Жанр: Фантастика
Танец арлекина Орокон 1.
...чку с амулетом и положила на
подоконник, туда, где оконный переплет отбрасывал еле заметную тень. Ей хотелось спать,
ужасно хотелось спать, но биение боли не покидало ее, хотя сама боль немного утихла. Усталое
сердце Умбекки просило покоя. Солнце немилосердно палило. Умбекке стало жарко в тесном
черном платье. И вдруг ни с того ни с сего Умбекка вцепилась пальцами в высокий стоячий
воротник и принялась лихорадочно расстегивать пуговицы на лифе. Ткань шелестела, словно
перья огромной, не умеющей летать птицы. Перья расходились в стороны, и чернота сменялась
ослепительной белизной. День был жаркий, и под платьем у Умбекки не было белья...
- О-о-о, - простонала она вновь и сжала руками полные белые груди с ярко-розовыми
кружочками сосков. Ей показалось, что она никогда раньше не видела их. Она словно открыла
новую страницу. Умбекку обдало неведомым пылом. Под платьем действительно простиралась
целая страна - с холмами и равнинами, округлостями и впадинами. Плечи, живот, бедра,
полные ягодицы.
Какое мягкое тело.
О, какое мягкое...
Умбекка прижалась щекой к горячему оконному витражу. Из глаз ее текли соленые,
теплые слезы. Она даже не услышала, как скрипнула дверь, не слышала, как прогрохотали по
вымощенному булыжником двору колеса повозки. Противная муха вернулась к окну и уселась
прямо между пухлыми грудями Умбекки.
- Госпожа?
Умбекка вздрогнула:
- Нирри?
ГЛАВА 25
ПУГОВИЦЫ
- Госпожа, там досточтимый Воксвелл приехали...
Умбекка запахнула лиф.
- Что ты там мелешь, девчонка? - выпалила она, не оборачиваясь, неестественно
громко. - Хорошо, Нирри, накрывай стол к чаю. Пора. Сколько раз я должна повто...
"Заметила? Догадалась? - металось в голове у Умбекки. - Я должна стоять не
оборачиваясь, пока она не приберет на столе, пока не уйдет..."
Однако ни чашки, ни ложки не звенели. А вот шаги Нирри приближались.
- Мэм, я говорю, досточтимый Воксвелл пришли.
- Как... пришли?
Эти слова вырвались у Умбекки криком. Она чуть было не обернулась. Полным ужаса
взглядом обшарила двор. Карета! Ей стало нестерпимо страшно.
- Госпожа Ренч! Госпожа Ренч! - это лекарь шел по лестнице. - Прошу прощения за
вторжение, добрая госпожа, но я был в деревне...
А вдруг он все видел? Вдруг заметил ее в окне? Умбекка отчаянно застегивала пуговицу
за пуговицей. Догадался ли он? Он был уже почти рядом ней. Но молчал. Вязание! Умбекка
схватила недовязанный шарф и прижала к груди.
- О дорогой мой досточтимый Воксвелл! Какая неожиданность! О да, входите, входите.
Не правда ли, какой чудесный день нынче? А я тут...
Умбекка задыхалась. Если бы она могла еще сильнее зардеться от стыда, она бы сделала
это, но ее жирные щеки и так уже были ярче алой шерсти шарфа. Лекарь ошарашенно
наблюдал за тем, как хозяйка замка лихорадочно треплет алую шерсть и срывает ее со спиц,
нервно хохоча.
- Нет, нет, досточтимый Воксвелл! Вы не подумайте дурного! Это я для Нирри нашла.
Но и ей не подойдет. Тебе не подойдет, Нирри! - вскричала Умбекка, схватив с подоконника
шарф, клубок и спицы.
- Госпожа? - Нирри в испуге попятилась и готова была ретироваться, но тут толстуха
вдруг решительно шагнула к ней, схватила за руку и потащила к столу.
- Ах ты, нерадивая девчонка! Что за беспорядок на столе? Вот видишь, что ты наделала?
Досточтимый Воксвелл приехал к чаю, а тут эти вчерашние объедки валяются...
- Мэм? Почему вчерашние? Это сегодняшние...
Нирри точно помнила: толстуха слопала четыре пирожных с крыжовником, три кусочка
бисквита и шесть булочек и еще сливки выпила. Причем совсем недавно.
Умбекка перекричала оправдывающуюся Нирри:
- А вчерашние объедки еще до сих пор не прибраны! О досточтимый Воксвелл, что вы о
нас подумаете?
Последние слова Умбекка бросила через плечо. Она зловеще нависла над служанкой,
размахивала руками - ну просто-таки раздувшийся от злости красный шар!
