Жанр: Фантастика
Слуга царю
...ого
как поток адреналина схлынул, Владимир тупо напился, даже не помня с кем и где, и,
проспавшись, снова пил два дня кряду, стараясь стереть из памяти намертво засевшие там
картины кровавой мясорубки, в которую обратился столь красиво начинавшийся поход.
Жаль, что никак не удавалось забыть и о повальном грабеже и насилии, которым подверглось
польское население...
- Ну, если засиделся... - Голопупенко снова поморщился от боли, причиняемой ему
ловкими пальцами лекаря. - Потише не можешь......? Коня пользуешь, что ли......?
- Кони они молчат больше... - резонно и невозмутимо заметил Корневич, не
прекращая своего занятия, - а не матерятся бесперечь, как некоторые.
- Вот так всегда!.. - горько пожаловался атаман своему старшине. - Значит,
уезжаешь все-таки?
- Уезжаю, - твердо сказал Владимир.
- Ну и добре, хлопче... Помог ты нам изрядно, так что если надумаешь вернуться или
не заладится там у тебя чего... Милости просим.
- Хорошо. - Бекбулатов уже взялся за ручку двери. - До свидания?
- Прощай, хлопче... - страдальчески скривившись, покачал головой Петр
Охримович, протягивая ему свою лопатообразную ладонь для прощания. - Бог знает,
свидимся ли еще. Езжай с богом...
Владимир вышел во двор и принял уздечку у казака, державшего старшинского коня в
поводу.
- В путь, господин историк? - спросил он бледного до синевы Пшимановского, едва
сидевшего на второй, смирной, лошадке, презентованной ему из богатых польских конюшен.
От поляка за версту несло сивушным перегаром: поражение своих соотечественников он
воспринял еще тяжелее, чем Бекбулатов, и все эти дни не пытался "просохнуть" вообще.
Не дождавшись от спутника связного ответа, князь легко взлетел в седло и, не
оглядываясь, тронул коня с места. Впереди лежала долгая дорога.
Дорога домой, как надеялся штаб-ротмистр.
Еще томясь бездельем долгими зимними вечерами, он разложил по полочкам свои
воспоминания и выстроил в одну цепочку: пропажа в Хоревске ротмистра Чебрикова в марте
прошлого года, загадочная дверь, ведущая в никуда и закрывшаяся перед несчастным "гуру"
Расхва-ловым так не вовремя, свое внезапное появление в чужом мире... Если и существовала
отсюда дорога домой, то лежала она только через ту самую железную дверь с глиняным
тупиком за ней. А дверь та находилась в Хоревске, существует он здесь или нет. Не
получится пройти в эту дверь - будем думать, как жить здесь до седых волос, а если
получится...
Уже за околицей путников догнал Минька Королев и протянул Владимиру новенький
автоматический карабин собственного производства и мешочек с патронами.
- Не поминай лихом, старшина! - выпалил он, отдуваясь.
- И ты, ракетчик, не держи зла, - рассмеялся князь, перегибаясь с седла, чтобы
обнять на прощание "подручного", и протягивая ему тетрадку, исписанную долгими
зимними вечерами. - Я тут тебе написал кое-что... Конечно, я не специалист в этой области,
но общие принципы ты, думаю, поймешь. Еще на Луну полетишь на своих снарядах! Только
не сбивай больше никого себе на голову...
Когда Королев оторвал глаза от неровно исписанных страничек, которые казались ему
божественным откровением, путники уже были далеко.
Счастливый казак долго еще махал им вслед, провожая взглядом две удалявшиеся
фигуры...
9
День выдался не по-апрельски неуютным, редкостно холодным и промозглым даже для
петербургской весны, и так не слишком-то теплой. По серому, как грязная пехотная шинель,
низкому небу проносились растрепанные клочья облаков, казалось едва не касавшиеся
Петропавловского шпиля. Время от времени начинал сыпать мелкий, как манная крупа,
снежок, сужающий поле зрения до нескольких десятков метров.
