Рассказы магов

Рубен Дарио Рассказы маговГлухой сатир. Покрывало королевы Мэб. Рождение капусты. Таинственная смерть брата Педро.
Рубен Дарио Глухой сатир
OCR Reshka "Рассказы магов": СПб, Азбука-классика; Москва; 2002 ISBN 5-352-00151-2
Рубен Дарио Глухой сатир
Греческая сказка
* * *
Жил невдалеке от Олимпа сатир - издавна царствовал он в этих лесах. Боги повелели ему: "Наслаждайся, живи весело и праздно - леса твои. Играй на флейте сколько душе угодно, гоняйся за нимфами". И сатир наслаждался жизнью. Однажды, когда рука Аполлона, бога муз, касалась струн лиры, нашему сатиру случилось покинуть свои владения - он взобрался на священную гору и осмелился потревожить златокудрого бога. И Аполлон покарал его - с тех пор сатир глух как пень. Напрасно щебечут в лесах птицы, напрасно воркуют голуби - сатир не слышит. Над всклокоченной головой, увенчанной виноградными лозами, рассыпает трели Филомела - и, завороженные, замирают ручьи, и заливаются румянцем белые лепестки, но сатир и ухом не ведет. Только когда мелькнет за ветвями крутой изгиб бедра, обласканного рыжим солнцем, лес оглашает дикий хохот - одним прыжком, ликующий и распаленный, сатир настигает нимфу. Все покорно ему: лесные звери почитают его как властелина. Ему на радость и развлечение в исступлении пляшут вакханки, их песне вторят фавны, юные, как красавцы эфебы, склонившиеся перед ним с почтительной улыбкой. И хотя ни один звук не касается его слуха - даже тимпана сатир не слышит, - он наслаждается на свой лад. Так и живет бородатый лесной царь с козлиными копытами. Есть у него свои причуды. Осла и жаворонка назначил он главными советниками. Но сатир оглох, и жаворонок утратил влияние, а прежде, бывало, утомившись от беготни, лесной царь брался за флейту и жаворонок вторил его песне. Теперь же, в лесной тиши, не тревожимой с некоторых пор олимпийским громом, ему милее мирное длинноухое животное, прекрасное к тому же средство передвижения. А жаворонок, едва займется заря, по-прежнему рвется из рук, пролагая песней дорогу настающему дню. Осла манят травы, жаворонок устремляется к вершинам. Испив росы с листа, приветно встречает он первый проблеск зари, песней пробуждает дубы: "Стряхните сон, старцы! " - любимец утренней звезды, счастливец, удостоенный ласки солнца, малая птаха, обретшая приют в бескрайней лазури. И осел - мыслитель, по свидетельству народной мудрости (хотя они с Кантом еще не были знакомы в те времена). Впечатленный солидным видом, с которым осел, потряхивая ушами, глодал побеги, сатир преисполнился почтения. А ведь слава об осле тогда еще не гремела! Он жевал и не подозревая о том, какую хвалу воздадут ему Даниэль Гейнсиус на латыни, Пассера , Бюффон и сам великий Гюго по-французски, Посада и Вальдерама по-испански. Когда беднягу одолевали мухи, он отгонял их хвостом и временами взбрыкивал, оглашая лесные аркады диковинным криком. В лесу любили его. Когда он ложился отдохнуть - земля была черна и радушна, цветы и травы дарили ему ароматы, а большие деревья укрывали его тенью ветвей. Как раз тогда Орфей, певец, удрученный людским убожеством, задумал укрыться в лесах. Он верил, что согласные звуки и живая страсть всколыхнут лес, едва он коснется струн, что деревья и скалы, услыхав его песнь, проникнутся ею. Ведь улыбка озаряла лицо Аполлона, едва Орфей касался лиры. Его песней наслаждалась Деметра , и пальмы благоухали сильнее, и прорастали зерна, а львы встряхивали гривами. Однажды гвоздика алой бабочкой слетела со стебля, а в другой раз очарованная звезда спустилась на землю и осталась на земле - лилией. Так где и петь ему, если не здесь, в царстве сатира, которого он очарует пением, где же, если не здесь, в лесу, где все веселится и пляшет, пленяет красотой и манит любовью, где вакханки и нимфы вечно девственны и вечно дарят ласки, где же, если не здесь, где вьются виноградные лозы, и звенят цитры, и хмельной козлоногий царь, подобный Силену, пляшет перед фавнами?
