Жанр: Фантастика
Танец арлекина Орокон 1.
...ой агонистской
провинции. В деревне был настоящий траур, когда явились армейские и принялись набирать
добровольцев. Наверное - так теперь думал Крам, - дома все горевали, узнав о том, что его
направили в Тарн. Да, войско шагало в Тарн - а уж где он, этот Тарн, кто его знает? Крам знал
только, что идут они туда... что туда они идут... что они идут туда...
И в один прекрасный день придут.
Ага, и тогда он уже станет стариком с бородой до самой земли.
Рекрут Ольх, умевший потешно шевелить ушами, сказал, что в тех краях не земля под
ногами, а самый что ни на есть лед. А солдат Роттс сказал, что там прямо в небе - белые горы.
Крам уж и не знал, кому верить - ни то, ни другое он и представить был не в силах. То, что он
мерз по ночам, - это факт. И чем дальше они уходили, тем холоднее становилось.
- Вот бы сейчас домой, в Варль, в свою кровать, - мечтательно проговорил Крам.
Морвен поежился. Варль! Невыносимый акцент Крама жутко раздражал Морвена.
Морвен хотел было высказаться в убийственном тоне на предмет культуры этой захолустной
колонии, но поскольку, насколько ему было известно, такого понятия, как "культура", в Варле
не существовало в принципе, он ограничился замечанием такого рода:
- И чтобы мамочка тебе одеялко подоткнула?
Мог бы, конечно, и чего получше придумать - но уж что сказал, то сказал.
У Крама губы задрожали.
- Нет, ошибаешься. Я бы хотел в кровати со шлюхой поваляться.
Ага! Вот только этого Морвену и надо было, чтобы развить беседу.
- В кровати! - фыркнул он. - Да ваши шлюхи в кровати валяться не любительницы.
Стоя, у стенки - вот что им подавай.
Эта сальность ужасно нравилась Морвену. Он уже не раз ею пользовался. "Ваши шлюхи".
Да, здорово. Четко сказано. Только так и мог сказать человек из высшего общества. А то, что
сам Морвен ни со шлюхами, ни с женщинами вообще никаких контактов не имел, в расчет не
шло.
Он не сомневался, что и у его напарника такого опыта не было.
- Между прочим, платят нам с тобой одинаково, - буркнул Крам через какое-то время.
О господи. Ну, совсем как маленький терьер, время от времени нападающий на старую
домашнюю туфлю, не желавшую ему зла.
- Ну, меня ведь сюда не силой притащили, - язвительно отозвался Морвен. - Не
напоили допьяна и не приволокли в бессознательном состоянии.
Крам заносчиво фыркнул:
- Подумаешь. Я не в первый раз так надрался.
- Нет?
- Нет! - Крам распалялся все сильнее.
- Прекрати толкаться! - Морвен терпеть не мог насилия. Но Крам вдруг ни с того ни с
сего отвлекся.
- Ты слышал?
- Что? - и Морвен одернул мундир. - Нет, я не слышал ничего, кроме грубостей
заносчивого крестьянина, у которого совершенно отсутствует чувство юмора, и...
- Да тише ты! Кто-то тут есть.
- Что ли, опять твоя сова?
- Нет.
За вязами по другую сторону дороги лежало поле, где паслись лошади. Время от времени
тишину ночи нарушало то фырканье, то негромкое ржание, но на подобные звуки дозорные
вовсе не обязаны были обращать внимание. Ничего эти звуки не значили.
И все-таки Крам что-то услышал.
Что-то. Или кого-то.
- Морвен! - прошептал Крам.
Морвен молчал. Он выпрямился и старательно всматривался в темноту.
- А?
- Как думаешь? Может, стоит поглядеть, чего там такое? Ну, то есть не вместе, а кто-то
один - ты или я...
- М-м-м. - И Морвен небрежно махнул рукой в сторону вязов. Жест вышел отточенным
и изящным, вполне подобающим человеку, обладающему умственным превосходством над
надоедливым напарником из простонародья. Мыслил Морвен примерно так: если Краму было
невтерпеж действовать - он не будет ему препятствовать, а вот он, Морвен, со своей стороны
будет делать то, к чему их призывал сержант Банч - то есть стоять по струнке и смотреть в
оба. Вот если бы предстояло действовать умно, тонко - с чем бы Крам, естественно, не
справился, вот тогда бы он, Морвен, всенепременно взял дело на себя. А пока... Морвен жестом
дал понять, что не желает беспокоиться по пустякам.