"Из-за жары это она, что ли, так взбесилась? Нет, наверное, из-за мухи", - решила
Нирри, наконец отважившись поднять взгляд. Она увидела, как огромная черная муха
выползает из лифа хозяйки - в том месте, где та не успела застегнуть пуговицы. Муха
неуклюже полетала немного, затем опустилась на неприбранный стол - прямо на гору
перепачканных тарелок. Нирри, полная наилучших побуждений, подбежала к столу и, ухватив
поднос за край, наклонила его, но добилась только того, что верхняя тарелка упала на пол и
разбилась.
- Тупица! - выкатила глаза Умбекка. - Муха вылетит отсюда следом за тобой! Оставь
ее в покое. Принеси нам чаю! Ты поняла, девчонка? - и толстуха обернулась к лекарю. - О
досточтимый Воксвелл! - наигранно рассмеялась она. - Ох уж эти слуги!
Лекарь молчал.
Нирри, дойдя с подносом до дверей, нерешительно обернулась. Сказать хозяйке про
незастегнутые пуговицы или не говорить? Нет. Ни за что.
Все из-за жары. Точно, из-за жары.
Но и еще из-за чего-то.
Денек у Нирри выдался неудачный. На самом деле все началось посреди ночи. Нирри
проснулась от приглушенного шума во дворе. Испуганная девушка выбралась из своей
каморки, выбежала в кухню и выглянула в окошко. Под окном стояла повозка-развалюха, и
двое здоровяков выталкивали из нее третьего мужчину, более щуплого. Когда им это удалось,
мужчина упал ничком на булыжник. Повозка покатила прочь. Здоровяки, в которых Нирри
признала завсегдатаев "Ленивого тигра", пьяно хохотали. Девушка всей душой желала, чтобы
они не разбудили хозяйку.
Потом Нирри чуть ли не до утра хлопотала около отца.
- Ох, отец, отец! - вздыхала Нирри.
Уже третий раз за последнее время отец напивался в стельку. На его седых волосах
запеклась кровь.
Потом Нирри весь день работала на кухне как проклятая, а теперь еще и это... Так сказать
хозяйке или не сказать?
Нирри прикусила губу.
- Ну, скажите же мне, досточтимый Воксвелл, - ворковала меж тем Умбекка, успев
немного совладать с собой. - Какой приятной неожиданности я обязана тем, что вы нас
навестили?
Она улыбалась и при этом похлопывала по дивану рядом с собой.
Однако досточтимый Воксвелл почему-то не садился с ней рядом.
- Мэм... - робко проговорила Нирри. - Я вам кое-что сказать хотела.
Улыбка упорхнула с лица Умбекки. Но Нирри все же решилась шагнуть к дивану. Чайная
посуда на подносе угрожающе позвякивала, Нирри наклонилась к самому уху хозяйки.
- Господин Джем. Они не вернулись.
- Что ты болтаешь, девчонка? - прошипела Умбекка.
Нирри на самом деле волновалась. С того дня, как ее пьяный отец напал на юношу, Джем
стал вести себя с ней холоднее, чем прежде, но она все равно каждый день оставалась пить чай
с Джемом и карликом. А как же иначе? Она обожала своего отца, она любила Джема, она
любила карлика. Как тут разорваться между ними?
- Они с Варнавой гуляют, - промямлила Нирри. - По вечерам. - Перейдя на шепот,
Нирри добавила: - И все еще не вернулись.
- Чушь, девчонка!
Чушь? Толстуха пялилась на Нирри так, словно та с ума сошла. "Убирайся!" -
красноречивее слов говорили глаза Умбекки.
Нирри покраснела. Шмыгнув носом, она понесла поднос к дверям. Верхняя тарелка
соскользнула и упала на пол.
- Пуговицы застегните! - бросила через плечо Нирри и захлопнула дверь ногой.
Однако Умбекка была не в том настроении, чтобы обращать внимание на какие-то там
пуговицы.
Кстати, и лекарь тоже.
Немного успокоившись, Умбекка, наконец, заметила, что одежда ее гостя тоже не в
порядке. Во-первых, на досточтимом Воксвелле не было парика. Жиденькие волосенки торчали
во все стороны. На нем не было и камзола, а рубашка, помятая и перепачканная, вылезла из
брюк. Лекарь не улыбался.
Из-за жары, что ли?
Куда девалась его всегдашняя обходительность? Он расхаживал по ковру. Туда-сюда,
туда-сюда, своей крабьей походкой. Былые страхи Умбекки улетучились. Сердце ее вдруг
болезненно заныло. Неужели?
- И все-таки, досточтимый, что же привело вас нынче к нам в такой чудесный день?
Воксвелл остановился и устремил на нее диковатый взгляд.
- Иногда таков единственный выход.
Умбекка побледнела. О чем это он? И что это за темные пятна у него на рубашке? Кровь?