* * *
С лирой в руке, в лавровом венке, гордо подняв голову, озаренную сиянием, предстал поэт перед мохнатым дикарем-сатиром и запел, прося гостеприимства. Он пел о Зевсе-громовержце, об Эроте и Афродите, о доблестных кентаврах и безумных вакханках. Он воспел чашу Диониса, тирс , пронзающий нежный ветер, и Пана, властителя гор, повелителя лесов, бога-сатира и тоже песнопевца. Он пел о небе и о земле, великой матери. Трепет эоловой арфы, шелест листвы, гул морской раковины, чистый звук лесной свирели - все было в этой песне. Он пел о поэзии - небесном даре, усладе богов. Он воспевал шелка снегов, золотое литье кубков, птичий гомон, сияние небесных светил. И едва зазвучала песня, свет засиял ярче, вековые деревья расправили ветви и даже роза рассыпала лепестки, а ирис склонил голову, словно в забытьи. Ведь когда Орфей пел, камни начинали рыдать, львы взрыкивали в лад его песне и бешеные вакханки смолкали, зачарованно внемля ему. А юная наяда, еще непорочная, еще не оскверненная ни единым взором сатира, робко приблизилась к певцу и промолвила: "Я люблю тебя! " Филомела, подобно анакреонтовой голубке , слетела к нему на лиру. Все голоса смолкли - лишь эхо вторило песне Орфея. Природа внимала гимну. И даже сама Венера, прервав прогулку, вопросила дивным своим голосом: "Уж не Аполлон ли это? " И только глухой сатир оставался чужд магии всеобщего лада - он ничего не слышал. Закончив, поэт обратился к нему: - Вам понравилась песня? Если понравилась, я останусь здесь, у вас в лесу. Сатир недоуменно воззрился на советников: это они должны были решить. Взгляд требовал ответа.

* * *
- Повелитель, - сказал жаворонок, силясь говорить как можно громче, - пусть певец останется с нами, ведь дар его могуч и прекрасен, песнь его возвеличила и озарила леса. Поверь мне, повелитель, я знаю, что говорю, - он одарил нас гармонией. Когда нагая встает заря и земля пробуждается ото сна, я взмываю в небеса и с высоты рассыпаю незримые мои жемчуга - трели, и песня разливается в утренней сини, и дали ликуют. Поверь мне, Орфей - избранник богов, он пел так чудно! Весь лес заворожил он песней. Орлы слетелись парить над нашими головами, всколыхнулись кадила цветущих ветвей, пчелы покинули соты, чтобы послушать песню. А я, о повелитель, будь я на твоем месте, я отдал бы ему и тирс, и венок из виноградных лоз! Есть власть и власть: синица в руках и журавль в небе. И песня Орфея, может быть, сильнее Гераклова кулака. Бог-силач одним ударом разнес бы в куски высочайшую гору - Орфей приручил бы ее песней... и ее, и Немейского льва, и Эримантского вепря. Одни рождаются растить в полях злаки, другие - ковать железо, третьи - сражаться в битвах; иные - учить, славить, петь. Виночерпий подаст тебе чашу, услаждая твой вкус; я запою гимн - и возрадуется твоя душа.
* * *
Орфей сопровождал пение жаворонка игрой на лире - из леса, завладевая миром, лилась чарующая мелодия. А сатир уже терял терпение. Кто этот странный человек? Почему, едва он явился, стих безумный сладострастный танец? И почему молчат советники? Да, жаворонок пел, но ведь сатир не слышал! И взгляд его обратился к ослу. Что же осел? Перед всем лесом, огромным, звенящим, под священным лазурным сводом осел молча, весомо, словно мудрец, разрешивший задачу, мотнул головой. И сатир нахмурил брови, топнул копытцем и, понятия не имея что и как, возопил, вскидывая руку: "Воооон! " Эхо донесло его вопль до Олимпа (благо - рядом), и боги, приняв случившееся за шутку, захохотали, да так, что впоследствии хохот их был поименован гомерическим. В печали покинул Орфей владения глухого сатира и собрался было удавиться на первом попавшемся лавровом суку. Но не удавился, а женился на Эвридике.
