Жанр: Фантастика
Миллион открытых дверей
...от, кто за рулем, то есть я) надавил локтем на кнопку
центрального замка. Мы оказались заперты и должны сидеть, покуда не найдется выход. И
вы тоже тут сидите. Извините меня, но дверцы не открываются, вам не выйти. Мы застряли
тут все вместе. Ну, как теперь насчет сигареты? Я лично курю и не удивлюсь, если и Стюарт
тоже вскоре закурит. Берите, берите, закуривайте. Чтобы не пристала болезнь Альцгеймера.
7. Забавная вещь
СТЮАРТ: Забавная вещь. Я шел сегодня утром на работу. Кажется, я еще не объяснил,
что от нас до остановки можно дойти двумя путями. Один - вдоль по Сент-Мэри-Виллас и
Барроклаф-роуд, мимо старых городских бань, мимо магазина "Сделай сам" и оптового
центра москательных товаров; другой наискось через Леннокс-гарденс, повернуть по улице,
все время забываю название, выйти на Рамзи-роуд, мимо магазинов и прямо на Хай-стрит. Я
хронометрировал - разница не больше двадцати секунд. Поэтому иногда я хожу так, а иногда
эдак. Выходя из дому, с ходу решаю, вроде как бросаю монетку, каким путем пойти. Это я
просто так рассказываю, бытовая подробность.
Так вот, в то утро я пошел через Леннокс-гарденс, по улице без названия и свернул на
Рамзи-роуд. Иду и смотрю по сторонам. Это тоже у меня стало иначе с тех пор, как мы с
Джил вместе. Я стал многое замечать, чего не видел раньше. Знаете, как можно идти в
Лондоне по улице, не поднимая глаз над крышами автобусов. Видишь встречных людей, и
магазины, и движение на мостовой, а вверх, по-настоящему вверх, никогда не посмотришь.
Понимаю, вы скажете: мол, если ротозейничать и глазеть в небо, то вляпаешься в собачье
дерьмо или налетишь на фонарный столб. Нет, но я серьезно. Немного подыми голову - и
обязательно что-нибудь заметишь, какую-нибудь необычную крышу или украшение,
оставшееся от прошлого века. Или наоборот, взгляни пониже. Как-то на днях в обеденное
время я шел по Фаррингдон-роуд и вдруг увидел одну вещь, мимо которой проходил,
наверно, сто раз. В стену на уровне колена вмазана желтая мемориальная доска и на ней
черными буквами надпись:
Это здание
было полностью разрушено
при налете цеппелинов
во время Мировой войны
8-го сентября1915 года.
Восстановлено в 1917 г.
Джон Филлипс производитель работ.
Меня это заинтересовало. Почему доску прилепили так низко? Или, может быть, ее
позднее переместили? Проверьте сами, если охота: дом номер 61, рядом с магазином, где
продают подзорные трубы.
Я что хочу сказать, я стал гораздо внимательнее смотреть вокруг себя. И мимо того
цветочного магазина на Рамзи-роуд я проходил, наверно, тысячу раз - и ни разу на него не
взглянул, тем более не заглянул через витрину внутрь. А на этот раз заглянул. И что же я там
увидел? Чем был так неожиданно вознагражден утром в четверг в 8 часов 25 минут? Я
увидел Оливера. Смотрю и глазам своим не верю. Уж кого-кого, а Оливера я не ожидал
встретить в наших краях. Его сюда силой не затащишь. Он всегда отшучивается, что ему,
чтобы приехать на этот конец города, потребуется виза и переводчик. Но вот он сам,
собственной персоной, ходит по магазину в сопровождении продавщицы, и она подбирает
ему большой букет цветов.
Я попробовал постучать по стеклу, но ни он, ни она не услышали. Тогда я взял и зашел.
Они уже оба стояли у прилавка, продавщица подсчитывала сумму, а Оливер держал в руке
бумажник.
Я окликнул:
- Оливер.
Он обернулся и посмотрел на меня с изумленным видом. Даже покраснел немного. Мне
стало не по себе - я первый раз в жизни видел, чтобы Оливер краснел, - и я решил обратить
все в шутку.
