Жанр: Фантастика
Урук-хай, или путешествие туда
...а спине Урагха спиной к движению, и мне не было
видно, сколько ещё надо идти до подножия холма.
Первым, кого мы встретили под холмом, оказался Турогх.
- Говори, - нетерпеливо приказал Гхажш.
- Всё чисто, - спокойно, не торопясь, ответил ему Турогх. - Мы их ещё не считали,
может, кто-то и ушёл, но немного. Около сотни вокруг холма лежит, да на холме - ещё сотни
полторы. Кто-то в траве да в роще прячется, кто без коней остался. Если прикажешь, будем
вылавливать. Заводной табун варги угнали.
- Свистни ребятам, пусть бургх снимают, уходить будем. Хорошо бы посчитать, сколько
мы их тут положили, но некогда.
Турогх сунул пальцы в рот и просвистел что-то резко и коротко. Вокруг холма сразу же
началось неясное движение. Даже неподалёку от нас поднялось с земли несколько "камней" и
побежало к вершине.
- Тебя тут старый дружок видеть хотел, - опять повернулся к Гхажшу Турогх, -
просил, чтобы подождал его.
- Сам бы его обнял, но ждать некогда, - проговорил потеплевшим голосом Гхажш, - в
следующий раз встретимся, извинюсь.
Однако ему не пришлось ни ждать следующего раза, ни извиняться, потому что из
темноты вдруг выпрыгнуло нечто такое, отчего мои волосы снова встали торчком. Нечто
ударило Гхажша в грудь, сбило с ног и, придавив тяжёлыми лапами, начало вылизывать лицо
широким, как лопата, языком.
Вы когда-нибудь видели волка размером больше пони? Нет? У этого холка была на
уровне груди Урагха. И сам он весь был мощный, крепко сбитый, с толстенными, толще моего
бедра, лапами и с шеей толще меня самого. Вот это чудовище и ластилось к лежащему Гхажшу,
всем своим видом и поведением выражая восторг и радость встречи.
"Хватит, Ратгхаур ! - взмолился Гхажш. - Хватит, грудь раздавишь. Ты ведь не щенок
уже. Вымахал, не узнаешь".
Волчина снял лапы с его груди и сел. Так что когда Гхажш встал, они с волком оказались
одного роста. Волк положил громадную, лобастую голову на плечо Гхажша и блаженно щурил
жёлтые глаза, пока Гхажш тискал короткую шею толщиной в обхват моих рук, чесал за
стоящим торчком громадным лопушистым ухом и хлопал по широченной, мускулистой груди.
Гхажш ласкал гигантского волчищу, словно крохотного кутёнка, а тот прижимал уши, вертел
головой, щерил клыки длиной в мою ладонь и, разве что, не мурлыкал от удовольствия. Но зато
он тихонько и нежно порыкивал, и Гхажш так же тихо и ласково что-то рычал ему в ухо.
"Мне передавали, что ты завёл себе подругу? - спросил Гхажш, оторвавшись, наконец,
от тисканья и поглаживания. - Познакомишь?"
Волчара повернул голову и рыкнул в сторону громко и протяжно. В сумерках
обозначилось движение, и к нам подошёл второй волк. Немного, совсем чуть-чуть, меньше
первого.
"Здравствуйте, - обратился к ней Гхажш, склоняя голову, но первый волк оборвал его
приветствие протяжным, как зевок, звуком. - Не понимает?" - перебросил Гхажш и перешёл
на низкое гортанное рычание.
Волчица отвечала ему, утробно урча, и если бы волки умели вилять хвостом, Тянусь, она
бы виляла. Такой у неё был вид. Много раз с тех пор видел, как Гхажш разговаривает с
женщинами разных рас, и почти все они вели себя так же, как эта волчица.
Странную беседу прервал Турогх. "Все готовы, - сказал он. - Раненых - шесть, двое
неходячих. Убитых - четверо, один умер от ран, похоронили в роще. Можем двигаться".
"Прости, Ратгхаур, - обратился Гхажш к волку. - Нам надо уходить. Надо успеть до гор
добраться, пока новых конеедов не принесло. Проводишь?" Волк прорычал что-то согласное.