Александр бросил взгляд на сине-красные ряды своих улан, замыкавших полукаре
войск, выстроившихся по периметру невеликой размерами новорожденной площади
Александра IV, и испытал отеческое удовлетворение. Слава богу, ветер дул в спины
неподвижно сидящим в седлах кавалеристам, а не сек колючей крупой щеки, как
преображенцам и стрелкам Гвардейского экипажа, шеренги которых образовывали ножки
огромной буквы "П", замыкавшей внутри себя бесформенную громаду памятника, скрытую
до срока от глаз полощущейся под яростными порывами ветра парусиной. Самому ему, увы,
ветер швырял полные пригоршни колючих снежинок прямо в физиономию, равно как
стоявшим рядом с ним командиру Гвардейского Флотского экипажа барону Федору
Георгиевичу Толлю - правнуку того самого, прославленного, исполняющему обязанности
командира Преображенского полка лейб-гвардии полковнику князю Леониду Михайловичу
Горчакову и еще нескольким сотням приглашенных, как значилось в официальном релизе,
"членов Государственного совета, Государственной думы, сенаторов, генералов и адмиралов,
фрейлин и статс-дам, губернских и уездных предводителей и представителей дворянства,
петербургских, губернских и земских властей, выборных представителей сословий и
общественных организаций, депутаций от учебных заведений и прочая".
Чего, однако, жаловаться: на пару шагов впереди стоял, заложив руки в белоснежных
перчатках за спину, сам государь в шинели Преображенского полка, шефом и полковником
которого по вековой традиции являлся, тоже не пряча лицо от снега и пронизывающих
порывов ветра.
"Слава Всевышнему, государыня с цесаревичем не присутствуют при церемонии, -
подумал Бежецкий, незаметно перенося вес тела с уставшей на другую ногу. Ему, конечно,
еще со времен службы во дворце, да и по циркулировавшим вокруг свершающегося теперь
события сплетням, было известно о прохладном отношении к затее мужа Елизаветы
Федоровны, воспользовавшейся сейчас недомоганием сына, чтобы манкировать своим и его
участием. - Холодрыга-то прямо-таки февральская! И это после теплой Пасхальной
недели!"
Памятник отцу Николая II императору Александру IV, скрывавшийся сейчас под серой
тканью чехла, творение еще недавно никому не известного скульптора Левона ТерОганесяна,
теперь очень модного и всеми уважаемого, был воздвигнут в центре Ватного
острова (спешно переименованного в Александровский), лежащего у правого берега Малой
Невы между Тучковым и Биржевым мостами.
Ватный остров был избран покойным Александром IV, большим оригиналом и героем
множества анекдотов, в качестве своей резиденции. Подобно пращуру своему Павлу
Петровичу, Александр Петрович Зимний дворец не любил (как в конце концов оказалось -
небезосновательно) и предпочитал проводить время в Царском Селе. В 1989 году, вероятно
вдохновленный живучей легендой о "дворце Бирона", он задумал отстроить на небольшом
острове, отделенном от Петровского протокой, новый дворец, целиком и полностью
отвечавший его своеобразным представлениям о безопасности, повелев снести старинные,
осьмнадцатого столетия еще складские здания и спиртоочистительный завод (из-за чего
Александр Благословенный, как известно любивший и умевший выпить, конечно, испытывал
необычайные муки совести), но не успел...
Заваленный строительным мусором неопрятный островок торчал почти десять лет как
бельмо на глазу у всего города, служа немым напоминанием о кратковременном и нелепом
правлении царя-бретера и вызывая никому не нужные вопросы у иностранцев, пока его
величество не решил (или ему подсказали), что пришло время увековечить память
беспутного батюшки.