Филомела - здесь: соловей. (Филомела, дочь афинского царя Пандиона, согласно греческой мифологии, была превращена в соловья.)
Гейнсиус Даниэль (1580 - 1660) - голландский гуманист, автор сатирической "Похвалы ослу".
Пассера Жан (1534-1602) - французский поэт-сатирик.
Бюффон Жорж (1707 - 1788) - французский естествоиспытатель.
Гюго. - Виктор Гюго упомянут здесь как автор дндак-тико-сатирической поэмы "Осел".
Посада Пабло (1825-1880) - колумбийский писатель.
Вальдерама Адольфо (1834 - 1902) - чилийский писатель, друг Рубена Дарио.
Деметра - в греческой мифологии богиня плодородия и земледелия.
Тирс - жезл Диониса, увитый плющом и виноградными листьями.
... подобно анакреонтовой голубке... - Анакреонт (570 - 478 до Р. X.) - древнегреческий поэт. О голубке - см. его девятую оду.
Рубен Дарио Покрывало королевы Мэб
* * *
Однажды колесница королевы Мэб , выточенная из цельной жемчужины, влекомая по солнечному лучу четверкой жуков с агатовыми крыльями и золотым панцирем, скользнула в окошко мансарды. Там четверо тощих бородачей с отчаянием во взоре и вызовом в голосе проклинали судьбу. К тому времени феи уже роздали свои дары смертным. Одним достались волшебные палочки: коснешься сейфа - и он уже полон; другим - чудесные колосья, чтобы лущить из них бриллианты; третьим - волшебные стекла, сквозь которые видны в недрах матери-земли золото и самоцветы, иных феи одарили густой шевелюрой, иных - голиафовой силой, кому достался молот - плющить раскаленное железо, кому - резвые ноги и крепкие пятки для бешеной скачки, когда вьются конские гривы и Бетер сечет лицо. Эти четверо проклинали судьбу. Одному на роду была написана глина, другому - палитра, третьему - мелодия, четвертому - лазурь . Королева Мэб прислушалась. Заговорил первый: - Что за мука - единоборство замысла и мрамора! Передо мной глыба, а при мне лишь резец. У тебя есть гармония, у тебя - свет, у тебя - вдохновение, а у меня лишь мечта - божественная, дивная Венера, сияющая снежной наготой под лазурным куполом. Косной материи я жажду дать форму, пластичность, линию - пусть потечет по жилам статуи прозрачная кровь богов. Я храню дух Эллады и люблю ее плоть - бегущую нимфу и фавна, простершего руки. О Фидий ! Властелин и полубог вечно прекрасного мира, под взглядом твоим красота сбрасывает роскошный хитон, являя белоснежное совершенство формы. Ты ранишь мрамор, укрощая его, но перестук твоего молотка ритмичен, как стих; цикада, любимица солнца, скрытая молодыми виноградными лозами, славит тебя. Златокудрый бог, светоносный Аполлон, державно-величавая Минерва - они твои. Подобно магу, ты превращаешь камень в образ, слоновий бивень - в пиршественную чашу! Как нестерпимо ощущать свое ничтожество у подножия твоего величия! Где оно, достославное твое время? Больно жалят взгляды современников... Прекрасен идеал, открывшийся мне, но жалки мои силы. Беру резец - и чувствую отчаяние. Заговорил другой: - Сегодня же выброшу кисти. К чему радуга, к чему вся эта многоцветная палитра расцветшего поля, если в итоге картину не выставят в салоне? Чего я достигну? Я искушен во всех живописных школах, во всех манерах и направлениях. Я писал обнаженное тело Дианы и лик Мадонны. Поля и леса дарили мне свои цвета и оттенки; как влюбленный, я ловил каждое движение светотени, как любовник, ласкал ее отсветы. Я молился обнаженной натуре во всем ее великолепии - ее чистейшей белизне и легким теням. Нимбы святых и крылья херувимов трепетали под моей кистью. Но тяжким было пробуждение. Завтрашний день! Продать за гроши Клеопатру, чтобы купить кусок хлеба? А ведь я мог бы в горячке вдохновения