"Тогда, - Гхажш оглянулся на меня с Урагхом, - может, вон того малого возьмёшь пока
на спину? Он не может бежать так же быстро, как мы, а Урагху тяжело его всё время на себе
переть". Волк шумно втянул ноздрями воздух и рявкнул скептически-вопросительно.
"Нет, он не заяц, - терпеливо ответил Гхажш. - И есть его не надо. Он нам нужен".
Волк помотал лобастой башкой, прорычал что-то недоуменное, но, видимо, согласился. Меня
вынули из мешка, развязали, усадили на бугристый и твёрдый от мускулов загривок и
приказали держаться крепче.
А потом ат-а-гхан, быстро набирая разбег, пустился в путь. И, честное слово, мне жаль,
что для варга я нынче тоже тяжёл!
Глава 13
Небо над Хмурыми горами было пасмурным, покрытым иссиня-чёрными клубками туч в
огненных прожилках молний. Тучи то собирались вертящимися комками, то расстилались
ровной сплошной пеленой и переливались всеми оттенками чёрного, серого и синего. Мне не
найти слов, чтобы передать ощущение от этой завораживающей взгляд игры мрачных красок.
Белые пики горных вершин пронзали это клубящееся, переливающееся само в себя марево и
терялись в нём. Видно было, как вершины разрезали зацепившиеся за них тучи и оставляли в
черно-синем бурлящем море расходящийся белыми бурунами след. В разрывах туч мелькало
тёмно-серое небо. Иногда между тучами и вершинами проскакивала молния, крохотная на
таком расстоянии, как искра огнива, и через долгое время ожидания приходил гром.
Он приходил, как волшебник-проказник, точно в то мгновение, когда его уже перестаёшь
ждать. Вдруг из ниоткуда возникал грохот гигантского камнепада, и казалось, будто гроза
грохочет не на еле видимом восходном краю земли, а прямо здесь, над самой головой, в
безоблачно прозрачном небе. Когда гром уходил, отголоски долго ещё повторяли все его
шаловливые раскаты.
Величественны и мрачны были Хмурые горы. Далёкое восходящее солнце, чьи блики
иногда можно было заметить на нижней кромке чёрных туч, не делало их радостными. Горы
ломали солнечные лучи, прятали их в сутолоке клубящихся туч, закрывали плечами огромных
скал, отражали зеркалами вечных льдов и продолжали оставаться самими собой,
величественными и мрачными, диковато-прекрасными - хмурой первозданной красотой
первого дня творения. Вот так же, наверное, хмур и прекрасен был мир, когда Илуватар
воплотил песню Айнур и сказал им: "Смотрите!"
Горы стали видны ровно через сутки после того, как ат-а-гхан покинул холм, оставив на
поживу воронам сотни людских и конских трупов.
Это был первый бой из тех, что довелось мне увидеть в жизни. С тех пор прошло много
лет, много осталось за спиной дорог, и много я видел боёв и во многих участвовал, но тот день
не изгладился в моей памяти. Я помню пузырящуюся розовой пеной рваную рану на груди
гордого роханца и белые, словно мел, осколки костей в серой путанице волчьей шерсти,
торчавшие из размозжённой копытами груди орка. Я помню, как окровавленные пальцы
другого всадника пытались закрыть горло, рассечённое клинком Урагха, и как дёргалось на
острых кольях орочье тело, вздрагивая алым оперением торчавшей из-под лопатки стрелы. Я
помню беспощадный, убивающий разум топот множества копыт и бешеный блеск в глазах
всадников. Я помню безжалостно-радостный свист сорвавшихся с тетив стрел и яростный оскал
лучников. Помню тоскливое, предсмертное ржание коней и ликующий, устрашающий вой
варгов. Я помню всё. Потому что впервые в жизни увидел тогда так много смерти. Такой
близкой и беспощадной смерти.
Но хватит об этом. По правде сказать, этот бой я начал вспоминать много позднее. А тогда
мне было просто не до того. Удовольствие от стелющейся рыси гигантского волка велико, но, к
сожалению, не бесконечно. Варги покинули ат-а-гхан около полудня, и Ратгхаур напоследок
снова облизал Гхажша, а волчица, опасливо оглядываясь на своего серого друга, лишь ткнулась
мокрым носом в ладонь. И после этого мне снова пришлось испытать все прелести пешего
похода.