Был объявлен всеимперский конкурс на лучший проект памятника, выигранный, как
уже упоминалось выше, безвестным Тер-Оганесяном, оттеснившим, вопреки ожиданиям, на
задний план таких прославленных мастеров резца и кисти, как Солодовский, БерньеЛеруаяль
и Никодимов. Злые языки, включая покойного друга Бежецкого Матвея
Владовского, утверждали о далеко не шапочном знакомстве скульптора с неким лицом из
ближайшего окружения и неких "обстоятельствах"... Но памятник и в самом деле был
оригинален - не конный и не пеший: поднявшийся на дыбы могучий конь,
олицетворяющий, как значилось в пояснительных документах к проекту, "Великую Россию",
едва удерживаемый за узду скромным на его фоне императором. То, что конь удался
уроженцу Кавказа гораздо лучше самого "виновника торжества", да и композиция смахивала
на знаменитых клодтовских коней, после Высочайшего одобрения не интересовало никого.
Мусор и все следы неудавшегося строения были ударными темпами убраны, сам остров
окультурен, соединен с "большой землей" несколькими горбатыми мостиками,
стилизованными под старину и украшенными фонарями, и превращен в парк, в центре
которого на миниатюрной площади и разместили монумент...
Александра вывело из задумчивости появление ветхого старичка в развевающемся по
ветру церковном облачении, напяленном, судя по общей бочкообразности фигуры, на теплую
душегрейку (и не одну!), влекомого под руки к подножию рвущейся с пьедестала тряпичной
громады двумя служками в черных рясах.
Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний начал дрожащим голосом
торжественный молебен, и все присутствующие, за исключением замерших в почетном
карауле войск, опустились на колени...
Молебствие изрядно затянулось, и замерзший Бежецкий, тоскливо думающий о
частенько в последнее время дающих о себе знать почках - привете из разгульной и удалой
юности, не раз уже слышал за спиной недовольный шепоток того или иного менее
терпеливого, чем он, гостя. Однако государь, подавая пример подданным, был неподвижен, и
оставалось только ждать...
Наконец сопровождаемый сдержанным одобрительным гулом из задних рядов
митрополит троекратно провозгласил вечную память, и император, а за ним и все остальные,
поднялись с колен.
- На караул! - скомандовал Николай Александрович, и его звонкий голос далеко
разнесся вокруг, отлично слышимый даже без многочисленных репродукторов.
По черно-сине-красно-зеленым шеренгам пронесся слитный металлический лязг, и под
тусклым петербургским небом слаженно сверкнули ровные, будто отбитые бечевкой, ряды
штыков и сабельных клинков. Александру показалось, что его уланы взяли "на караул"
заметно четче преображенцев и флотских.
"Молодцы! - довольно подумал Бежецкий, как и любой командир, гордящийся
выучкой своих подопечных. - Не зря я их гонял!"
Глаза сами собой отыскали в строю бледного от волнения Петеньку Трубецкого,
замершего на правом фланге своего взвода.
Перекрывая все звуки, грохнул орудийный залп с Екатерининского равелина
Петропавловской крепости и, словно отвечая ему, с военных кораблей, замерших на Неве.
Еще и еще, еще и еще... Когда, оглушив всех собравшихся, отгремел последний залп салюта,
медью грянул "Преображенский марш" в исполнении замерзшего в ожидании оркестра, а с
первыми его тактами дрогнуло и поползло вниз бесформенное серое покрывало, открывая
взгляду собравшихся то, ради чего они здесь собрались...
Митрополит Антоний, приблизившись к бронзовому истукану, вознесшемуся над
толпой на добрых пять метров, окропляя его святой водой, провозгласил многолетие
российскому войску и верноподданным, после чего те же служки увлекли его прочь.
В руку Александра ткнулось что-то жесткое и, скосив глаза, он увидел венок из еловых
веток, перевитый черной с золотыми буквами лентой. "Благочестивейшему,
Самодержавнейшему Великому государю Нашему
Александру Петровичу от..." государь уже принял свой венок и приготовился
возложить его к подножию монумента, когда к нему шагнул министр двора Васильчиков и
озабоченно зашептал что-то на ухо.