Крам шмыгнул носом, шагнул и в нерешительности остановился.
"Иди же", - снова сказали ему изящные пальцы Морвена.
Крам в нерешительности оглядывался по сторонам, прищуривался, вглядывался во мрак.
Еще темнее стало, что ли? Он потянулся за фонарем. Пригнулся, откинул поля шляпы.
Осторожно, бесшумно ступил Крам на дорогу. Ноги у него дрожали. Он не без труда поднял
другую ногу, подержал в воздухе и поставил.
Дорога была каменистая. Сейчас он перенесет вес на эту ногу, и камни ка-ак хрустнут!
- У-хуууу!
Сова!
- Ой! - вскрикнул Крам и опустился на корточки.
- Крам?
- Ох, я, кажись, ногу подвернул.
Морвен тяжело вздохнул и шагнул к дороге.
- Морвен!
Морвен опустил глаза. Крам держал его крепко.
- Мою ногу отпусти, слышишь? - сердито прошипел Морвен. Крам дрожал.
- Сова.
- Я слышал. А теперь отпусти меня.
- Морвен? Она три раза ухнула.
- Да. И что?
- А вдруг это дурной знак?
- Какой еще... - взорвался было Морвен.
- Тише, ты!
Морвен вырвался. Убрал спусковой крючок с предохранителя.
- Стой, кто идет?! - требовательно произнес он в темноту самым торжественным,
хорошо поставленным голосом университетского студента.
Кто-то вскрикнул. Через деревья на дорогу вырвалась огромная бледная фигура.
Крам завопил. Морвен принялся палить из мушкета.
Послышался глухой удар.
Все было кончено.
Или почти кончено.
Белый скакун умчался по дороге во тьму. Встал на дыбы и сбросил своего всадника на
дорогу.
- Ты его убил! - голосом, полным ужаса, произнес Крам. Он вскочил на ноги, забыв о
подвернутой лодыжке. Они с Морвеном поспешили к убитому конокраду.
Человек лежал на дороге лицом вниз.
- Чего делать-то будем?
- Понятия не имею, - ошарашенно ответил Морвен. Как ни странно, в это самое
мгновение он размышлял о великой Цезуре!
- Эй, вы! Что там у вас происходит?
Это был сержант Банч. Одной рукой он заправлял в штаны рубаху, в другой держал
фонарь. Ему такой славный сон снился - ему снилась одна дама из небольшого городка в
Варби... В общем, сержанту было не до шуток. Если его разбудили из-за какого-нибудь пустяка,
он этих шутников под трибунал подведет.
Между тем сержант мгновенно очнулся и приступил к делу.
- Коня догнать! - рявкнул он Краму. - Эй, ты! Стой здесь, ни с места! - одернул он
рванувшегося за Крамом Морвена. - Следи за ним. Обыскать. Он может быть вооружен.
- Я д-д-думаю, он м-м-мертв, с-сержант.
- Заткнись.
Фонарь осветил распростертое на дороге тело. Конокрад оказался длинным, тощим
парнем в потрепанной шляпе и лохмотьях, но, когда сержант перевернул его на спину,
оказалось, что под грязными тряпками у воришки яркий, разноцветный костюм!
- Арлекин! - прошептал Морвен. Неужели он убил его?
А потом произошло вот что.
Сержант сорвал с арлекина шляпу. Как ни странно, перед ним и Морвеном предстало
молодое, но усталое лицо. А потом... потом сержанту и солдату показалось, что лицо как бы
мерцает и тает в свете фонаря. Сверкнули фальшивые бриллианты на груди у шута, и вдруг
арлекин исчез, и осталась на дороге только шляпа с дыркой от мушкетной пули в тулье да кучка
лохмотьев.
Морвен выдохнул:
- Невероятно!
Сержант Банч злобно зыркнул на него:
- Эй, чего бормочешь! Ступай на свой пост!