Гхажш говорил, что до Гор - полтора дня бегом. Полтора дня орочьего бега, надо
уточнить. А ещё правильнее, полтора дня для "волчьего" атагхана. Приличному хоббиту не
подобает так бегать. Как, впрочем, и бегать вообще. Это я уже говорил. Жаль, никто не
спросил, что, по моему мнению, надо делать. Урагх просто поставил меня на землю и молча
поднёс к моему носу кулак, видимо, считая это достаточным объяснением и напоминанием. Он
был прав, ничего больше мне объяснять и не нужно было. Его слова о том, что он найдёт
способ сделать меня расторопным, живо возникли в моей памяти.
Так что бежал я наравне со всеми. Даже лучше, если учесть, что бежать мне приходилось,
только когда орки переходили на шаг, а когда они бежали, мне приходилось просто нестись,
лететь над землёй. Благо, в эти минуты Гхажш с Урагхом крепко удерживали меня за плечи, и
ничего другого, кроме как лететь, перебирая ногами в воздухе, мне не оставалось.
Гхажш гнал ат-а-гхан почти без остановок, даже ели и пили мы на ходу. И тут уж, что
упало, то пропало. Не в привычках хоббитов жевать на ходу. Порядочный хоббит должен сесть
за стол, повязать салфетку, крепко упереться в столешницу локтями и есть, применяя нож и
вилку, ни в коем случае не хватая куски руками. Потому что принятие пищи не терпит суеты и
торопливости, от них теряется весь вкус блюда. Если Вы будете хватать куски, торопливо
жевать их на ходу и глотать недопрожёванными, то Вы никогда не сможете насладиться вкусом
пищи. Впрочем, что это я? Наслаждаться вкусом походной пищи орков невозможно. Хорошо
ещё, если удастся на бегу различить горькая она или сладкая, или, может быть, солёная. О
необходимости беречь зубы я даже и упоминать не буду. Сломать себе зуб о кусок походного
сухаря может даже орк. Если это случилось с Вами, то сами пеняйте на себя. Из всех орочьих
лекарей зубодёры самые безжалостные.
Так что не удивительно, что за все полтора дня мне почти ничего не удалось съесть. Да и
попить удалось совсем немного. Баклагу с водой я дважды ронял, и если первый раз Урагх
смолчал, просто приняв её от кого-то бежавшего позади, то во второй раз он обозлённо
рявкнул, обозвав меня пусторуким, и отвесил такого подзатыльника, что я опередил его на
несколько шагов и опять прокусил язык.
Большой, наверное, часа на три, привал Гхажш сделал в конце суток, в "волчье время".
Думаю, только из-за того, что начали падать раненые. Двоих из них и так несли всю дорогу, но
к исходу суток свалились и остальные четверо. Едва прозвучал приказ "Стой!", как я тоже
свалился прямо на сырую землю и тут же уснул. И немедленно проснулся. Думаю, Вы
догадались, что от пинка в бок. То, что три часа всё-таки прошли, можно было догадаться по
посветлевшему небу и лучам восходящего солнца вдали.
Вот тогда я и увидел горы. Их вид отвлёк меня от мрачных мыслей о том, что мне
следовало сдохнуть под ножом Гхажшура, меньше пришлось бы мучиться. А от любования
горами и желания снова уснуть отвлёк Урагх. Не очередным пинком, нет. Он поставил передо
мной туго набитый мешочек и сказал: "Жри от пуза, сколько влезет, привала до самых гор не
будет. Гхажш боится, что конееды опять нам на плечи сядут". И развалившись рядом со мной
на буургха, - оказалось, что сижу я не на земле, а на буургха, - развязал мешочек. В мешочке
оказались те самые, сморщенные, груши. Сухие и сладкие. Мы ели их вдвоём, по очереди
запивая водой из баклаги. Видимо, Урагх не знал, сколько может влезть в голодного хоббита,
потому что, в очередной раз сунув руку в мешочек и обнаружив, что он пуст, поглядел
озадаченно сначала на меня, потом на мешочек и сказал: "Ну ты здоров жрать, крысёныш!