Да, точно, кровь!
- Брожению следует положить конец?
- Досточтимый!
ВОКСВЕЛЛ ВИДИТ МРАК
- Нынче утром ко мне прибежал парнишка, - рассказывал досточтимый Воксвелл. -
Этот долговязый, нескладный такой, из "Ленивого тигра". Он попросил меня пойти с ним -
дескать, в "Ленивом тигре" беда случилась. Надеюсь, вы прекрасно представляете, добрая моя
госпожа, как мне не хотелось отправляться в это логово.
- О, конечно, представляю! - горячо откликнулась Умбекка, хотя знала, что в последнее
время сын добродетельного Воксвелла просто-таки поселился в кабачке и не желал
возвращаться домой. Какая трагедия для благородного человека! Какая несправедливость! Увы,
дети приносят одни только несчастья.
- Мальчишка мне объяснил, что какой-то пьянчуга свалился с лестницы и сломал ногу, и
все просил меня пойти с ним. А я ему говорю: "Мальчик, я там нужен как лекарь? Или как
духовник?" Сказать мальчишке было нечего. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и тупо
моргал. Мне было отвратительно на него смотреть. Тогда я сказал: "Мальчик, получить
вознаграждение за свои труды я вряд ли смогу. И не желаю идти в притон пьянства и разврата.
Кроме того, все это смешно. Уверен, больной к утру проспится, как только хмель выветрится из
его головы".
Но этот дурачок все уговаривал меня - думаю, он не то чтобы так уж заботился о
страдальце, но боялся, что хозяйка "Ленивого тигра" поколотит его, если он вернется без меня.
Я только потом узнал, что пострадавший пьяница - это отец мальчишки. Я бы его, конечно,
выставил за дверь, но меня разжалобила жена. "Пойди с ним, Натаниан", - умоляюще
проговорила она. О милая досточтимая Воксвелл! Она так добра!
- Милая досточтимая Воксвелл, - вздохнула Умбекка. Теперь она не просто
успокоилась. Она загрустила и опустила глаза.
Пуговицы.
Руки у нее уже не дрожали, и она медленно, одну за другой, застегнула пуговицы. Бояться
было нечего. Гость и не смотрел на нее.
- В кабачке царил разор, - продолжал свой рассказ лекарь. Столы перевернуты, стулья
разбросаны. На полу - битое стекло, повсюду следы дебоша. Однако было пусто и тихо. Я
заткнул нос - настолько неприятен мне был запах прокисшего пива и... простите... мочи и еще
дыма. Мальчишка быстро провел меня через зал в дальние комнаты.
"Он пришел? Пришел?" - воскликнула кабатчица, бросилась ко мне и загородила мне
дорогу. Она всхлипывала и кричала. Одежда на ней была грязная и помятая, со щек ее ручьями
стекала краска. На голове у нее был рыжий парик. "О досточтимый Воксвелл! - причитала
она. - Вы ведь его спасете, правда? Бедный мой Эбби! Бедненький, бедненький мой Эбби. Он
был такой хороший! Он прожил хорошую жизнь! Вот только беда - ни одной рюмки не
упустит..."
"Замолчи, женщина, ради господа нашего!" - вскричал я, оттолкнул эту шлюху и
прошел в комнату.
В тесной комнатушке с грязным полом, в проходе между бочонками, бутылками и
прочими мерзостями этого логова порока, на самодельных носилках лежал больной.
Мальчишка пытался отнести его наверх, но тот вопил и просил, чтобы его не трогали.
Я подошел к несчастному.
От него несло, как от помойки, он лежал в одной изорванной рубахе, с раскрытым ртом.
Штаны с него сняли и чулки тоже, так что я сразу увидел его распухшую и посиневшую
лодыжку. Родственники объяснили, что старик подвернул ногу, пытаясь убежать во время
потасовки в кабачке. Я потрогал опухоль. Пьяный зашевелился и застонал. Я послушал, как он
дышит. Сердце его билось вяло, медленно. Шлюха, заламывая руки, стояла рядом и все
всхлипывала и причитала. Я решительно обернулся к ней и сказал, что для ее мужа пробил час
расплаты. Он всего лишь вывихнул лодыжку, но, учитывая плачевное состояние его здоровья,
подорванного пьянством, это стало последней каплей. И на самом деле пьянчуга был на пороге
смерти.
Женщина перестала причитать и дико, отчаянно завопила: "О досточтимый Воксвелл!
Спасите моего бедного мужа!" Затем она повалилась на пол, стала хватать меня за ноги и
принялась нести сущую околесицу, утверждая, что ее муж якобы был добродетельным
человеком, самым лучшим на свете. "Глупая женщина, не смей говорить со мной о
добродетели! - вскричал я. - Лучше взгляни на это жалкое подобие человека и извлеки урок
из того, что с ним произошло! Вот символ этой проклятой деревни и ее судьбы!"