А сам сержант Банч предпринял не слишком удачную попытку досмотреть снившийся
ему сон. Ничего у него не вышло. Проворочавшись с боку на бок несколько пятых подряд,
толстый сержант снова разжег фонарь и принялся тупо разглядывать найденные на дороге
шляпу и лохмотья. Лохмотья как лохмотья - грязные, драные. Сержант подумал, не сжечь ли
их, но что-то заставило его разглядеть лохмотья более внимательно.
Он вывернул карманы куртки и обнаружил там две вещи. Зеленую тростниковую дудочку
- что-то вроде свистка. Сержант поднес дудочку к губам, дунул. Дудочка запела негромко,
высоким тоном. Сержант швырнул ее на землю и растоптал. Ваганская пакость. А еще... еще
сержант обнаружил лист бумаги - страничку из книги. Бумага была дорогая, кремового цвета,
гладкая, листок был аккуратно сложен. Сержант Банч развернул листок. Записка? Всего четыре
слова, написанные изящным мягким почерком. Писала явно женщина.
"Тор, я тебя люблю".
Сержант выгнул бровь и задумался о том, будет ли это...
ГЛАВА 42
СПАСИТЕЛЬ ОРОКОНА
- Я умираю?
Но на этот раз все было иначе. На этот раз умирать было сладко и приятно. Смерть
казалась нежным сном. Джем открыл глаза и увидел перед глазами коричневые и зеленые
пятна. Потом он снова зажмурился. Наверное, у него кружилась голова. Теперь он даже не мог
представить, что за сила заставила его броситься из окна. Он почти забыл об этом.
- Нет, дитя, ты не умрешь.
Услышав этот голос, Джем не испугался. Голос скользнул в его сознание, словно сухой,
упавший с дерева листок в несущийся мимо поток. Голос был низкий, тихий, усталый и
мудрый. Казалось, все страдания мира собраны в этом голосе. Страдания пережитые и
искупленные.
Этот голос Джем где-то слышал прежде.
- Кто ты такой? - проговорил он, глядя в зеленовато-коричневую пелену.
- Тише, дитя. Ты еще слаб.
Джем снова погрузился в приятную дремоту. Он смутно помнил, как летел из окна и как
упал на что-то мягкое, пахучее и колкое. Упал почти бесшумно.
Но теперь он лежал не на стоге сена.
Джем пошевелился.
На этот раз, когда он открыл глаза, он все увидел четко и ясно. Сначала он увидел
неровный потолок и стены пещеры, пляску света и теней, потом - дымящий очаг посередине
пещеры, а у огня - фигуру человека в темном плаще с капюшоном. Человек обернулся и
направился к Джему. В руке он держал жестяную кружку. От ароматно пахнущего настоя шел
пар.
- Выпей немного, дитя.
Джем выпил. Настой был горьковатый, но, как ни странно, показался Джему приятным и
успокаивающим. А потом Джем почему-то вспомнил накрытый к чаю столик в Цветущем
Домике.
"Тебе налить, Натаниан?"
Джем посмотрел на свои руки. Ногти обломаны, запястья в ссадинах и царапинах. Его
зазнобило. Он поднял глаза и постарался сосредоточить взгляд на том, кто склонился к нему.
"Злой человек. Порочный, грешный, злой человек".
И тут Джем разглядел лицо старика, спрятанное под капюшоном. Покрытые рубцами
шрамов пустые глазницы...
- Ой!!!
Джему было и страшно, и больно. От страха он дернулся и попытался сесть, но, как
только попытался, почувствовал, что у него жутко болит все тело.
Старик бережно взял кружку из рук Джема.
- Осторожнее, дитя, - сказал он, - твои раны еще не зажили.
- Раны? - прошептал Джем, упал на спину и несколько мгновений не мог думать ни о
чем, кроме топора досточтимого Воксвелла. Потом он приподнял голову и попытался
разглядеть свои ноги. Он лежал на какой-то низкой, грубо сколоченной лежанке. Изножье
скрывала глубокая тень, но все же Джем разглядел под одеялом очертания своих
изуродованных болезнью ног.
Он немного успокоился.
Позднее, по прошествии времени Джем вспомнит о том, как бежал из Цветущего Домика.