Запас был на пять дней! Для меня одного. Куда в тебя лезет?" Я полагал, что этот вопрос не
требует ответа, и потому промолчал. По правде сказать, рот всё равно был занят.
Описывать полдня пути до Гор незачем. Пешие переходы мало отличаются друг от друга
и, в сущности, похожи, как клинки, вышедшие из-под молота огхров.
Скажу лишь, что Гхажш не зря опасался новой встречи с роханскими всадниками. Новый
эоред появился с закатной стороны, и видно было, что всадники идут по следу атагхана, но мы
в это время уже лежали на заросшем кустарником горном склоне. Это был привал перед
броском вверх. Я устал так, что даже уснуть сил уже не было. У орков, лежащих рядом, были
серые от усталости и пыли лица, и я подумал, что так надрываться нельзя просто под страхом
смерти. Ведь умереть иной раз бывает легче, чем изо дня в день принуждать себя к тяжёлому и
необходимому делу.
После привала, весь остаток дня ат-а-гхан лез в гору. Привязанная к походному мешку
палка, которую я считал стойкой для палатки, оказалась ещё и горным посохом. Тогда мне ещё
было удивительно, что вещи урр-уу-гхай имеют много разных, иногда и совершенно
несовместимых предназначений. Для меня тогха - так эта палка называется - не нашлось, и
пришлось лезть так, поминутно падая на четвереньки и держась руками за склон. Потом
заморосил дождь, склон стал скользким, и я несколько раз поскальзывался и падал, а один раз
упал так неудачно, что долетел бы до самого подножия горы, если бы не связавшая меня с
Урагхом цепь.
Гхажш вёл нас к пещере. Как и обычно у орков, вход в неё был упрятан так, что никто
посторонний его не найдёт. Вместо входа был огромный, кажущийся незыблемым валун,
поросший седым лишайником. На самом деле, валун качался на своём основании от нажатия
ладони, открывая узкий и длинный лаз. В этот лаз орки и полезли по одному, толкая перед
собой походные мешки. Для меня лаз был достаточно широк, Урагх же, должно быть, полз,
обдирая о стенки кожу.
Когда из лаза я выбрался в неширокий и невысокий проход, впереди уже горели факелы.
Урагх, выбравшись вслед за мной, попытался выпрямиться в полный рост, но стукнулся
головой о потолок и замысловато выругался.
Потом мы довольно долго шли по петляющему проходу, время от времени сворачивая в
тёмные, кажущиеся тупиками ответвления, в конце которых неизменно оказывались скрытые
от постороннего глаза двери. Всё это очень напоминало подземелья Умертвищ, только плесени
на стенах не было, зато сырости было больше.
Стены прохода разошлись в разные стороны, потолок поднялся, и образовалось, пусть и
не очень широкое, но пространство. "Стой! - рявкнул впереди Гхажш. - Ууртак - сзади,
Гарджогх - впереди, смена будет через час, остальные могут дрыхнуть". Все рухнули
вповалку на каменный пол, и только двое подхватили факелы и разбежались в разные стороны.
Убежали они по проходу не очень далеко, потому что свет факелов был виден, но в этом
неясном отсверке мало что можно было разглядеть. Даже в полушаге от лежащих орков их тела
можно было принять за груды камней.
Я и мой охранник лежали рядышком, привалившись к сырому камню стены, Урагх
ворочался и шумно пыхтел. "Гонит, гонит, загонит скоро, - шипел он. - Гхажш! Крысёныш
сдохнет, если так бежать будем!" "Сдохнет - головой ответишь, - донеслось из темноты. -
Или забыл? Не сможет бежать - на руках понесёшь. Нам отсюда быстро надо смыться, пока
бородатых не нанесло".
"Гномы, - подумал я. - Они боятся гномов". И повернулся поудобней. "Не дёргайся, -
предупредил Урагх, - по морде получишь. Мне тебя тащить и охранять велели, а бить никто
не запрещал. Лишь бы живым до места дотащить". И снова зашипел сам с собой: "Бородачи,
проклятые волосатики, но отдыхать-то тоже надо, сдохнем же, бежим не жравши, не пивши". Я
пошевелился, и он натянул цепочку.
- Чего дёргаешься?
- Спросить хочу, - ответил я ему.
