Жанр: Фантастика
Дар тому, кто рожден летать
...вой хлеб. И самолеты исчезают в пасмурном небе с носами,
неестественно устремленными вверх.
В данный момент - двадцатиминутная задержка взлета. Двадцать минут
ожидания в очереди на взлет. Но на вышке все спокойно. Молодые сотрудники
пользуются передышкой, чтобы поговорить о том, кто когда пойдет в отпуск,
потянуться и перекурить прямо здесь в кубике комнаты с кондиционированным
воздухом.
Внизу виднеется бассейн-охладитель системы кондиционирования. Его
фонтаны сейчас выключены.
На стоянках - много свободных мест. Вдоль раскинувшихся по дуге
терминалов протянулось редколесье работающих кранов. Три возле терминала
британской авиакомпании, четыре - возле "Нэшнл", три - возле "ТВА", два -
рядом с "Пан-Америкэн". Авиакомпании строят ответвления терминалов для
принятия новых больших самолетов. Всего - пятнадцать работающих кранов.
Они поднимают бетонные блоки и стальные балки.
Начальник смены - опытный сотрудник - открывает измятый белый кулек и
выкладывает на стол три бутерброда с ветчиной на ржаном хлебе. К нему
обращается диспетчер наземных перемещений:
-"Истерн" запрашивает время задержки. Есть новые данные?
-Так, шесть: - говорит сам с собой начальник, - скажи - полчаса.
Диспетчер щелкает кнопкой микрофона:
-"Истерн" триста тридцать, ориентировочная задержка - полчаса.
У каждого диспетчера - наушники, настроенные на свою собственную
радиочастоту, поэтому мне не слышно, что ответил: триста тридцатый.
Наверное:
-А-а-а, есть.
-Хороший бутерброд, - непроизвольно вырвалось у начальника смены.
Это открыло тему - завязался разговор о видах бутербродов, потом - об
обедах вообще, о курином бульоне:
В диспетчерской: - четыре экрана радиолокаторов.
А также экземпляр "Нью-Йорк Пост".
И звук открывающейся двери доносится снизу. Человек поднимается не
спеша, задумчиво пожевывая зубочистку.
-А, Джонни, пришел. - говорит наземный диспетчер, - а я совсем уже
было решил, что сегодня останусь без обеда.
Он кратко обрисовывает сменщику обстановку - кто где - и вручает ему
микрофон, Сменщик кивает и открывает банку "Колы", не переставая жевать
a".n зубочистку.
У самого края тумана на тринадцатую левую садится семьсот седьмой.
Отсюда терминал "ТВА" напоминает голову гигантской осы с разинутыми
челюстями, туловище и крылья которой зарыты в песок. Оса созерцает
диспетчерскую вышку.
В очереди на взлет стоят двадцать самолетов.
-Вот, Джонни, - говорит диспетчер отправления, протягивая тому полоску
бумаги с цифрами.
-Гм: Еще один Гугенот, - произносит Джонни, глядя на цифры. -
Кучкуются на подходах.
-Я тебе говорю, Боб, мы точно тут скоро крышей поедем со всеми этими
гугенотами: "Америкэн" сто восемьдесят третий, сэр, вам необходимо
развернуться, та часть рулежной дорожки закрыта.
Выруливающий по внешнему периметру семьсот двадцать седьмой
Триджет
медленно останавливается и как бы нехотя начинает разворачиваться. В сотне
ярдов впереди него вместо рулежной дорожки - голая земля, и несколько
грейдеров разгребают ее, ползая туда-сюда, туда-сюда.
-Когда уже они уберутся и вернут нам аэропорт, - говорит Джонни.
-Будем говорить - сорок минут. Сорок минут задержки:
Когда я уходил из диспетчерской, задержка уже достигла часа, а очередь
на взлет состояла из сорока самолетов.
Земля "Кеннеди" - два отдельных королевства. Одно - Королевство
пассажиров, где правит клиент, и все вершится сообразно его воле. Пассажир
царствует над всеми землями вовне, над вестибюлями, магазинами и пунктами
по оказанию разнообразных услуг, над таможней, билетными кассами,
представительствами авиакомпаний, а также над девятью десятыми каждого
самолета, начиная с хвоста - в той его части, где стюардессы ублажают
пассажира непоколебимой уверенностью и прохладительными напитками.