Сначала он уполз под деревья, а потом из сада перебрался в лес. Там он то хватался за
низкие ветки и ухитрялся подниматься почти во весь рост, но большую часть пути полз на
животе, волоча по земле непослушные, неподвижные ноги. Время от времени он просто лежал
посреди папоротников и кустов вереска - лежал обнаженный, замерзший, истекающий
кровью. Мог ли он погибнуть? В какие-то мгновения Джем переставал чувствовать вообще
что-либо, кроме боли, а в какие-то переставал чувствовать даже боль. Наверное, за миг до того,
как он окончательно потерял сознание, он и увидел склонившееся к нему лицо человека,
испуганное и заинтересованное. Это случилось утром, когда солнце уже ярко светило сквозь
листву, и это лицо показалось Джему похожим на листок дерева.
Но это было другое лицо, не лицо этого старика.
- Я - Катаэйн.
Только вечером, несколько дней спустя, Джем, наконец, сумел разглядеть девушку -
раньше он видел только ее размытые очертания. Прежде девушка близко к нему не подходила,
она выглядывала из-за спины старика в плаще с капюшоном. Только теперь Джем понял: это то
самое лицо, которое мелькнуло у него перед глазами тогда, когда он решил, что умирает.
Теперь он сидел на лежанке и с аппетитом поглощал похлебку из сладковатых кореньев, миску
с которой ему застенчиво подала девушка.
Джем поднял взгляд.
- Катаэйн, - медленно повторил он имя девушки. Он тоже смутился. А девушка не
сводила с него глаз. Грива спутанных черных волос, смуглое, широкоскулое лицо. Большие,
пытливые глаза. Джем заглянул в эти глаза.
Она спасла ему жизнь.
Вспомнил ли он тогда о чумазой девчонке, что дразнила его много лет назад из-за того,
что он не умеет ходить?
Может быть, и вспомнил, но гораздо ярче он вспомнил себя самого - как он, закусив до
боли губу, хватается за плети плюща, а плети раскачиваются, как он отпускает одну руку, а на
ладони у него лежит сверкающая золотая монетка.
"Ты что-то уронила".
- А монетка до сих пор у тебя?
Девушка только рассмеялась в ответ. Тогда, в тот день, она отвернулась и ушла и больше
к Джему не подходила. Потом она стала оставаться возле него подольше. Как-то раз она взяла
Джема за руку и дала ему пощупать край подола своей домотканой юбки. Джем нащупал
маленький твердый кружочек. Девушка вшила монетку в подол!
- Я с ней никогда не расстанусь, - сказала Ката.
Почему-то из-за этого Джему стало необъяснимо радостно. С того дня, почти всегда,
когда Ката садилась рядом, он нащупывал пальцами зашитый в ее юбку золотой.
Шли дни.
Силы постепенно возвращались к Джему, и настал день, когда Ката помогла ему
добраться до выхода из пещеры и вывела на лужайку. Там они сидели вечерами до темноты.
Иногда к ним присоединялся старик, иногда они оставались одни.
Джем поражался тому, как жила эта странная девушка, и тому, сколько она всего умела.
Порой к ней прилетали птицы, приходили разные звери - веселые белки и пугливые
малиновки. Как-то раз подошла даже лиса с ослепительно рыжим хвостом. Когда Джем
пробовал расспрашивать девушку об ее удивительных способностях, она только пожимала
плечами и, похоже, не понимала, чему тут удивляться.
Да и вообще она многого не понимала. Время от времени она заявляла: "Когда ты
поправишься, я тебя отведу к реке" или "Когда ты поправишься, мы пойдем гулять в чащу леса.
Мы поищем лесного тигра, найдем его логово".
Джем только улыбался и качал головой:
- Я не поправлюсь, Ката.
Девушка принималась утешать его:
- Царапины сойдут, синяки исчезнут, ты поправишься. И ноги у тебя выпрямятся.
- Ката, я калека. Ты прекрасно знаешь - я калека!
- Это неправда! Папа бы тебе шею сломал, услышь он такое.
В такие мгновения Джему казалось, что девушка Ката играет в какую-то игру.
- Папа, - обратился в этот же день, чуть позже, Джем к старику (с некоторых пор он
начал называть его так же, как Ката), - вы не собираетесь свернуть мне шею?