- Надо же, - изумился он, - ты, крыса, ещё и говорить умеешь, я думал, ты немой.
Гхажш, недомерок поговорить хочет.
- Он что, заскучал у тебя? - устало хохотнули из темноты. - Ну развлеки его,
потрепись о чём-нибудь. Только шёпотом, а то твоё рычание в Гундабаде слышно.
- Говори, - разрешил Урагх. - Только тихо, попробуешь крикнуть - язык вырву.
- Вы их боитесь? - если честно, на ответ я не очень рассчитывал.
- Кого?
- Гномов.
- Ш-Ш-Ш... - скривился Урагх. - Не говори так, называй их бородатыми.
- Хорошо, прости, я не знал, что ... бородатых нельзя называть ... ну так, как я назвал.
- Нельзя, - подтвердил он. - Нашего за это слово уже бы били. Да и тебе не мешало бы
врезать раз. Но я добрый. Скажешь ещё раз - точно получишь.
- А почему их нельзя называть по имени? - мне это было совсем не нужно, но я хотел
узнать, можно ли здесь встретить гномов. Возможно, кто-то из них помнит о походе Бильбо
Бэггинса и тринадцати гномов.
- Почему, почему, накликать можно, вот почему.
- А разве они могут здесь быть? - я затаил дыхание, очень хотелось, чтобы Урагх
ответил "Да".
- А кто их знает... Это наши ходы, не бородатых, замки здесь наши, знаки. Только кто
их знает, могли случайно вход найти. Золото своё проклятое искали и нашли.
- И мы можем с ними встретиться?
Урагх ударил меня так, что в глазах стало темно, хотя до этого казалось, что темней уже
некуда. Орочья пасть сунулась мне в лицо, и в нос шибануло вонью из глотки.
- Накликать хочешь? Заткнись, или я тебе губы верёвкой зашью. Если что, я тебя сам
удавлю. Пусть потом мне Гхажш голову рубит, если живы будем.
- Извини, я же не знал. Это что, опасно?
- Опасно? Ты, крысёныш, в своей дыре за всю жизнь не узнал, что такое опасно. В
тенётах у шелоб не так опасно, как здесь сейчас. Понял?
- Нет. Вас же много. Вы сильные.
- Против бородатых много не бывает. Встретим хоть десяток, как пойдут мотыгами
верюхать, половина наших ляжет.
- А почему вы с ними воюете?
- Это не мы с ними... Это с нами все воюют. Где не поселись, везде кто-нибудь живёт.
Никто нам своего места уступить не хочет, даже просто рядом поселиться, просто пожить не
дают. Все нас убивают. Только под землёй укрыться и можно. А под землёй эти. Бородатые
убийцы! Они нам вечные враги! Понял?! Вечные! С людьми мы уживёмся, остроухие сами
уйдут когда-нибудь, а с бородатыми так не получится. Или мы их перебьём, или они нас.
Знаешь, как они кричат, когда нападают?!
- Да. Я читал. Топоры гно... - я успел захлопнуть рот и поправился. - Казад барук.
- Не топоры, крысёныш, не топоры, - Урагх возбуждённо мотал головой в двух дюймах
от моего лица. - Не топоры! Мотыги! И звучит это совсем не так. Не так... Ты, грамотей,
читал книжки, а это надо слышать ушами...
И вдруг он глубоко вдохнул, разинул пасть, и по каменным стенам запрыгал истошный
вопль: "КхаззззааааД баааррууук!!!"
Ат-а-гхан взметнуло с пола весь сразу, как одного человека, и я поразился. как ловки
оказались орки, как много ещё в них сил после этого сумасшедшего полутора суточного бега.
Только что лежали на камнях груды тряпья, и вот уже проход перегорожен стеной щитов, над
моей головой и головой моего провожатого занесены кривые клинки и короткие мечи, и Гхажш
уже оказался рядом с нами.
По проходу раздался топот, все напряглись, но появился лишь один орк-часовой с
факелом. С другой стороны тоже протопали: прибежал второй караульный. Свет притащенных
караульными факелов охватил неширокую залу. Никаких гномов, разумеется, не было, и все
постепенно стали отмякать, расслабляться. Все, кроме Гхажша.