Оставшаяся одна десятая самолета - это Королевство летчиков. А летчики
- народ очаровательный и довольно типичный. Практически все они больше
всего на свете любят летать, и работают на летных палубах гигантских
реактивных авиалайнеров вовсе не потому, что жаждут помочь пассажирам
добраться до мест назначения. Просто им нравится летать, и они хорошо
умеют делать свою работу, а в любом другом деле толку от них было бы не
так уж много. Из этого правила, как и из всякого другого, бывают
исключения. Встречаются среди летчиков и те, кто может хорошо работать на
другом месте. Но лучшими из пилотов такие люди никогда не становятся. Они
способны точно исполнять инструкции и требования руководств, но когда дело
доходит до необходимости проявить настоящее летное мастерство (сейчас это
случается крайне редко, и чем дальше - тем реже), оказывается, что эти
люди в небе - чужие.
Лучшими пилотами становятся те, кто начал летать еще мальчишкой,
ускользая таким образом от напряженности и тоски перипетий приземленного
человеческого бытия. По характеру своему будучи неспособными вынести
дисциплину и скуку колледжа, они либо проваливались на экзаменах, либо
бросали его по своей воле и все свое время отдавали летному искусству -
либо вступая в ряды ВВС, либо выбирая самый трудный путь: аэродромный
служитель и ученик - уборка ангаров, заправка самолетов горючим; летчик
малой авиации - обработка посевов, катание пассажиров; инструктор -
постоянные переезды из одного аэропорта в другой: В конце концов приходит
решение: а почему бы не попытаться устроиться пилотом дальних авиалиний
какой-нибудь из крупных компаний? Терять-то все равно нечего. Попытка и -
слава Богу - положительный результат: взяли!
Все летчики всего мира живут одним и тем же небом. Но в жизни пилотов
дальних авиалиний все же больше обусловленности, чем в жизни всех других
летчиков, в том числе - военных. Они должны всегда быть в начищенной обуви
и в галстуке, быть неизменно вежливыми с пассажирами, в точности выполнять
все пункты требований авиакомпании и Федерального Свода Летных Правил.
Они
никогда не имеют права выходить из себя.
Взамен они получают: а) большее количество денег за меньший объем
` !.bk, чем любой другой наемный работник где бы то ни было; и, что
особенно важно: б) возможность летать на великолепных самолетах, не
чувствуя себя никому за это обязанными.
Для устройства на работу в крупнейшие авиакомпании нынче требуется
высшее образование, поэтому по-настоящему самых лучших пилотовпрактиков
эти компании заполучить к себе на работу не могут, уступая их
авиакомпаниям местного значения (которым, впрочем, действительно нужны
особо высококлассные пилоты для выполнения самых различных задач),
сельскохозяйственным концернам и частным фирмам, занимающимся авиаизвозом.
Не совсем понятно - при чем здесь высшее образование. Ведь в
случае чего, пилоту, получившему блестящую научно-теоретическую
подготовку, приходится полагаться только на пункт номер такой-то
инструкции по правилам таким-то. Летчик же, которого учила сама жизнь,
вернется и посадит самолет, потому что за ним - реальное знание,
порожденное интересом и любовью, а не перечнем требований к сотрудникам
авиакомпании.
Сообщение между двумя королевствами в лучшем случае одностороннее:
Никто из не-пилотов не смеет вступить в Королевство летчиков. А по
большому счету, сообщение между ними вообще отсутствует. Общеизвестно,
что
самые лучшие из летчиков чувствуют себя на земле не в своей тарелке. Кроме
тех моментов, когда речь заходит о самолетах и летном искусстве -
единственная тема, на которую они способны общаться.
В "Кеннеди" летчики, которые идут с работы, попадаются довольно часто
- в почти одинаковых униформах и фуражках с белым верхом, независимо от
компании, на которую они работают, и страны, откуда родом. Неловкость их
очевидна, они замкнуты в себе, взгляд - строго перед собой: поскорее
выбраться за пределы Королевства пассажиров в какое-нибудь более удобное
место.
Каждый из них с болезненной ясностью отдает себе отчет в своей
чужеродности здесь, в пространствах вестибюлей и украшенных рекламой
залов. Для каждого из них нет ничего более загадочного и непонятного, чем
человек, избравший участь пассажира вместо того, чтобы стать летчиком,
тот, кто полету предпочел в этой жизни что-то другое, кто может оставаться
счастливым вдали от самолетов. Пассажиры принадлежат к чуждой расе
человеческих существ, и летчики стараются держаться настолько далеко от
них, насколько это позволено правилами приличия. Спросите как-нибудь
пилота, сколько у него есть настоящих друзей, которые не летают. Вряд ли
он сможет назвать хотя бы одного.