- Вы так считаете?.. - громко переспросил Николай Александрович. - Ах, это ОН
так считает!..
Окинув веселым взглядом своих прозрачных светло-голубых глаз собравшихся,
император объявил:
- Только что мне сообщили, господа, что наш личный фотограф господин Почепцов
считает заранее выбранный и оговоренный ракурс не совсем подходящим для съемки!
Каково?..
Переждав ропот, смешки и выкрики с мест, государь добавил:
- Однако поскольку мы, государи земные, являемся только фигурами на вечной
шахматной доске, а историю делают именно они - фотографы, кинематографисты, писатели
и другие художники, - я подчиняюсь насилию, господа! Куда, вы считаете, сударь, я
должен возложить венок?..
Напряжение, вызванное минутной заминкой, спало, и под торжественные звуки "Боже,
царя храни..." император, слегка приподняв на полусогнутых руках свой венок, не торопясь
зашагал к гранитному пьедесталу. Жужжали десятки кино-, видео- и телекамер, сверкали
блицы фотовспышек, суетились приглашенные журналисты, уже готовясь интервьюировать
собравшихся здесь высокопоставленных лиц. Одна из вспышек так ослепила Бежецкого, что
он на секунду вынужден был прикрыть глаза...
... Над головой черными воронами летали какие-то клочья, а может быть, вороны,
напоминающие обрывки каких-то черных тряпок. К клубящимся в небесах серым вихрям
добавилось что-то ощутимо тяжелое, заволакивающее видимый глазу сектор. И все это
происходило на фоне ровного неумолчного гула, похожего на ворчание мощного
трансформатора или иного электрического монстра.
Бежецкого занимал только один вопрос, назойливо, словно готовый свалиться набок
волчок, вращающийся во внезапно отупевшем мозгу: "Почему видно только небо, и ничего
вокруг?.." Он крутил и крутил этот волчок, до конца не понимая смысла вопроса и уж точно
не зная ответа...
Потом в "сектор обзора" инородным телом вплыла чья-то голова в безобразно сбитом
на ухо кивере с обломанным султаном, немо разевающая рот, словно диктор в телевизоре с
выключенным звуком. Очень знакомая голова, между прочим... Да ведь это Петрушка
Трубецкой собственной персоной!
Бежецкий было сделал "недорослю" замечание о недопустимом пренебрежении
нормами устава относительно ношения парадной формы одежды, да еще в присутствии
государя, но, не договорив, понял, что сам не слышит своих слов, а ощущает только какое-то
периодическое болезненное давление на барабанные перепонки, и так перегруженные
мощным гулом. Удивившись, он хотел поделиться с симпатичным ему подчиненным своим
открытием, но тот уже исчез из поля зрения, а какая-то непреодолимая сила вздернула
полковника вверх, заставив принять иное положение...
Переждав секундную дурноту, Александр понял, что сидит, прислоненный спиной к
чему-то твердому, а вокруг расстилается совершенно незнакомый пейзаж: какие-то груды, то
неподвижные, то слабо шевелящиеся, какое-то массивное сооружение, похожее на
полусгнивший и безобразно обломанный коренной зуб, какие-то темные пятна,
скрывающиеся в серебристых вихрях и туманных полосах...
Гулко щелкнуло где-то справа, и с той же стороны прорезалась какофония звуков: визг,
плач, хрип, конское ржание, стоны, нечленораздельные крики... Одновременно Бежецкий
ощутил на лице поток теплой жидкости и машинально дотронулся рукой до подбородка.
По ладони, обтянутой некогда белой лайкой, свободно лилось что-то ярко-алое...
- Александр Павлович!.. Александр Павлович!.. - послышался голос Трубецкого,
хотя и неузнаваемо искаженный гулом в левом ухе.
"Что за несносный мальчишка! Нет, несомненно наказать, и примерно, за несоблюдение
субординации... Стоп! Что это со мной?"
