем не хотелось.
Время от времени то навстречу, то обгоняя, проносились куда-то такие же серо-стертые,
как и коридоры, люди, вернее, тени, безразличные к путнику и не вызывающие у него
никаких ответных эмоций. Никто не окликнул его, не заступил дорогу, даже не толкнул ни
разу. Безразличность среди безликости...
И вот за неизвестно каким по счету поворотом открылась последняя дверь. Последняя,
потому что к ней вел тупик, длинный, узкий, пыльный коридор, упирающийся в обычную,
окрашенную в незапамятные времена казенной коричневой краской, теперь понемногу
отслаивавшейся, обнажая не менее казенную темно-зеленую дверь с круглой, потертой
ручкой под бронзу. На ней как раз была какая-то табличка со вполне четкой надписью, но
читать ее не хотелось, и она осталась в памяти простым белым прямоугольником под
захватанным стеклом, бумажкой, испещренной невразумительными иероглифами, каждый из
которых в отдельности представлял из себя вполне понятную букву русского алфавита, но в
слова складываться упрямо не желал.
Ручка легко поддалась под ладонью, и дверь, слегка скрипнув, отворилась, пропустив
Александра внутрь, в полумрак обширной комнаты, заполненной какими-то машинами,
перемигивающимися разноцветными огоньками. Их обилие и разнообразие были так велики,
что он, увлекшись, едва обратил внимание на хозяина, сидевшего за столом спиной к двери и
чем-то там занимавшегося, не обращая никакого внимания на вошедшего.
Обычный мужчина, много выше среднего роста, широкоплечий, с сильной шеей,
густыми волосами с проседью - Бежецкий по привычке составлял словесный портрет
хозяина, так сказать, со спины. Ничего примечательного. Как же обратить на себя внимание?
Князь поступил просто - покашлял в кулак, словно прося разрешения войти.
Сидящий за столом неторопливо обернулся, и Александр увидел тоже вполне обычное
худощавое, европейского типа лицо.
- А-а, Александр Павлович! - приветливо произнес хозяин, не вставая с места. -
Проходите, проходите, чувствуйте себя как дома...
Бежецкий подскочил и сел на кровати, ошалело пяля глаза в полутьму.
- А... Где Полковник?..
- Где же ему быть? - проворчала полутьма знакомым голосом генерала КорбутКаменецкого,
с кряхтением поворачивающегося на своем спальном месте. - У окна, храпит
на своей койке... А чего вы хотели, Александр Павлович?
- Да нет, ничего... Привиделось во сне... - с облегчением пробормотал князь,
откидываясь на смятую подушку.
- А-а... - протянул генерал, который все никак не мог устроиться и ворочался с боку
на бок. - Я уж думал, что срочное... Спите, полковник, четвертый час ночи...
Александр снова смежил веки, но сон не шел. Вместо него в голову лезли всякие
мысли...
Комендант Петропавловской крепости барон Корф встретил доставленного к нему
Бежецкого словно родного, благо инструкции, данные ему в отношении данного арестанта,
равно как и большинства остальных, особенной жесткости режима не предусматривали.
Справедливо считая, что девять десятых из новых узников, многие из которых к тому же
были весьма высокопоставленными еще несколько дней тому назад, под его заботливым
крылышком долго не задержатся, а еще, возможно, и возвысятся, немец своими
полномочиями не злоупотреблял. В отличие от тех редких образчиков человеческой породы,
маниакально стремившихся к изменению всего на свете, с которыми комендант чаще всего
имел дело ранее и место которым, по мнению Леопольда Антоновича, было отнюдь не в
старинных казематах, а в уютных палатах с дверями без ручек и обитыми мягким войлоком
стенами, новые постояльцы сплошь и рядом оказывались людьми образованными и
приятными в общении, к тому же в подавляющем большинстве знакомыми по мирной жизни.
Поэтому по возможности заселял ими барон не самые худшие камеры своих владений,
выступая в не совсем обычном для себя амплуа радушного гостиничного портье.
После совсем поверхностного досмотра, не шедшего ни в какое сравнение с тем
пристрастным, приберегаемым для обычных арестантов, полковник Бежецкий был
препровожден в камеру, уже занимаемую его бывшим начальником и небезызвестным по
прежней службе полковником Арцибашевым из "политического" отдела. Там он был
радушно встречен гостеприимными "страдальцами", посвящен в последние тюремные
новости и двумя голосами из двух возможных кооптирован в основанное двумя почтенными
офицерами
...Закладка в соц.сетях