Пилот находится в состоянии блаженного безразличия ко всему, что
происходит в аэропорту, и непосредственного отношения к полетам не имеет.
Королевство пассажира для летчика практически не существует в природе.
Правда, время от времени он может окинуть людей в аэропорту взглядом,
выражающим почти отеческое сострадание. Мир его кристально чист, в нем нет
места ни циникам, ни дилетантам. Все в нем очень просто. В центре
реальности этого мира - самолет, относительно которого вращаются скорость
и направление ветра, температура воздуха, видимость, состояние полосы,
навигационные приборы, разрешение на полет, а также погода в аэропорту
назначения и запасном аэропорту. Вот, в основном, и все. Имеются, конечно,
и другие элементы: стаж, врачебно-летная комиссия раз в полгода,
предполетные проверки самолета, но все они - дополнительные и не относятся
к сердцевине его королевства. Пробка на шоссе, в которой застряли десять
тысяч автомобилей, забастовка строительных рабочих, организованная
преступность переходит всякие границы и ежегодно приносит аэропорту
миллионные убытки - ему до этого дела нет. Единственная реальность для
летчика - его самолет и те факторы, которые воздействуют на него в полете.
И именно поэтому воздушный транспорт оказывается самым безопасным
средством передвижения в истории человечества.
Перспектива
Всего лишь несколько лет назад вид железнодорожной колеи приводил меня
в изумление. Я часто стоял между рельсами и наблюдал, как они, уходя во
вселенную и все больше сближаясь, соприкасались и пять миль шли вместе к
горизонту на западе. Огромные локомотивы с шипением, свистом и грохотом
проносились на запад через город, а так как эти великаны могли двигаться
только по этим рельсам, я был уверен, что за тем местом, где рельсы
сходятся, должна быть груда дымящихся обломков. Судя по тому, как
машинисты, проезжая перекресток железной дороги с Главной Улицей, с
усмешкой прощались с ней небрежным взмахом руки, я знал, что они были
отчаянно храбрыми людьми.
В конце концов я обнаружил, что на самом деле рельсы за городом не
сходятся, но так и не мог преодолеть свой страх по отношению к железной
дороге до тех пор, пока не встретился со своим первым самолетом. С тех пор
я облетел всю страну и не увидел ни одной пары соединившихся рельс.
Никогда и нигде.
Несколько лет назад меня удивляли туман и дождь: почему однажды
происходило так, что вся земля становилась серой и мокрой и весь мир
превращался в жалкое, скучное, тоскливое место? Я поражался, как в один
миг вся планета становилась унылой и бесцветной, и как еще вчера такое
яркое солнце превращалось в пепел. Книги пытались дать объяснения, но я
так и не нашел подходящего, пока не начал свое знакомство с самолетом.
Тогда я открыл для себя, что облака совсем не закрывают весь мир, даже
находясь под жесточайшим дождем, промокший до нитки на взлетной полосе, я
знал - чтобы снова найти солнце, нужно просто взлететь выше облаков.
Сделать это было нелегко. Существовали определенные правила, которым
необходимо было следовать, если я действительно хотел достичь свободы
ясного пространства. Если бы я по собственному выбору пренебрег
существующими правилами и стал неистово бросаться по сторонам, настаивая
на том, что я сам мог бы отличить, где верх, а где низ, повинуясь
импульсам тела, а не логике разума, я бы неизбежно упал вниз. Для того,
чтобы найти это солнце, даже сейчас я должен не верить своим глазам и
рукам и полностью положиться на приборы, и неважно, что их показания могут
выглядеть странными и бессмысленными. Доверие к этим приборам -
единственный способ пробиться к солнечному свету. Я открыл, что чем толще
и темнее облако, тем дольше и внимательнее я должен следить за стрелками и
вверить себя своему опыту, читая их показания. Я убеждался в этом снова и
снова: если бы я продолжал подъем, я мог бы достичь пика любого шторма и
наконец подняться к солнцу.