- Так вот на что ты тратишь деньги, которые я тебе одолжил? - говорю. И знаете что?
Тут он в самом деле страшно покраснел. Стал красный как рак. Даже уши запылали.
Конечно, если подумать, это было довольно жестоко с моей стороны, сказануть такое. Но
все-таки странная реакция, ей-богу. Видно, он в скверном состоянии.
- Pas devant, - наконец выговорил он и кивнул на продавщицу. - Pas devant les
enfants .
Девушка переводила взгляд с него на меня и обратно. Выражение лица у нее было
недоуменное. Я подумал, чем вгонять Оливера в краску, лучше я уйду, и пробормотал, что,
мол, тороплюсь на работу. Но он сказал: "Нет, нет", - и схватил меня за рукав. Я оглянулся,
но больше он ничего не прибавил. Держась за мой рукав, он стал свободной рукой
вытряхивать содержимое бумажника, деньги посыпались на прилавок.
- Живее, живее, - торопил он продавщицу.
Она подсчитала общую сумму (больше двадцати фунтов, я заметил ненароком), взяла
выпавшие деньги, дала сдачу, завернула букет и сунула ему под мышку. Он подобрал
бумажник свободной рукой и потащил меня к двери.
- Розе, - проговорил он, как только мы очутились на тротуаре. И отпустил мой рукав,
будто сделал признание и больше ему каяться не в чем.
- Розе? - переспросил я. Он кивнул, отводя глаза. Роза была та самая девица из школы
имени Шекспира, из-за которой его выгнали. - Это для нее?
- Она тут поблизости живет. Папаша ее выставил. Вина, как обычно, на Олли.
- Оливер, - я вдруг ощутил себя гораздо старше, чем он, - разумно ли это?
Что, черт возьми, тут происходит? Что может подумать девушка?
- А что в жизни разумно, - отозвался он, по-прежнему глядя в сторону.
- Пока дождешься случая поступить разумно, борода отрастет. Стая павианов могут
лупить по пишущим машинкам миллион лет, и не напечатают ничего разумного.
- Но... ты собрался к ней в такой ранний час. Он было взглянул на меня и снова
потупился.
- Я тут с вечера.
- Как же так, Оливер, - сказал я, стараясь добиться ясности и в то же время
выдерживая шутливый тон. - По-моему, цветы даме принято дарить, приходя, а не когда уже
попрощался и ушел.
Но получилось, видимо, опять невпопад. Оливер так сдавил рукой букет, что
удивительно, как не переломал все стебли.
- Ужас что вышло, - выговорил он наконец. - Засыпался ночью. Все равно как
запихивать улитку в счетчик на автостоянке.
Я подумал, что с меня довольно подробностей, но Оливер опять вцепился в мой рукав и
не отпускал.
- Человеческое тело может так предательски подвести в ответственный момент. А
представители латинской расы, естественно, меньше нашего привыкли к нервным срывам
первой ночи. И поэтому им не хватает снисходительности.
Получалось довольно неловко с шести разных точек зрения. Прежде всего, я опаздывал
на работу. И потом, чего-чего, а подобных излияний от Оливера я уж никак не ожидал. Но
наверно, если потерял работу и пострадало твое чувство собственного достоинства... и он
еще, похоже, выпил много лишнего, а перебор в этом деле тоже, говорят, не содействует.
Бедняга Олли, из-под него действительно разом все четыре колеса отвалились.
Я совершенно не знал, как быть, что ему сказать. Посоветовать обратиться к врачу,
прямо вот сейчас, стоя на улице, - не место и не время для такого разговора. Наконец Оливер
отпустил мой рукав.
- Удачного тебе дня в конторе, дружище, - сказал он и понуро побрел прочь.
В то утро в поезде я не читал газету'. А стоял и думал об Оливере. Человек нарывался
на беду - явился к той девице, из-за которой вылетел с работы, а там еще... ну, не знаю.
Оливер и женщины - это дело темное, гораздо более темное, чем он любит изображать. Но
на этот раз он действительно ухнул в яму. Из-под него отвалились все четыре колеса.