начать великую картину, которую ношу в себе! Заговорил третий: - Давно прикована моя душа к миражу симфоний, и я боюсь очнуться. Мне внятна всякая гармония - от лиры Терпандра до мощного взлета оркестровой фантазии Вагнера. В мои пророческие минуты мне брезжил идеал. Как древний философ, я слышал музыку сфер. Все шорохи созвучны, все отзвуки сливаются в аккорды. Весь мир способны вместить мои хроматические гаммы. Трепетание луча рождает гимн, шелест леса будит в моей душе свой отклик, свою мелодию. И грохот бури, и птичье пение - все сливает воедино бесконечная каденция. А оглянешься вокруг - ни души, и только глумится толпа да маячит впереди решетка желтого дома. Заговорил последний: - Все мы испили ионической влаги. Но, как и прежде, недосягаем идеал, недосягаема лазурь. А нам суждено вечно стремиться к вечному свету! Есть у меня стихи, как мед, и есть, как золото, и есть, как раскаленное железо. Я амфора с небесным бальзамом - любовью. Голубке, звезде, ветке и ирису - всем открыто мое сердце и жилище. Взмахнув орлиными крыльями, я взмываю ввысь и усмиряю бури. Сближаются губы - и встречаются рифмы, звучит поцелуй - и рождается стих, и кто увидел мою душу - знает мою музу. Люблю эпос, люблю его доблестное дыхание, колышащее стяги над войском и плюмажи. Люблю лирическую песнь - дар божеству или любимой. Люблю эклоги, где дышат вербена и тмин, и божественный вол, увитый гирляндами роз. Бессмертно было бы произведение, которое я мог бы создать, но меня гнетет нищета и мучит голод.

* * *
И королева Мэб, приподнявшись в колеснице, выточенной из цельной жемчужины, взмахнула покрывалом, едва ощутимым, словно сотканным из дыхания снов - сладких снов, и жизнь сквозь него виделась в розовом свете. Всех четверых - тощих, отчаявшихся и дерзких - укрыла она покрывалом. И печаль покинула их, ибо в груди поселилась надежда, а в голове - веселое солнце и лукавый бесенок гордыни, который тешит бедных художников в минуту отчаяния. И с тех пор в мансардах блаженных неудачников царят лазурные сны, и день грядущий мнится лучезарным, и смех гонит печали, и кружится шальная фарандола перед белым Аполлоном, пестрым холстом, ветхой скрипкой и выцветшей рукописью.
Королева Мэб - в английской мифологии фея сновидений.
Лазурь - одно из главных, знаковых слов в поэзии латиноамериканских модернистов. "Лазурь" - так называлась книга Дарио, вышедшая в 1888 году.
Фидий (500 - 431 до Р. X.) - древнегреческий скульптор.
Терпандр (VII в. до Р. X.) - древнегреческий композитор и поэт.
Фарандола - старинный провансальский танец.
Рубен Дарио Рождение капусты
* * *
Это произошло в садах земных наслаждений - задолго до искушения, которого не выдержала Ева. Лучезарным утром Господь создал цветы. И вот прекраснейшей из новосотворенных роз - как раз тогда ее губы, алеющие чистотой, впервые потянулись к солнечной ласке - явился злой дух. - Ты прекрасна. - Да! - ответила роза. - Прекраснейшая и счастливейшая, - продолжал дьявол. - Какое изящество, цвет, аромат! Только... - Что - только? - Никакой пользы! Посмотри сюда - ветви дерева унизаны желудями. Не стану спорить, густая крона дубов прекрасна, но этого мало. Не только приют предоставляют сотням живых существ эти деревья, но и пищу. Да, роза, красота - это еще не все... И роза испытала искушение - а женщине еще предстояло его испытать - и возжелала пользы, да так сильно, что даже побледнела. На другой день вышел Господь в сад. - Отец, - обратилась к нему королева цветов, трепещущая и прекрасная, - я хочу приносить пользу! - Приноси, дитя мое, - ответил Господь и улыбнулся. Так мир обрел капусту.