Приступив к полетам, я узнал, что с воздуха трудно увидеть границы,
разделяющие страны, со всеми их небольшими дорогами, шлагбаумами и
контрольными пунктами и знаками "Запрещено! " На самом деле с высоты
полета я не мог даже сказать, когда я перелетал границу одной страны и
вступал на территорию другой, и какой язык был в моде на земле.
С помощью элеронов самолет направляется вправо, и я нашел, что совсем
неважно, какой он - американский или советский, британский или китайский,
французский, или чешский, или немецкий, - не имеет значения и кто
управляет им, и какие знаки различия нарисованы на крыле.
В своих полетах я видел это и многое другое, и все-все попадает под
одну мерку. Это - перспектива. Это перспектива, поднимаясь над
железнодорожной колеей, показывает, что нам нечего бояться за безопасность
локомотивов. Это перспектива освобождает нас от иллюзий гибели солнца,
наталкивая нас на мысль о том, что, если подняться достаточно высоко, мы
поймем, что солнце вовсе никогда и не покидало нас. Это перспектива
показывает иллюзорность границ между людьми, и только в нашей
собственной
вере в существование этих барьеров они реальны. Реальны из-за нашего
низкопоклонства и раболепия и постоянного страха перед их силой
ограничивать нас. Это перспектива оставляет свою печать на каждом, кто
поднялся первый раз в самолете: "Эй, внизу транспорт: машины как игрушки!"
По мере того, как пилот учится летать, он открывает для себя, что
машины внизу действительно игрушки. Чем выше поднимаешься, тем
дальше
"($(hl ее, менее значительными становятся дела и критические состояния
тех, кто прирос к земле.
И когда время от времени мы проделываем свой путь по этой маленькой
круглой планете, - полезно знать, что большую часть этого пути можно
пролететь. И в конце нашего путешествия даже можно обнаружить, что
перспектива, которую мы открыли для себя в полете, значит для нас нечто
большее, чем все запыленные мили, когда-либо пройденные нами.
Наслаждаясь их обществом
-Ты нажимаешь этот маленький медный плунжер здесь: залей карбюратор до
того, как она стартует.
Уже месяц, как было лето, и минута после восхода солнца. Мы стояли на
краю луга в 16 акров, находящегося на расстоянии одной мили к северу от
Феликсстоуна дороге, ведущей в Инсвич. Мотылек Дэвида Гарнетта уже
появился из своего укрытия, свежевычищенный, с расправленными по
сторонам
крыльями и спрятанным в траве хвостом. По всему лугу пробуждались первые
ласточки и какие-то другие птицы. Ветра не было.
Я нажал на плунжер, и его слабый металлический писк был единственным
утренним звуком, созданным человеком, и продолжавшимся до тех пор, пока
топливо не выплеснулось из выхлопных патрубков на темную траву.
-Если хочешь, можешь сесть в кабину сзади. Я готов к прогулке, -
сказал он. - Осторожнее с компасом, когда будешь садиться. Я сам дважды
сносил его. Если бы я был дома, я бы выбросил его и поставил какой-нибудь
получше. Выключи зажигание.
Он спокойно стоял у винта в твидовом летном костюме и наслаждался
утром.
-Дэвид, в этой машине действительно есть переключатели?
Я почувствовал себя как какой-то житель колонии. Считаю себя, пилотом
самолета, а сам не могу даже найти магнитный переключатель.
-Ах, да, извини, я не сказал. На внешней стороне кабины, рядом с
ветровым стеклом. В верхнем положении они включены.
-А, понятно.
Я проверил, чтобы все переключатели были внизу.
-Они говорят, что выключены.
Он покрутил винт пару раз, спокойно и легко с видом человека,
проделывавшего это тысячу раз и все еще наслаждающегося этим. Он научился
летать довольно поздно. Ему потребовался 28-часовой инструктаж в парном
полете, прежде чем он наконец один сел за штурвал Мотылька. Он не
хвастается, не извиняется за это. Одно из лучших качеств Дэвида Гарнетта
состоит в том, что он честен по отношению в себе и миру и, поэтому он -
счастливый человек.
-Включить зажигание, - приказал он.
Щелкая переключателями, я перевел их в верхнее положение.
-Так. Горячо.
-Прости, я не расслышал.
-Включить зажигание.
Тренированным поворотом кисти он резко дернул винт вниз, и двигатель
сразу же завелся. После короткого рева звук его работы стал спокойным и
ровным при четырехстах оборотах, в минуту, как у небольшой моторной лодки,
спокойно стоящей на голубом утреннем озере.