ОЛИВЕР: Уф-ф-ф! Ф-ф-у-у! Уау! Зовите меня Великий Эскапист. Зовите меня Гарри
Гудини. Слава тебе, Талия, муза комедии! Не слышу оваций. Разве я не заслужил сигарету
"Голуаз"? Мои легкие алчут никотина. После всего, что было, вы не можете мне в этом
отказать.
Да, да, конечно, я испытываю некоторые угрызения совести, но что бы вы сделали на
моем месте? Вы бы никогда не оказались на моем месте, я понимаю. Но я-то оказался, в этом
главная и очевидная разница между нами.
Но все-таки разве я не заслужил перо в шляпу? Я его себе присуждаю. Как, например,
вам понравился прием хватания за рукав в духе Старого моряка? Он отлично сработал,
правда ведь? Я всегда говорю: если хочешь перехитрить англичанина, тронь его, когда он
этого не хочет. Положи ладонь на рукав и угости прочувствованной исповедью. Они этого не
переносят, бритты. Они будут ежиться, мяться и проглотят все, что им ни наговори. "Все
равно как запихивать улитку в счетчик на автостоянке". Видели бы вы лицо Стюарта после
того, как я от него ушел. Камея "Нежная забота".
Я не злорадствую, ну, может быть, самую малость. Главным образом я испытываю
облегчение, у меня всегда так. И наверно, мне не надо бы вам все это рассказывать, если я
хочу, чтобы вы и дальше ко мне хорошо относились. (А вы хорошо ко мне относитесь?
Трудно сказать. А нуждаюсь ли я в этом? О да, да, очень!) Но для меня слишком важно то,
что сейчас происходит, тут уж не до игр - не до игр с вами, во всяком случае. Я обречен
продолжать то, что делаю, и только надеюсь не вызвать по ходу дела ваше окончательное
осуждение. Обещайте, что не отвернетесь от меня, - если уж вы откажете мне в понимании,
тогда я, хочу не хочу, перестану существовать. Не уничтожайте бедного Олли! Пощадите
его, и он еще, быть может, позабавит вас.
Прошу прощения, я опять немного зарвался. Итак. Итак, сейчас я нахожусь в районе,
который называется Стоук-Ньюингтон. Это terra incognita , где, по словам Стюарта, цены
на недвижимость должны в ближайшее время поползти вверх, но покамест здесь обитают
люди с головами, растущими ниже плеч. А что за причина мне здесь находиться? Причина
та, что мне надо сделать некое вполне простое дело. А именно, посетить жену одного
человека - одного человека! моего лучшего друга! - которого я только что оставил
топающим на станцию метро; я должен явиться к его молодой жене и сообщить ей, что я ее
люблю. Отсюда и пук бело-голубой растительности у меня под мышкой, некомпетентно
завернутый и уже окропивший мои панталоны, словно в результате неосторожности в
процессе мочеиспускания. И в самую точку: когда дверной колокольчик в магазине
оповестил о прибытии почтенного банкира, я ей-богу думал, что обмочусь.
Я немного побродил по улицам, пока подсохнут брюки, и репетировал на ходу, что
сказать, когда Джилиан откроет мне дверь. Спрятать ли букет за спину, а потом выхватить и
протянуть, как фокусник? Или положить на крыльцо, а самому сгинуть, прежде чем она
ответит на звонок? Может, тут будет уместна серенада? - Deh vieni alia Fmestra...
Так я прохаживался среди жалких туземных хижин, где ютятся закинутые на окраину
рабы коммерции, и ждал, покуда полуденный жар выпарит влагу из брючной ткани: 60%
шелк, 40% вискоза. Я и себя самого довольно часто ощущаю на шестьдесят процентов из
шелка, на сорок из вискозы, если уж на то пошло. С виду шелковистый, а мнется. В то время
как Стюарт- стопроцентный хэ-бэ, тканный вручную, - несминаемый, легко стирается,
сохнет без выжимания, пятна не остаются. Мы со Стю выкроены из разных материй. На
моей, например, если я не потороплюсь, скоро на месте следов от влаги появятся пятна пота.