Рубен Дарио Таинственная смерть брата Педро
* * *
Не так давно, будучи в одном из испанских городишек, мне случилось посетить монастырь. Приветливый священник, мой провожатый, показал мне все местные достопримечательности, а после повел на кладбище, где у могильной плиты, на которой было начертано: "Hie jacet frater Petrus" , произнес: - Дьявол искушал его и погубил! - Так уж и дьявол! Куда ему искушать на старости лет! - пошутил я и услыхал в ответ: - Ошибаетесь! Именно дьявол, и новейшего образца - Демон Знания. И священнослужитель рассказал мне историю брата Педро.
* * *
Злой дух, разжигавший жажду знания, терзал брата Педро. Худой - кожа да кости, измученный, бледный, он проводил дни и ночи в молитвах и ученых изысканиях (полагая, что таковые могут принести пользу монастырю, ему дозволили даже оборудовать лабораторию). Еще в ранней юности брат Педро занялся оккультными науками. Когда в разговоре ему случалось помянуть имена Парацельса или Альберта Великого , глаза его загорались восторгом, а монах Шварц - тот самый, что смешал нам на горе серу с селитрой, - внушал ему величайшее восхищение. Жажда знания подвигла брата Педро на изучение астрологии и хиромантии и отвратила душу его от мудрости, запечатленной в Священном Писанин. Любопытство, погубившее прародителей наших, завладело и его душой. Все чаще, захваченный очередными экспериментами, он забывал о молитве. В его распоряжении была монастырская библиотека - вся, без изъятия, ибо ему дозволялось читать любые книги, и в том числе те, авторы которых глубоко заблуждались, - так что в конце концов брат Педро вознамерился и сам заняться колдовством и начал с белой магии. К самому краю пропасти увлекла его жажда знания! И брат Педро позабыл, что знание - орудие Змия - крепит силу сатанинскую и отвращает от веры истинной, тверд в которой лишь тот, кому ведомо: "Initium sapientiae est timor Domini" .

* * *
Благо неведения - священный дар. Но брат Педро не удостоился дара сего, о коем писал Гюисманс , не воссиял над ним нимб, озарявший некогда великих мистиков! Богословы растолковали нам, что душа любящая угоднее Господу, чем душа, взыскующая знания. И оттого их, птиц Господних в сини небесной и сиянии звездном, их, осененных даром любви и милосердия, нищих духом, чистых сердцем, как голуби, и непорочных, как ирисы, запечатлел в своих "Витражах" Эрнест Гелло. И не случайно Жорис Карл, брат, взысканный всеми добродетелями и, помнится, удостоенный - несмотря на пагубную склонность к сочинительству - священнического сана, повествуя об обращении Дюрталя , упомянул о райском сиянии, озарившем непосвященного - свинопаса, услыхавшего хоры ангельские. Но не ведал того брат Педро, а ведь верил он, как верят лишь искренне верующие! Жажда знания терзала его и влекла к тайне, да с такой силой, что брат Педро и думать забыл о том, сколь греховно его неодолимое стремление постичь непостижимое, разгадать тайну мироздания. Сам дьявол искушал его. И брат Педро погубил свою душу.