Довольно неуклюже Гарнетт взобрался в передний отсек кабины, поправил
свой кожаный шлем и надел защитные очки от Мейфовитца, которыми он
гордился, ведь это были действительно первоклассные очки. Когда он не
летает, то его шлем и очки висят на крючке прямо над камином в Хитоне.
Я дал двигателю прогреться в течение нескольких минут, тронул вперед
рукоятку скорости, и мы, царапая землю и раскачиваясь, двинулись навстречу
$+(--.,c пути через все поле. У Мотылька не было тормозов, поэтому я
быстро проверил на взлете магнето, и со всей своей мощью машина прыгнула в
пространство.
Это немножко напоминало тот момент видового фильма, когда для
достижения захватывающего эффекта фильм показывают сначала черно-белым,
а
потом - цветным. Как только мы оторвались от травы, солнце взорвалось
лучами желтого света над всей Англией, и они как-то странно преобразили
деревья и луга в настоящие британские темно-зеленые, а аллеи - в золотые и
теплые. Я немного поиграл с аэропланом - ленивая восьмерка и крутой
поворот, - но больше всего я проделывал простые развороты и подъем на
высоту тысячу футов и резкое снижение до уровня моря ниже отвесных скал у
океана, увертываясь от чаек.
Через час сгустился легкий туман и облака опустили его к земле. Мы
вошли в эту серую массу со скоростью между шестьюдесятью и семьюдесятью,
с
солнцем над головой - пока не прорвались на высоту трех тысяч футов, ":
над долиной пара", как бывало говорил Дэвид. Солнце светило ярко, черные
тени от шасси и провода опоясывали крылья. Мы были наедине с этим облаком
и нашими мыслями в то утро. Только случайный скользящий внизу
треугольник
земли должен был напоминать нам, что где-то внизу еще существовала земля.
Наконец я заглушил двигатель и повторил полет, о котором он мне
говорил раньше:
": да, были ангары и аэродромы: (и они там были, и через две мили -
наш луг). Я сделал сильное боковое скольжение, но даже при этом произошел
"перелет" при посадке, и я снова сделал круг: (и я сделал тоже, мы были
все еще на высоте двухсот футов, когда мы натолкнулись на аэродинамический
барьер): в этот раз мой подход был безупречным, а приземление удивительно
мягким и фантастическим. Я находился на земле, но эта земля была
нереальной, заточенная в дымку и мягкий солнечный свет. Реальность была
высоко надо мной".
Я много летал с этим деликатным парнем, и в наше время, когда так мало
настоящих друзей и когда лишь какой-то счастливчик может насчитать их
больше трех, я могу сказать, что Дэвид Гарнетт - настоящий друг. Мы любим
одни и те же вещи: небо, ветер, солнце; и когда вы летаете с тем, кто
ценит то же, что и вы, вы можете сказать, что он - друг. Кто-либо еще в
этом Мотыльке, кому наскучило небо, мог бы стать другом не больше, чем тот
бизнесмен в 12-ом ряду внизу по проходу в 707-ом, хотя мы летали вместе с
ним тысячу раз.
В некотором отношении я знаю Гарнетта лучше его собственной жены,
потому что ей совершенно непонятно, почему ему хочется растрачивать время
в этой шумной, продуваемой ветрами хитрой штуковине, которая разбрызгивает
масло по всему лицу. А я на самом деле понимаю, почему.
Но, вероятно, наиболее любопытная вещь, которая мне известна о
Гарнетте, заключается в том, что хотя мы много летали вместе и хотя я его
хорошо знаю, я не имею никакого представления, как этот человек выглядит,
или даже жив ли он еще. Так как Дэвид Гарнетт не только пилот самолета, но
еще и писатель, и благодаря нашему единомыслию, разговоры, которые мы
вели, и места, которые мы облетели, были помещены между потрепанными
обложками его книги "Кролик в воздухе", опубликованной в Лондоне в 1932 г.
Способ узнать любого писателя состоит, конечно же, не в личном
знакомстве, а в чтении того, о чем он пишет. Только будучи напечатанным,
он становится наиболее честным. Не имеет значения, что он мог бы сказать в
приличном обществе, заботясь о соблюдении существующих в нем
условностей:
именно в его книгах мы находим реального человека. Дэвид Гарнетт,
например, писал, что после того, как он отлетал те двадцать восемь часов
вдвоем с инструктором, после тех тридцати шести уроков и после своего
первого самостоятельного полета на Мотыльке, выйдя из кабины, улыбнулся и
сразу подписался на продление летного времени. И это все, что мы увидели
бы, если бы мы стояли и наблюдали за ним в ту среду в конце июля 1931 г.