Бог мой, как я нервничал! Сейчас бы кружку валерьяновой настойки - или большой стакан
коктейля "Манхэттен". Или валерьянки, или чистого спирту. Либо то, либо это. Нет, что мне
на самом деле было сейчас нужно, это горсть бета-бл о катеров. Слышали про них? Один из
их синонимов - пропранолол. Изобретен для нервных пианистов, которые боятся выйти на
эстраду. Прекращает дрожь, не снижая качества исполнения. Как вы думаете, может, он и в
сексе помогает? Не исключено, что Стюарт теперь раздобудет мне эти таблетки, узнав про
мою "белую ночь" у Розы. Как раз в его духе - лечить химией разбитое сердце. Мне-то они
нужны, чтобы вручить мое сердце, пламенеющее, но целое, молодой женщине, которая
сейчас откроет дверь дома номер 68. Не затаился ли где-нибудь в соседней подворотне
темнокожий торговец наркотиками, ухмыляющийся и щедрый? Сто миллиграммов
пропранолола, приятель, да поживей, вот тебе мой кошелек и мой "ролекс", бери все... э,
нет, это мои цветы. Можешь взять все, кроме цветов.
Но теперь они уже и не мои, а ее. Когда засиял 1е moment supreme , или, переводя на
стюартизмы, когда приспел решительный момент, все прошло как по маслу. Вы, возможно,
находите Олли барочно-вычурным, но уверяю вас, это только с фасада. А попробуйте
проникнуть внутрь, постойте там минуту с путеводителем в руке, и вы обнаружите
неоклассическое спокойствие, мудрую, уравновешенную безмятежность. Вы - в часовне
Santa Maria della Presentazione , или le Zitelle , как предпочитают ее именовать в
туристских брошюрах. Джудекка , Венеция, Палладио. О, вы, экскурсанты по моей душе.
Вот я какой в глубине моего существа. А буйные излишества - это снаружи, для
привлечения толп.
Словом, кончилось все так: я позвонил у двери и стою дожидаюсь, держа перед собой
цветочный сноп на вытянутых руках - не хотелось выглядеть обыкновенным посыльным. Я
ведь на самом деле был скромный, хрупкий проситель, покровительствуемый лишь богиней
Флорой? Джилиан отперла дверь. Вот оно. Миг настал.
- Я тебя люблю, - сказал я.
В ее безмятежном взгляде зародилась тревога. Чтобы вернуть ей спокойствие, я вручил
букет и мирно повторил:
- Я тебя люблю.
После чего удалился.
Я исполнил это! Исполнил! Я вне себя от счастья. Мне радостно, мне жутко, у меня
поджилки трясутся, и в зобу, черт подери, перехватило дыханье.
МИШЕЛЬ (16): У нас бывают такие покупатели, сдохнуть. В этом вся трудность - не в
цветах, а в людях, которые их покупают.
Взять, например, сегодня утром. Если бы он молчал, другое дело. Он вошел, я сразу
подумала: с таким пошла бы на "грязные" танцы в любой вечер на неделе. Стильный такой,
волосы черные чуть не до плеч, блестят, костюм тоже из блестящей материи. Немного похож
на Джимми Уайта с телевидения, знаете его? К прилавку не подходит, только кивнул мне и
прямо к цветам, высматривает, приглядывается, видно, что знаток. А у нас с Линзи такая
игра: мы ставим им отметки в днях недели. Если не очень нравится, мы говорим: "Этот - на
вторник". В смысле, если пригласит, можно уделить ему из всей недели один вечер. А
высший бал - "Семь дней в неделю". То есть для него, если позовет, - хоть каждый вечер.
Ну так вот, этот парень рассматривает ирисы, я заполняю ведомость по налогу на
добавленную стоимость, а сама поглядываю на него краем глаза и думаю: "Ты - с
понедельника по пятницу".
Потом он подозвал меня, и мы с ним прошлись по всему магазину, он указывал, какие
ему набирать цветы, и все - только голубые и белые, больше никаких. Показываю ему
красивые розовые левкои, но он весь передернулся и скривил губы: "Бр-р-р-р!" Подумаешь
что за фигура. Вроде тех парней, что приходят купить одну розу, а вид такой, как будто
событие мирового значения. Мне кто-нибудь подарил бы одну красную розу, я бы ему
сказала: "А где остальные четыре? Роздал другим знакомым девушкам?"