* * *
Случилось это несколько лет тому назад. Попалась как-то брату Педро газета, в которой рассказывалось об открытии Рентгена - о лучах, просвечивающих тела и предметы, о пластинках, трубках, излучении и прочем. Там же был помещен снимок руки, сделанный в рентгеновских лучах, на котором явственно проступали все суставы и косточки, а рядом - другие снимки, являвшие взору недра непрозрачных предметов. С тех пор брат Педро потерял сон и покой: его вера и жажда знания слились в едином кощунственном порыве... О, если б он мог добыть тот прибор, если б мог осуществить свой тайный замысел - поставить теологический и в то же время естествоиспытательский опыт! О, если б только добыть прибор!.. Не раз в часы общих молитв и бдений братья замечали горящий взор брата Педро, устремленный в пространство, не раз их поражала его отрешенность - печать древнейшего из грехов, извечного Адамова греха, погубившего у подножия древа прародителя рода человеческого. День и ночь думал брат Педро об одном, но так и не мог измыслить, как завладеть аппаратом. Все отдал бы он, бедный монах, ученый по зову сердца, только бы увидеть у себя в келье, в убогой своей лаборатории, этот наиновейший прибор и поставить ВОЖДЕЛЕННЫЙ ОПЫТ, который положит начало новой эпохе и станет вехой в истории науки и человечества!.. Что в сравнении с ним эксперимент Фомы Неверующего... Если люди уже запечатлевают на снимке невидимое глазу, значит, скоро они научатся запечатлевать и душу, а тогда... почему бы не попытаться заснять - с Божьей помощью - чудеса, видения и, наконец, Богоявление? О, если бы у кого-нибудь там, где являлась Бернардетте Богоматерь Лурдская, оказался фотоаппарат! Если б прибор зафиксировал на пленке явление Святой Девы!.. Сколько неверующих обратилось бы к Господу, как торжествовала бы Церковь! Такие мысли роились в голове бедного брата Педро, готового пасть жертвой Князя Тьмы.
* * *
И случилось так, что однажды, в тот самый час, когда надлежало молиться, а молитва не шла на ум, дверь в келью брата Педро отворилась и перед ним предстал монах со свертком, упрятанным в складки плаща. - Брат мой, - сказал он, - слышал я, что тебе необходим чудесный наиновейший прибор. Вот он, бери. И посетитель исчез, оставив сверток потрясенному брату Педро, который и не заметил, как из-под облачения, когда гость переступал порог, выглянуло козлиное копытце. Немедля брат Педро принялся за опыты, от которых уже не мог оторваться. Сказавшись больным, он не ходил к мессе, забывал о молитве. Отец-настоятель отчитал его, но это не помогло. Скоро весь монастырь стал тревожиться о здоровье брата Педро, как о телесном, так и о душевном, ибо с каждым днем он становился все отрешеннее и завороженнее. Одна мысль владела им безраздельно. Он испробовал аппарат на себе, просвечивал яблоки и вообще все, что попадалось под руку, клал в книгу ключ - и обнаруживал на снимке изображение ключа. И наконец в один прекрасный день, точнее - ночь... Так вот, той ночью он НАКОНЕЦ решился осуществить свой ЗАМЫСЕЛ. Тайком, крадучись он пробрался в церковь, зашел в алтарь, устремился к дарохранительнице, открыл ее, схватил ломтик Тела Господня и кинулся к себе в келью. На другой день отец-настоятель проводил в келью брата Педро самого архиепископа. - Ваше преосвященство! Сегодня утром обнаружилось, что брат Педро скончался. В последнее время он несколько повредился в уме; должно быть, ученые занятия сказались. Хотите взглянуть? И архиепископ поднял с пола фотопластинку, на которой был запечатлен распятый на кресте.
"Здесь лежит брат Педро" (лат.)
Парацельс (наст, имя - Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм; 1493 - 1541) - немецкий философ, врач, алхимик.
Альберт Великий (Альберт фон Больштедт; 1193 - 1280) - немецкий философ, теолог.

Шварц Бертолъд (1310 - 1384) - немецкий монах-бенедиктинец, изобретатель пороха.
"Начало премудрости - страх Божий" (лат.).
Гюисманс Жорис Карл (1848 - 1907) - французский писатель.
Дюрталъ - герой ряда романов Гюисманса.
Бернардетта - святая Бернардетта Субиру (1844 - 1879). В 1858 году ей, четырнадцатилетней пастушке из города Лурда (юго-запад Франции), неподалеку от местного целебного источника было явление Богородицы.
Рубен Дарио: "Таинственная смерть брата Педро" Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru

Закладка в соц.сетях