- Ты не боишься меня, дитя?
- Боюсь? - улыбнулся Джем. Но вдруг к нему пришла мысль - казалось, он родом из
другой жизни. - А тетя Умбекка говорит, что вы злой.
Старик огорченно вздохнул.
- В ее глазах - наверное. Бывают люди, в глазах которых мы играем какие-то роли, хотя
эти роли принадлежат не нам. Бывают люди, которые вообще хотели бы, чтобы нас не было на
свете. Умбекка Ренч - из таких людей. Пока ты бредил, дитя, ты говорил о многом. Ты
говорил ужасные вещи. Бедная Умбекка!
- Папа, - вмешалась в их разговор Ката. - Джем ведь будет ходить, правда?
Старик курил трубку. Он сидел на пне у входа в пещеру. Он услышал испуг в голосе
дочери, обнял ее за плечи и привлек к себе.
- Дитя, - сказал он. - Ты думаешь о белой крачке. Помнишь, я говорил тебе, что она
не способна сыграть свою роль в природе. Ну а этот мальчик? Он сможет?
- Папа, я тебя не понимаю!
Под деревьями сгущался сумрак нового вечера. Шло время, но для Джема все дни, что он
провел в Диколесье, были волшебными, идущими отдельно от другой, обычной жизни.
Только иногда Джем задумывался о том, что он не сможет скрываться вечно. Сердце его
кольнуло тоской, когда он вспомнил о матери, о Нирри, и он подумал о том, что они-то в
отличие от него все эти дни жили по обычному времени.
Может быть, они думали, что он умер?
И сколько же времени прошло?
Правда, подобные мысли посещали Джема только перед сном и со временем стали все
реже тревожить его. По ночам, когда его раны зажили, Ката стала тихо-тихо подходить к нему.
Она ложилась рядом и клала ему руку на грудь, как бы защищая его. Их обоих охватывало
чувство безмятежности. А из леса до них доносилось уханье мудрого старого филина.
Они даже дышали в унисон.
А когда наступил последний день, не сразу стало понятно, что он хоть чем-то отличается
от дней предыдущих. Не стало прохладнее, не подул резкий ветер, не показалось Джему, что
примолкли птицы, хотя потом, когда он вспоминал об этом дне, ему казалось, что как раз так
все и было. Наверное, в тот день и солнце сильнее золотило полянку перед пещерой, и в его
золоте появилась светлая грусть приближавшегося сезона Джавандры. Пожалуй, и листья уже
желтели и начали падать с деревьев.
Да, если задуматься, то весь тот день был отмечен какими-то знаками.
- Дитя, ты теперь в том состоянии, в каком был в тот день, когда твоя тетка повела тебя в
тот ужасный дом, но такова ли твоя истинная природа?
Вопрос был не простой и несколько загадочный, но Джем сразу понял, к чему клонит
старик. Его зазнобило, а потом он понял, что на полянке стало как-то необычно тихо. Снова
старик заговорил лишь немного погодя, и голос его зазвучал так, словно доносился откуда-то из
потустороннего мира.
- Есть еще одно снадобье, которое можно бы попробовать.
Старик ушел в пещеру, а когда вернулся, в руке его был небольшой холщовый мешочек.
Развязав шнурок на горловине мешочка, Сайлас высыпал немного себе на ладонь. Затем он
наклонился к Джему и Кате. Те сидели тихо, словно завороженные. В лучах послеполуденного
солнца сверкал и переливался песок на ладони старика.
- Пробил ли час - вот что интересно? Я думал, что эти крупинки предназначены для
меня, для того, чтобы я мог приостановить угасание моих ощущений, но я стар. Скоро...
- Папа?
Старик шагнул вперед. Его рука слепо шарила в воздухе - так, словно Сайлас искал
опору. Искал Сайлас именно Джема, а не дочь. Он протянул к юноше руку, в которой держал
песок. Старик разжал кулак и высыпал крупицы песка на волосы Джема, на лицо, на веки.
Ката стояла на коленях около друга, затаив дыхание.
- Если я не ошибаюсь, - сказал ее отец, - это дитя явилось на свет не таким, каким
должно было явиться. Его истинная природа безобразно скрыта. В этот мир это дитя явилось
лишь бледным подобием себя истинного.