Подошли мы к прилавку, и тут он наклоняется и нахально так цап меня за подбородок.
"Ты что такая хмурая, красавица?" - спрашивает. Я хватаю цветочные ножницы, я ведь одна
на весь магазин, и если он еще раз ко мне прикоснется, уйдет из магазина, лишившись
кое-чего, с чем пришел. Но в эту минуту звякает дверь, и входит еще один, в пиджаке, видно,
что зануда-служащий. Смотрю, мой чудак жутко смутился, потому что этот, в пиджаке,
оказывается, его знакомый, увидел в окно, как он пристает к продавщице, совсем не в его
стиле, и он вдруг весь страшно покраснел, даже уши, я уши заметила.
Он бросил мне деньги, велел поторопиться, не терпится ему скорей-скорей увести того,
второго, из магазина. А мне что, я не спеша так заворачиваю ему цветы в целлофановую
обертку, а потом еще говорю, ах, мол, я неверно подсчитала налог на добавленную
стоимость. А про себя думаю, ну зачем тебе было разговоры заводить? Был парень с
понедельника по пятницу. А теперь обыкновенное барахло.
Я люблю цветы. Но долго здесь работать не собираюсь. И Линзи тоже не собирается.
Мы здешних покупателей ну просто не перевариваем.
ДЖИЛИАН: Сегодня утром произошла какая-то странная вещь. Очень странная. И не
прекратилась после то как произошла. А продолжалась еще и днем, и вечером.
Где-то примерно без четверти девять я сидела у себя перед мольбертом и делала
предварительные пробы на маленькой картине на доске - церковь в Сити. На заднем плане
по радио тихо играли какую-то композицию одно! из тех Бахов, которые - не Бах. Вдруг
звонок. Не успела отложить тампон, звонок повторился. Я подумала, только дети так
настойчиво звонят. Наверно, набиваются помыть машину. А может быть, проверяют, есть ли
кто дома, чтобы потом обойти вокруг и взломать замок задней двери.
Я спустилась в прихожую, с какой-то даже досадой отперла дверь, и что я вижу? За
дверью - огромная охапка цветов в целлофановой обертке, голубые и белые. Я решила, что
это Стюарт, что это он прислал. И даже когда разглядела за цветами Оливера, все равно я
думала, что, вероятно, Стюарт поручил Оливеру передать.
- Оливер! - сказала я. - Вот так неожиданность. Заходи.
Но он не двигается, стоит и пытается что-то сказать. Бледный как смерть, руки с
букетом вытянул перед собой, будто поднос. Шевелит губами, что-то говорит, не разберу
что. Так в кино показывают умирающего - он что-то, для него очень важное, невнятно
бормочет, но никто уже не может разобрать. Я вижу, Оливер в ужасном состоянии. С цветов
натекло ему на брюки, в лице - ни кровинки, он весь дрожит, пытается что-то выговорить, но
губы не разлипаются.
Я подумала, возьму у него цветы, может, ему легче станет. Осторожно снимаю букет у
него с рук, концами стеблей от себя - просто по привычке, потому что на мне рабочий халат,
с ним от воды ничего бы не сделалось.
- Оливер, - говорю, - что с тобой? Может, зайдешь? Но он стоит как стоял, вытянув
перед собой руки, точно дворецкий-робот, только без подноса. И вдруг громко и отчетливо
произносит:
- Я тебя люблю.
Вот прямо так. Я, конечно, рассмеялась. Из уст Оливера, да еще в 8.45 утра... Я
рассмеялась, но не презрительно, не обидно, а просто как будто это шутка, которую я поняла
только наполовину.
Но вторую половину он мне не растолковал, а повернулся и бросился бежать. Правда,
правда, со всех ног. Он убежал, а я осталась с его букетом в руках. Делать было нечего,
пришлось внести цветы в дом и поставить в воду. Их было огромное количество, я
наполнила три вазы и еще две пивные кружки Стюарта. А потом вернулась к работе.