Почти придя в себя, Александр уже другими глазами огляделся вокруг.
Где памятник? Где войска? Где император, черт побери?..
Отталкивая поручика, вместо того чтобы опереться на его руку, Бежецкий с грехом
пополам поднялся на дрожащие ноги и оглянулся.
Ужасающее зрелище предстало перед ним.
Вся площадь была покрыта грудами тел, человеческих и конских, неподвижных или
слабо шевелящихся, ползущими и ковыляющими непонятно куда фигурами, разного размера
обломками и непонятными кусками чего-то страшного, а на месте еще мгновение назад
величественного памятника возвышалось что-то похожее на косо спиленный древесный
пень... Снег, повалив гуще, уже покрывал чудовищную картину смерти и разрушения своим
милосердным покрывалом, особенно старательно - упрямо проступающие сквозь белую
кисею багряные лужи и пятна.
- Государь! - прокричал князь, тряся поручика Трубецкого, бледного, словно снег.
- Что с государем?..
Отшвырнув в сторону бессловесного Петеньку, он двинулся, шатаясь, в ту сторону, где
должен был находиться император, и еще издали различил лежащую ничком фигуру без
фуражки, уткнувшуюся лицом в венок и слегка уже припорошенную снегом.
Мертв?! Ранен?!!
Рухнув с размаху на колени перед лежащим телом, Александр, стараясь не смотреть на
лениво расплывающуюся из-под жестких листьев дубового венка темную лужу, в которой без
следа исчезали падающие снежинки, и сосредоточив взгляд на полуоторванном золотом
погоне с двумя полковничьими просветами и вычурным вензелем Александра IV, ангельским
крылышком топорщившимся над августейшим плечом, помедлил мгновение, прежде чем
совершить святотатство - прикоснуться перемазанной своей кровью рукой к шее
помазанника Божия...
Ничего... Нет, под пальцами лениво толкнулось что-то на пределе осязания, еще раз...
Еще!..
- Государь жив! - прокричал изо всех сил полковник, чувствуя, как со внезапно
подкатившей дурнотой исчезает гул и во втором ухе...
Проваливаясь снова в блаженную темноту, он не сопротивлялся сильным ладоням,
отрывающим его за плечи от поверженного императора...
- Ну? Что там? - "паучники" во главе со "светилами", столпившиеся вокруг
нахохлившегося над пультом управления Леонтия Борцевича, одного из "практиков",
находились уже на последнем градусе нетерпения. - Что видно?
Борцевич, своим внешним видом вполне оправдывавший фамилию, неопределенно
пожал налитыми плечами, продолжая по миллиметру передвигать туда-сюда рычажки на
передней панели пульта. Где-то там, за монолитной на вид толщей скалы, судя по
пространным объяснениям, данным перед запуском в неизвестность, должен был сейчас
двигаться также взад и вперед, но уже на метры, небольшой по размеру, не более тридцати
сантиметров "в холке", робот-вездеход, больше всего похожий на игрушечный луноход с
дистанционным управлением - несбыточную мечту восьмилетнего Саши Бежецкого.
Александр вздохнул, вспомнив, как часами безнадежно мог прогуливаться перед
витриной "Детского мира", где было выставлено это чудо конструкторской мысли
семидесятых годов прошлого века. Родительской зарплаты после ритуального откладывания
на машину, хватало только на самое необходимое, например, фрукты и лекарства для
младшего братишки Сережки, появившегося на свет на Севере и потому болезненного от
рождения... Увы, сгущенка по сорок восемь копеек за банку, шоколадные конфеты,
"негашеные" иностранные марки, такие красивые и разноцветные, новые лыжи "Карелия" с
ботинками - все это лежало уже за пределом необходимого. Заменяли их слипшиеся ириски
и твердые, как шарики, с нечеловеческим трудом выколупнутые из подшипника, карамельки
"Крыжовник", "гашенки" с оторванными уголками и дырочками, выменянные у
одноклассников на стреляные гильзы и сплющенные пули, натасканные со стрельбища,
доступного офицерскому сыну, позорные, обшарпанные и не по росту короткие "Мишутки"
с ремешками для валенок...