- Кто орал? Кто?! - Гхажш брызгал слюной, чуть ли не мне в лицо, я ещё не видел его
таким. - Говори, недомерок, кто здесь орал?
Я мотнул головой в сторону Урагха.
- Зачем? - Гхажш спрашивал уже орка, и голос его был неправдоподобно тих и почти
ласков, а сквозь лицо неожиданно проглянула гадливая улыбочка Гхажшура.
- Гхажш, - проканючил Урагх. - Ты же сам сказал его развлечь! Мы о бородатых
говорили, ну я и крикнул, как они кричат. Я ничего такого и не хотел вовсе... Просто показать
ему хотел... Гхажш...
- Показал, значит, развлёк маленького... А ты знаешь, что за такие шутки в зубах
бывают промежутки?
Гхажш внезапно и резко, без всякого замаха, пнул сидевшего Урагха прямо в лицо, и тот
сплюнул кровью.
- Я отказываю тебе в имени. Тебя не будут даже называть "Урагх", тот, кто захочет к
тебе обратиться, будет звать тебя просто "гха". Я лишаю тебя меча, ты недостоин его носить. У
нас на счету любые руки, поэтому меч ты отдашь, когда доберёмся до места, но с этой минуты
ты лишён права на поединок.
Он ещё раз пнул сгорбившегося, съёжившегося Урагха и отошёл. Орки один за одним
стали подходить к провинившемуся, и каждый пинал его. В этом не было ни злобы, ни
истерики. Просто молчаливое деловое исполнение. Провожатый мой даже не защищался,
только сплёвывал зубы, если удар приходился по ним. Иногда бьющий попадал в солнечное
сплетение или в пах - Урагх загибался, и тогда очередной истязатель терпеливо ждал, когда
жертва разогнётся.
В этой молчаливой деловитости было что-то ужасное. Мне было бы легче наблюдать всё
это, если бы орки вопили, бесновались, но они просто молча подходили по одному, и каждый
наносил свой удар. И мне стало жаль Урагха.
Пинок, всхлип, пинок, всхлип, пинок, всхлип...
Я не сразу услышал крик. Сначала в ушах появилась боль. Словно ржавое сверло
вгрызлось в череп, и лишь потом прорезался высокий, едва слышимый звук.
"Кх-а-а-за-а-а-д!" - и ничем этот крик не походил на истошный вопль орка, ничем.
И тут же, без единого мгновения перерыва, без вдоха звенящая нота сменилась другой,
такой же едва слышной, но низкой, как звук катящегося по гигантскому барабану камня:
"Ба-р-р-р-р-р-ру-у-ук!"
Звук прорычал над головами, сгибая шеи, отразился от каменных стен, впрыгнул в
переставшую дышать грудь и ледяными пальчиками страха схватил за сердце. Сердце
остановилось, было, на несколько мгновений, но вырвалось, заметалось по клетке груди и
затрепетало где-то у горла.
Всё неширокое пространство между каменными стенами в один миг заполнилось
пронзительным лязгом и скрежетом сшибающихся клинков. Не знаю, сколько было
нападавших. В те суматошные мгновения казалось, что они мельтешат всюду, со всех сторон.
Мой охранник валялся на сыром камне, надрывно харкая. Вокруг, рыча и воя от страха и боли,
с отчаянностью обречённых рубились орки. В свете брошенных факелов метались по стенам и
лицам чёрные корявые тени, а я сидел, оцепенев от неожиданности и страха, прижавшись к
вздрагивающему в кашле Урагху.
Сама Смерть шла на меня. Низкая и широкая, почти одинаковая и в высоту, и в ширину.