Кончила пробы и принялась расчищать небо, я всегда начинаю с неба. Для этого
особенной сосредоточенности не требуется, и я все утро снова и снова возвращалась к мысли
о том, как Оливер стоял на пороге и не мог выговорить ни слова, а потом вдруг чуть ли не во
всю глотку прокричал, что там ему вздумалось. Он явно сейчас в очень раздраженном
состоянии.
Наверно, именно потому, что он, как мы знали, последнее время был постоянно на
взводе - вспомнить хотя бы его странное появление тогда в аэропорту, - потому я так долго
и обдумывала, что все это значит? Думала и никак не могла сосредоточиться на своей
работе. Воображала разговор, который будет у нас со Стюартом, когда он вечером вернется:
- Смотри-ка, сколько цветов!
- Угу.
- У нас появился новый воздыхатель? Нет, правда, какая масса цветов.
- Это Оливер принес.
- Оливер? Когда?
- Минут через десять после твоего ухода. Вы с ним только-только разминулись.
- Но почему? С чего это он подарил нам цветы?
- Это он не нам подарил, а мне. Он сказал, что влюблен в меня.
Нет, такой разговор невозможен. Невозможно ничего даже отдаленно похожего на
такой разговор. И значит, от этих цветов следует избавиться. Первая мысль была засунуть их
в мусорное ведро. Но если Стюарт тоже вздумаегг туда что-то выбросить? Что бы вы
подумали, окажись ваше мусорное ведро до отказа забито абсолютно свежими цветами?
Тогда может быть, перейти через улицу и выбросить их в контейнер для мусора? Но это
выглядело бы довольно странно. Мы еще не обзавелись здесь друзьями среди соседей, но с
некоторыми уже здороваемся, и честно признаться, я бы не хотела, чтобы кто-нибудь из них
видел, как я отправляю в мусорный контейнер эдакую груду цветов.
И тогда я принялась запихивать их в размельчитель отходов. Брала пук за пуком цветы
Оливера, совала лепестками вперед в дробилку, и за несколько минут от его подарка
осталась только жидкая каша, которую смывала струя холодной воды и уносила в сточную
трубу. Из сливного отверстия сначала еще шел сильный цветочный запах, но постепенно и
он выдохся. А целлофановую обертку я скомкала и затолкала в коробку из-под хлопьев,
которую мы опорожнили накануне. Две пивные кружки и три вазы я вымыла, насухо
вытерла и расставила на обычные места, как будто ничего и не было.
Я не сомневалась, что поступила как надо. Не исключено, что у Оливера что-то вроде
нервного расстройства, а если так, он будет нуждаться в нашей поддержке - и Стюарта, и
моей. Когда-нибудь потом я расскажу Стюарту про эти цветы и как я ими распорядилась, и
мы весело посмеемся, все трое вместе с Оливером.
После этого я вернулась к картине и работала над ней, пока не подошло время готовить
ужин. Сама не знаю почему, но перед приходом Стюарта - он всегда возвращается в
половине седьмого - я налила себе бокал вина. И хорошо сделала. Стюарт сказал, что весь
день хотел мне позвонить, но не стал, чтобы не отвлекать от работы. Оказывается, по пути к
метро он встретил Оливера в цветочном магазине тут у нас за углом. Оливер, по его словам,
страшно смутился, и еще бы ему не смутиться, ведь он покупал букет цветов, чтобы
помириться с девицей, у которой ночевал, но ничего не смог. Мало того, это была та самая
испаноязычная девица, из-за которой его уволили из школы имени Шекспира. Отец вроде бы
выставил ее из дому, и она теперь живет где-то неподалеку от нас. Накануне она пригласила
Оливера в гости, но все получилось совсем не так, как он надеялся. Вот что поведал ему
Оливер, сказал Стюарт.
Наверно, я реагировала на этот рассказ не так, как ожидал Стюарт. Ему, должно быть,
показалось, что я невнимательно слушала. Я отхлебывала налитое в бокал вино, собирала
ужин, а в какой-то момент между делом отошла к книжной полке и сняла оставшийся там
цветочный лепесток. Голубой. Положила в рот, пожевала и проглотила.
Я в совершенной растерянности. Это еще мягко говоря.