на аэродроме Маршалла.
Но так уж, на самом деле, его не тронул его первый самостоятельный
/.+%b? Чтобы выяснить это, нам нужно покинуть аэродром.
"На полпути домой я спросил себя высокомерным тоном, который так часто
применялся по отношению ко мне:
"Вы уже летали самостоятельно?"
"Да".
"Летали самостоятельно?"
"Да!"
"Летали самостоятельно?"
"ДА!"
Звучит знакомо? Вспомните, когда вы учились летать, как вы,
возвращаясь в своей машине домой после каждого урока, испытывали
снисходительную жалость ко всем другим водителям, крепко привязанным к
своим маленьким автомобилям и маленьким шоссе? "Кто из вас только что
заглянул за горизонт и только десять минут назад выиграл суровую битву с
боковым ветром на узкой взлетной полосе? Никто, вы говорите? Бедные люди:
А Я СДЕЛАЛ ЭТО", - и, потянув на себя руль своего автомобиля, вы могли бы
почувствовать, как легко он почти что полетел на колесах.
Если вы не забыли то время, значит вы нашли бы друга в Дэвиде
Гарнетте, а встретиться с ним можно где-то за доллар в одном из
букинистических магазинов. Тысячи томов написаны об авиации, но мы не
приобретаем автоматически, в лице их авторов тысячи преданных и особых
друзей. Тот редкий писатель, который появляется на страницах живьем,
добивается этого благодаря тому, что отдает себя, описывая смысл не только
тех событий и вещей, которые с ним происходили. Писателей, описывающих
полет и преуспевших в этом, можно встретить вместе, особо стоящих на чьейто
личной книжной полке. Уйма книг о полетах осталась после Второй
Мировой
войны, но почти все они переполнены фактами и волнующим приключением,
и
автор уклоняется от смысла этих фактов и от того, что стоит за этим
приключением. Вероятно он побоялся быть принятым за эгоиста, - вероятно,
он забыл о том, что каждый из нас в момент достижения заветной цели
становится символом всего страждущего человечества. В такой момент "Я" не
означает эгоцентрическую персону Дэвида Гарнетта, а подразумевает всех
нас, кто любил, и желал, и боролся, чтобы узнать, и кто в конце концов
один пролетел на нашем Мотыльке.
Есть что-то и в сочетании факта и смысла, и чистой честности, что-то,
что позволяет книге существовать, что помещает нас в эту кабину на радость
и горе, направляя нас навстречу судьбе. И если ты шагаешь с человеком
навстречу этой судьбе по одной тропе, существует вероятность, что он
станет твоим другом.
За пределами Второй Мировой войны. Например, мы знакомимся с пилотом
по имени Берт Стайлз в книге, которую он назвал "Серенада для Большой
Птицы". Большая Птица - это Летающая Крепость Боинг В-17, выполняющий
боевые вылеты из Англии на территорию Франции и Германии. Во время
полета
с Бертом Стайлзом мы смертельно устаем от войны и от восьми часов в день
на своем законном месте сидения и борьбы с самолетом и бездействия, когда
с ним борется командир корабля. В нашей маске исчезает кислород,
приближается зенитная артиллерия, вся черная и желтая и молчаливая,
мессершмитты с черными крестами и фоккеры прокатываются сквозь нас в
лобовых атаках, желтый огонь сверкает из их носовых орудий, шквалы
осколков обрушиваются на самолет, стрельба продолжается, и вся Почетная
Эскадрилья в своем полном составе внезапно появляется из воздуха с мощным
шквалом выстрелов и оранжевого пламени из правого крыла. Рукоятки огня на
себя - и Канал, наконец-то прекрасный Канал, и сразу же посадка на родную
землю. И жуешь, не ощущал вкуса, и лежишь, как мешок, без сна, и сразу же
лейтенант Порада резко бросает в просвет: "Пошли", завтрак в два тридцать,
пятиминутка в три тридцать, заводим моторы, взлет и опять мы на своих
законных местах, и кисл
...Закладка в соц.сетях