У Гешки Красненкера, сынка заведующего торговой базой, рыхлого и очкастого
брюнетика, машинка с пультом, конечно, была, как и все остальные блага, доставаемые
папашей по блату. Он часто приносил то одно, то другое в школу и на перемене любил
ошеломить и подразнить одноклассников, вынимая из портфеля то толстый яркий журнал с
иностранными надписями на сверкающей обложке, то пачку импортной гэдээровской
жевательной резинки, то мигающий лампочками и таинственно жужжащий луноход...
Получали свою толику "богатств" только дружки и прихлебатели наглого и подлого Герарда,
как звали Сашиного мучителя, а сам он и другие "голодранцы" могли только мечтать о том,
чтобы с замиранием сердца направить верткую машинку вокруг парты, надуть
восхитительный пузырь из земляничного бубль-гума или перелистать мелованые страницы с
цветными фотографиями прекрасной и манящей забугорной жизни.
Саша как-то раз взбунтовался и, вырвав у перепугавшегося Гешки вожделенный
луноход, целых пять минут был его полновластным хозяином... А потом был разговор с
отцом. Разговор тяжелый. Нет, отец не взялся тогда за офицерский ремень, который, к слову,
пускал в ход часто и без особых сомнений в правильности своих действий. Вместо этого двое
мужчин беседовали как равные до темноты, и тогда Саша впервые узнал истинный смысл
слова "честь"...
- Что там? - простонал, не в силах больше сдерживаться, Наливай, притиснутый к
плечу Бежецкого, тем самым вырвав его из воспоминаний. - Не томите, господин Борцевич,
имейте совесть!..
- В самом деле! - поддержали лингвиста чуть ли не хором остальные ученые.
- Да ничего... - нехотя ответил могучий инженер, переключая какие-то тумблеры. -
Никакой информации... Может быть, пульт испортился?..
- А раньше вы его проверить не могли? До начала эксперимента! - водородной
бомбой, к созданию которой в молодости был причастен, взорвался профессор НиколаевНовоархангельский,
хлопнув себя по бокам так, что любой другой на его месте неминуемо
получил бы какую-нибудь травму. - Что за безобразный подход к подготовке эксперимента?
Будь вы моим непосредственным подчиненным...
- Да проверял я его, проверял, - огрызнулся Борцевич, не отрываясь от прибора. -
Сто раз проверял! Он и под сугробом у меня катался без проблем, и в речке по дну... Вот
Александр Павлович не даст соврать: вместе его в полынью опускали... А тут - глухо как в
танке.
Академик Мендельсон разочарованно разогнулся и, засунув руки в карманы, принялся
раскачиваться с носка на каблук своих таежных унтов.
- Если информации все равно никакой, то давайте извлекать эту электронную
погремушку наружу. Сделаем замеры на поверхности хотя бы...
- А я чем, по-вашему, занимаюсь? - впервые поднял злое и красное лицо от пульта
управления Леонтий. - Не реагирует зонд ни на какие команды, хоть ты тресни!
- Раз не реагирует - вытащите его за кабель, и дело с концом!
- Угу. В нем двадцать восемь килограммов веса, а кабель - хиленький. Оборвем, и
что дальше? Зонд-то у нас всего один.
- И стоит он знаете сколько? - протянул тоскливо второй инженер, Колодников. -
На две жизни нам всем хватит выплачивать... Если, конечно, жалованье академиков не
считать.
- Вы бы хоть веревку тогда к нему привязали, что ли! - всплеснул руками Михаил
Абрамович. - Покрепче!
- Знал бы где упасть, - сермяжной мудростью ответил на академические нападки
Борцевич, отцом которого был рабочий Путиловского завода, - соломки б постелил...