8. Ладно, Булонь так Булонь
ОЛИВЕР: У меня есть мечта. У меня-а-а-а е-е-есть меч-та-а-а-а. Вернее, не так. У меня
есть план. Преображение Оливера. Блудный сын прекращает пировать с блудницами.
Покупаю гребной тренажер, велоэргометр, дорожку для бега и боксерскую грушу. Вернее,
нет. Но я предприму нечто равноценное. Я задумал фундаментальный поворот на 180
градусов, как уже было объявлено. Вы хотели бы иметь пенсию в сорок пять лет? По какому
типу вы лысеете? Вам стыдно за то, что вы неважно владеете английским языком? Я получу
эту пенсию, у меня на макушке счастливый завиток, а за мой английский мне уж как-нибудь
не стыдно. Тем меньше поводов стесняться. Но в остальном я принял тридцатидневный план
полного преображения. И пусть только кто-нибудь попробует мне помешать.
Я слишком долго валял дурака, это прискорбная истина. Немножко, пожалуй, можно,
при условии если под конец уразумеешь, что всю жизнь выступать в роли Пето
несерьезно. Откажись от нее, Олли. Возьми себя в руки. Настал решающий момент.
Прежде всего бросаю курить. Поправка: я уже бросил курить. Видите, как серьезны
мои намерения? Я столько лет выражал себя или по крайней мере украшал себя ароматными
плюмажами табачного дыма. С первых обывательски-трусливых сигарет "Посольские" в
незапамятно давние времена, через обязательное, шикарное, как шлепанцы с монограммой,
"Балканское собрание", через кривляние с ментолом и грубо, нищенски урезанным9. Я тебя не люблю
СТЮАРТ: Что-то странное в последнее время творится с моим другом Оливером. Он
говорит, что начал бегать, что бросил курить, что собирается возвратить мне деньги, которые
у меня занял. Я правда ничему этому не верю, но даже то, что он все это говорит,
показывает, что с ним что-то неладно.
Например, эта история с телефонами. На днях вечером он ни с того ни с сего вдруг
принялся расспрашивать меня про новые марки мобильных телефонов - как ими
пользоваться, какой у них диапазон, какие сколько стоят. Не иначе как надумал завести
телефон в своем старом драндулете. Вот уж чего от Оливера никак не ожидал. Он такой...
старомодный. Вы даже не представляете себе, как он весь настроен на старину. С виду он,
наверно, производит впечатление просто художественной натуры, слегка витающей в
облаках, но на самом деле все гораздо хуже. Честно сказать, он, по-моему, совершенно не
приспособлен к жизни в современном мире - ничего не смыслит ни в деньгах, ни в бизнесе,
ни в политике, ни в бытовой технике. Утверждает, что виниловые пластинки дают лучший
звук, чем компакт-диски. Ну что прикажете делать с таким человеком?
ОЛИВЕР: Я должен быть возле нее, понимаете? Я должен завоевать ее, заслужить ее,
но прежде всего я должен быть рядом с ней.
Кажется, я теперь представляю себе, что испытывают упрямые борцы за
благосклонность масс, готовые на все, чтобы только пробиться на зеленые кожаные скамьи
Вестминстера и получить право осыпать друг дружку оскорблениями. Они обходят дом за
домом, порог за порогом, словно продавцы щеток или чумазые трубочисты, которые,
впрочем, давно уже исчезли с наших улиц заодно с голосистыми разносчиками,
молчаливыми точильщиками и улыбчивыми младшими бойскаутами, предлагающими
услуги за два пенни. Как вянут и гибнут живописные старинные ремесла, остатки прежнего
быта. Кто теперь стучится в вашу дверь? Только грабитель, страстно жаждущий вашего
отсутствия; хмурый фундаменталист, требующий от вас обращения, пока не наступил
Судный день; да женщина в сари и в кроссовках, сующая в почтовую щель пачку талонов на
грошовые скидки, микроскопический флакончик с ополаскивателем или карточку с
телефоном ночного таксиста для доставки в аэропорт. Ну и еще кандидат в Парламент. Могу
я рассчитывать на ваш голос? Проваливай, чтоб духу твоего здесь не было. О,
...Поділитися у соцмережах