И старик обернулся к дочери.
- Дитя мое, собери для меня побольше пригоршней земли Диколесья. Бери только самую
плодородную землю, чтобы в ней было много спор и перегноя, помета сов и высохших
жучиных надкрылий. Потом принеси чистой, свежей воды из реки. Мы смешаем землю с водой,
сделаем мягкую, нежную мазь и добавим к этой мази Сверкающий Песок. Ну а потом должно
произойти чудо.
Все это было проделано. Джему было велено улечься посередине полянки на ложе из
листвы. Его укрыли одеялом. Неподалеку от него горел костер, а над костром висел котелок с
волшебным бальзамом.
Котелок закипал - снадобье начало булькать.
Старик опустился на колени рядом с лежащим юношей. Ката настороженно наблюдала за
отцом, а тот завел медленную и тихую песню. Песня была странная - сочетание
бессмысленных, казалось бы, звуков - диких, но все же не звериных. Звуков диких людей.
Ката села на землю, запрокинула голову, выгнула дугой шею, и с ее губ свободно,
беспрепятственно сорвался дикий вой.
Потрескивал костер.
Костер сложили из каких-то особенных веток и сучьев. Горя, он распространял тяжелый,
сладко пахнущий дым. Дым струйками поднимался в воздухе, встречался с золотистым
воздухом и смешивался с ним.
Осторожно, бережно Сайлас Вольверон откинул одеяло. Долго-долго его пальцы
ощупывали бледную кожу, путешествовали от головы до ног юноши и обратно. Издалека, как
бы с большой высоты, Ката смотрела на наготу Джема. Множество ран зажило, от них не
осталось и следа.
Джем был здоров.
Почти здоров.
Юноша лежал, закрыв глаза. Он едва дышал. Казалось, он умирал.
На глаза Каты набежали слезы.
Но вдруг старик резко оборвал своё пение. Он рывком снял с огня котелок с бальзамом и
опрокинул его прямо на Джема. Ката закричала, но крик получился каким-то глухим,
бесчувственным, словно крик птицы.
- Помоги мне, дитя. Помоги мне, - попросил ее отец.
Ката послушно заработала руками. В темном, мягком бальзаме она видела множество
золотистых крапинок. Ей хотелось потрогать их.
И еще ей хотелось коснуться тела юноши.
Ката и ее отец быстро и ловко намазывали бальзамом спокойное, бесстрастное лицо
Джема, грудь, руки, ноги. Перевернули его на живот, потом - снова на спину. Они втерли
бальзам в волосы и даже в веки юноши и между ног. Затем, когда бальзамом было покрыто все
тело Джема, Вольверон сжал руками его вогнутую ногу и стал втирать в нее бальзам. Затем
Вольверон сжал ногу еще сильнее.
Вскрикнул.
Казалось, он забирает себе боль юноши, пропускает ее через все свое также измученное
болью тело.
Послышался треск.
Выгнутая нога.
Потом вогнутая нога.
Кату подташнивало. Теперь от костра валил густой дым, он обжигал ее горло, из глаз
девушки ручьями текли слезы. Потом у Каты потемнело в глазах. А когда прояснилось, она
увидела, что отец отошел от костра и стоит к ней спиной, опершись о посох.
- Спаситель Орокона, - речитативом произнес старик. - Возможно, моя магия
недостаточно сильна. Возможно, я слишком стар и немощен, чтобы принять внутрь себя всю
тяжесть твоих страданий. Возможно... возможно...
Он покачнулся, и Кате показалось, что он сейчас упадет.
- Папа, - прошептала Ката. А потом крикнула: - Папа!
Потому что Джем, словно сомнамбула, поднимался и в клубах дыма и лучах золотого
света был похож на юного фавна. Лицо его уже не было зачарованным, неподвижным - глаза
сверкали, губы восторженно улыбались.
Он стоял!
Он ахнул. Он закричал. Наверное, ему было больно.
Ката бросилась к нему. Юноша был черен с головы до ног и усеян золотистыми
искорками. Ката схватила его за руки и потянула к себе, дрожа от счастья. Фигура отца Каты
скрылась за облаком дыма, и на миг во всем мире существовали только они двое. Этот миг им
показался вечностью.