В дискуссию о методах спасения вездехода вступили все, включая казаков, причем если
"высоколобые" выступали за то, чтобы "тянуть и никаких гвоздей!", то более приземленные
предлагали сложные технические решения, требующие длительной подготовки и чуть ли не
создания из подручных материалов второго робота-спасателя. Самое радикальное средство
предложил Алеха Маятный, уже заработавший премию в размере месячного жалования за
отличие при вскрытии артефакта. Бесшабашный казак вызвался просто-напросто сбегать
туда, да и все! Не за так, конечно...
Вспомнив, сколько ему приходилось за свою военную карьеру отписываться и
оправдываться перед штабными чинушами то за потерянный каким-нибудь сопливым
первогодком автомат, то за радиостанцию, сгоревшую вместе с подбитым бэтээром гденибудь
в ущелье, Бежецкий склонялся уже к Алехиному варианту, когда всех выручил
незаменимый Тунгус.
Приспособив на конце той же оглобли, которой баламутил зыбучую твердь,
скрученную из проволоки "кошку", он, бесцеремонно растолкав всех, снова погрузил ее в
камень, поворочал там пару минут, что-то беззвучно шепча про себя, и, оскалив в улыбке
мелкие зубы, пихнул плечом Александра:
- Помогай тянуть, капитана!..
По бокам разбитого многочисленными гусеницами до состояния щебенки асфальтового
полотна, переметенного длинными морщинистыми барханчиками песка, тянутся и тянутся
безрадостные желтые холмы, поросшие редкой, тусклой и безжизненной травкой, колючей,
как проволока. Лишь кое-где унылый пейзаж оживляют черные разлапистые деревца,
скрюченные и перекрученные так, что любой скульптор-абстракционист при виде их
удавился бы от зависти. А над всем этим "великолепием" - плоское и бесцветное, словно
алюминиевая сковорода, небо, такое же, кстати, раскаленное...
Пот катится ручьем, превратив уже и тельник, и хэбэ под "броником" в противное
склизкое месиво, едва ли не булькающее при каждом движении. Представить себя под
броней, обжигающей даже сквозь подстеленный под задницу бушлат, в тесной конурке
бээмпэ, где уже и так ютятся семеро распаренных парней, не мывшихся неделю, -
немыслимо. Но лезть туда нужно. Не просто нужно, а необходимо.
Если вы, лейтенант Бежецкий, предпочтете сомнительное удовольствие дышать
пропыленным насквозь горячим воздухом смрадной и темной духовки, то с вероятностью
восемьдесят пять к пятнадцати именно вас с аккуратной дырочкой над переносицей, совсем
как у ефрейтора Дыгало, которого вы отправляли домой не далее как позавчера, заберет с
собой в качестве "груза 200" очередной "Черный тюльпан"... И никакая каска вас не спасет,
хоть натягивайте ее на глаза, хоть снимите совсем. Для пули духовского "Бура", легко
пробивающего движок "сто тридцатого", ее толстая сталь не большее препятствие, чем
алюминиевая фольга пивной банки...
Металлический "затыльник" приклада грохочет по бронированной спине, равнодушно
сотрясающегося под Александром на выбоинах стального мастодонта. Не слышат? Еще раз.
Ага, ответили! Придется потесниться, товарищи...
Выстрел. Еще один... Снайпер! Снайпер, зараза! Долой с брони! Вниз, под защиту
гусениц!
Что за пропасть? Где же кромка борта? Почему темно? Неужели?..
Александр, мокрый от пота как мышь, вскинулся на постели, шаря впотьмах вокруг
себя в поисках верного "Калашникова", но под руки, как назло, попадались совершенно
посторонние вещи...
Вдали грохнуло еще раз, осветилось окошечко палатки... Палатка?..
Стремительно возвращаясь в реальность, Бежецкий оставил поиски несуществующего
автомата и, привычно сунув руку под подушку, выхватил оттуда табельный ва-льтер,
нагретый телом. Махом сунув
...Закладка в соц.сетях