Тьма зияла в глазном проёме наличника её шлема. Отливающая серебром метёлка заплетённой
в косу бороды моталась по железной груди, и багрянец факельного отблеска кровью струился
по полированному металлу доспеха. Смерть шла, уверенно прокладывая себе дорогу тяжёлыми
взмахами клювастой мотыги. Шла, переступая то через один, то через другой труп. Орки
теснились у неё на пути, закрывали нас щитами и телами, отмахивались тогха и пытались
пырнуть её короткими мечами. Но разве возможно остановить Смерть? Она шла медленно и
неумолимо, и за каждым её шагом оставались тела, ещё только что, мгновение назад, бывшие
живыми. Последний орк на её пути разбрызгал осколки своего черепа, и часть их и белёсых
сгустков его мозга попала на меня, а смерть сделала ещё один, последний, шаг. Медленно,
невыносимо медленно, взмыла над моей головой мотыга и также неторопливо, уверенно стала
опускаться, целя окровавленным клювом в темечко,
Хоббиты - мирный народ. Мы не любим ни воевать, ни драться. "Худой мир лучше
доброй драки", - так у нас говорят. Но бывают мгновения, когда в душе самого неуклюжего
доброго и трусливого хоббита просыпается мужество. Когда разум мирного обывателя уступает
клокочущей ярости воина. Мы не любим ни воевать, ни драться, но, как и в былые времена
древних битв, едва хоббит встаёт на ноги, его учат плясать брызгу-дрызгу. Учат и мальчиков, и
девочек. Учат, не глядя на синяки и шишки, на сбивающиеся в кровь ноги, не жалея тумаков и
розог для ленивых и неловких. Учат плясать и в одиночку, и в паре, и в хороводе, с ореховым
прутиком и дубовой палкой, просто с пустыми руками. Учат, помня, что не всегда
брызга-дрызга была весёлою, лихою пляской, и не всегда остаётся лишь пляской ныне.
Всё и произошло как в брызге-дрызге, само собой. Тело ушло в привычный,
затверженный годами упражнений перекат. Цепь на шее, к счастью, не помешала мне, и
мотыга, пролетев в дюйме от моих волос, высекла из камня искры и кройки. Одна из подошв
коснулась неровного каменного пола, а вторая уже летела над ним в широком размахе
"метёлочки". Она врезалась в прикрытую кожей грубого башмака чужую лодыжку, и даже в
окружающем нас лязге, заглушающем всякие звуки, мне послышался хруст. Мой противник
ещё падал, когда я взлетел над ним. Взлетел, как учили когда-то отец и дед, как в лихом
переплясе на пару с Тедди, и невесть откуда взявшаяся в ладони рукоять кривого клинка
тяжелила руку. Я рубанул клинком, как когда-то стегал ореховым прутом, рубанул, вложив в
этот удар всю тяжесть своего приземления, всю клокотавшую во мне звериную ярость и
горевшее в груди незнакомое дотоле упоение.
В обычной пляске мне не часто удавалось "запятнать" напарника. Но этот противник, от
темени до подошв закованный в железо, не обладал увёртливостью хоббита. Воронёная сталь
врубилась в полированную, и клинок, взвизгнув и рассыпав обжигающие малиновые искры,
вырвался из моих рук. А на зерцале чужого доспеха появилась длинная и узкая щель. Чем-то
чёрным, тёплым, липким и солёным плеснуло мне прямо в лицо, залив глаза. На несколько
мгновений я перестал видеть, а когда снова разлепил ресницы, враг, выпустив из рук мотыгу,
бился в предсмертных судорогах на мокром и скользком от крови камне.
И я понял, что только что убил гнома, и упоение моё - это упоение убийством.
Я плохо помню, что было дальше. Помню, что кто-то волок меня за руку во тьме
подгорных пещер, но я не мог идти, и меня понесли на руках. Помню, что лежал на холодном,
высасывающим из тела остатки тепла, каменном ложе, свернувшись калачиком, а надо мной
кто-то то воюще рыдал, то, не таясь, во весь голос, выкрикивал страшные проклятия, то тихо и
скуляще плакал. И гулкие отголоски в кромешной темноте многоголосо и жалобно рыдали,
ругались и плакали. Помню, что чьи-то осторожные, неумело-нежные руки совали мне в рот
кусочки чего-то жёсткого, но съедобного и поили то водой, то чем-то жгучим. Я покорно жевал
и пил, не различая вкуса, и меня снова и снова влекли по тёмным, без единого проблеска света,
проходам. Каменные стены их то разбегались в разные стороны, - и только по звуку шагов,
обутых в подкованные сапоги ног, звенящему дальними отголосками, можно было догадаться,
что они всё-таки есть, - то сжимались вокруг, давя на сердце неясным ощущением тяжести
скальной толщи над головой
...Поділитися у соцмережах