Ката прошептала его имя:
- Джем.
Оно прозвучало словно волшебное слово. Ката отпрянула.
- Джем! - повторила она и отпустила руки, а потом резко развернулась и побежала.
Бросилась в чащу леса. - Джем! Джем! - продолжала Ката выкрикивать волшебное слово,
она кричала это имя деревьям, земле и воздуху.
Она подпрыгивала.
Она кружилась.
Да, да, она знала это!
Он бежал за ней следом!
А в это время на поляне, опираясь на посох, еле удерживался на ногах старик Вольверон.
Около него кружилась струйка дыма, и ему казалось, что дым очерчивает границы его зрения, и
что вот-вот полная слепота поглотит его раз и навсегда. Тогда, на ярмарке, когда Ката была еще
совсем крошкой, сводная сестра сказала Вольверону, что золотистый песок как-то связан с той
ролью, какую ему предстоит сыграть. Тогда Сайлас не знал, что его роль не в том, чтобы
сохранить свое внутреннее зрение, а что чудесный песок, наоборот, окончательно лишит его
зрения. Все было справедливо. Все было хорошо. Но если бы из пустых глазниц старика могли
течь слезы, он бы сейчас горько плакал.
- Ты хорошо сыграл свою роль, сводный брат мой, - послышался знакомый голос.
- Ксал? - изумленно поднял голову Вольверон.
- А ты сильнее, чем я думала. Ты больше чем наполовину ваган, Сайлас. Теперь я не
сомневаюсь, что твое сердце бьется лишь во славу всемилосерднейшего Короса.
На поляну шагнула старуха. Все это время она стояла за деревьями и видела все. Она
бережно взяла своего сводного брата под руку и подвела к пню около входа в пещеру. Сайлас
опустился на пень, Ксал села рядом с ним, не выпуская его рук из своих. Затем она откинула с
лица старика капюшон, пробежалась пальцами по изуродованному лицу брата, по тем
морщинкам, где текли бы слезы, будь у него слезы.
Вот только теперь, если бы Вольверон мог плакать, то были бы слезы радости.
- Но, Ксал... - изумленно проговорил Вольверон. - Как это вышло, что ты оказалась
здесь? Вот не думал, что ты вообще вернешься!
- Ладно тебе, Сайлас. Мог бы почувствовать, что я неподалеку. Мы все были здесь, все
то время, пока у вас жил Спаситель Орокона. О, мы уже не те, что были раньше. На задворках
деревни живут с десяток-другой оборванцев. Перебиваемся кое-какой торговлей, но таких
пышных ярмарок, как бывали прежде, теперь уже нет. Все это в прошлом. - Старуха печально
опустила взор. - Да и потом, скоро в Ирионе произойдут совсем иные торжества.
- Ксал, о чем ты?
- Все произойдет, как было предсказано. Победители сметают все на своем пути, и хотя
они - ничто в сравнении с тем злом, которое вскоре захлестнет эти земли, однако и зла этих
завоевателей больше чем достаточно для нас, детей Короса. Куда бы ни приходили
синемундирники, отовсюду они гонят нас. За последний цикл нас прогнали на север от
Хариона. И даже здесь, мы знаем это, они идут за нами по пятам.
- Но, Ксал, почему бы вам не отправиться в Агондон? Ведь там наши сородичи всегда
могли найти работу развлекателей?
- Многие из наших ушли вдаль по белесой дороге. Но, сводный брат мой, как я могла
уйти, если знаю, что именно здесь решается наша судьба?
Некоторое время они молчали. А посередине поляны догорал костер и рассеивался дым.
- Ксал, я теперь ослепну окончательно? - спросил старик. Ксал внимательно
всмотрелась в изуродованное лицо.
- Пока нет, сводный брат мой. Возможно, то, что ты сделал сегодня, поспособствовало
тому, чтобы оттянуть роковой миг, а возможно, просто этот миг пока не настал. И все же,
сводный брат мой, когда-то это произойдет. Нити распутываются. Конец может настать быстро,
а может прийти постепенно. Но он все равно придет.
- Да. Все предречено.
- Мой дорогой брат! - рыдания стиснули горло
...Закладка в соц.сетях