Однако она раскричалась еще сильнее, я понял, что она умоляет меня спасти не
изуродованное тело ее мужа, а скорее его суть, которой суждено отправиться в Царство
Небытия. Как бы ни была порочна эта размалеванная шлюха, я увидел, что в ней еще
сохранились остатки веры, привитой ей в младенчестве. О да, она жила в логове порока, но
понимала, сколь неизбежен конец жизни для каждого, и для нее в том числе.
Тогда я вернулся к больному, намереваясь поскорее напоить его снадобьем, которое бы
ускорило его уход из жизни, дабы он предстал перед последним судом.
И вот тогда я увидел, что дорога открыта, ибо тело несчастного было столь мерзко, столь
истощено и мрачно, а нога его распухла столь чудовищно, то поначалу я не разглядел того, что
должно было бы броситься мне в глаза в первую очередь: стопа несчастного пьянчуги
заканчивалась не пятью, а семью пальцами! Ледяной страх сковал мое сердце. А женщина все
выла и причитала.
Я вскочил, встряхнул ее, отвесил ей пощечину.
- Женщина, позволишь ли ты мне отсечь причину его порочности, пока он еще держится
за жизнь?" Она тупо смотрела на меня, ничего не понимая. Я подошел к больному, схватил его
за семипалую ступню. Старик взревел от боли, но я перекричал его: "Женщина, вот его
спасение!"
Затем я послал мальчишку за всем, что было мне необходимо. "Уймись, женщина!" -
прикрикнул я на кабатчицу. Теперь она опустилась на колени в углу, лицо ее было перекошено
страхом.
"Если желаешь говорить, вспомни молитву! Или ты так долго предавалась порокам, что
сердце твое позабыло то, чему тебя учили в детстве?"
Наконец явился мальчишка. Лицо его стало землисто-серым. Он принес кипяток,
полотенца и лампу. Я покопался в мешке. Первым делом нужно было надсечь ланцетом
опухоль и выпустить скопившуюся под кожей жидкость. Затем следовало произвести более
радикальную операцию. Я решил, что моя небольшая, но острая пила вполне справится с этой
задачей - ведь мышцы и кости старика были мягкими. Я сбросил камзол и закатал рукава.
При свете лампы в кладовой стало еще более мерзко. Лучи выхватывали из полумрака
изгибы бутылок, играли на стеклах запыленного окна. "Подвесь лампу к потолку, мальчишка!"
- распорядился я. Когда он сделал это, я еще более ярко увидел всю мерзость природы
несчастного пьянчуги. Опухоль лиловела и чернела, увеличивалась у меня на глазах. Никогда в
жизни не видел ничего более тошнотворного!
Я произвел необходимые приготовления и стал искать наилучшее место для надреза. Я
тыкал и тыкал иглой в распухшую плоть. Пока я этим занимался, к завываниям женщины
присоединились стоны пьяницы. Поначалу мне казалось, что я слышу бред человека,
страдавшего от боли. Имей такое же повреждение человек добродетельный, я бы поднес к его
губам стакан с бренди, дабы облегчить боль. Однако Эбенезер Трош не был добродетелен, и
вскоре я понял, что слышу не бред, а грязнейшие из ругательств и богохульств.
"Держи его покрепче, мальчишка", - велел я сыну несчастного и проколол ланцетом
разбухшую плоть. Дикий крик сотряс стены каморки, и фонтан зловонной крови хлынул из
прокола. Кровью залило стены.
- Нет! Нет! Эбби! - завопила кабатчица, вскочила и принялась трясти меня за плечо. Я
отшвырнул ее. Пьяница начал корчиться и дергаться в агонии. "Держи его, мальчишка! -
крикнул я. - Нужно поработать быстро, дабы успеть спасти его суть!" Ланцет выпал. Я
схватил пилу. Черная кровь и желтоватый гной капали с потолка и с лампы. Быстро
примерившись, я приложил лезвие пилы к лодыжке. Нельзя было терять ни минуты. Я покрепче
сжал рукоятку и начал пилить. Пила все глубже уходила в плоть.
- Нет! - завопила шлюха, схватила с пола ланцет и бросилась на меня, обезумевшая от
жалости к мужу. Рванулся ко мне и мальчишка. "Не тронь ее, мальчишка! - крикнул я. -
Держи отца!" Я выхватил у женщины ланцет и отхлестал ее по лицу. "Глупая женщина!
Неужели ты думаешь, что я исполняю чью-то еще волю, кроме воли бога Агониса? Покорись
его воле, женщина, и молись!" - И я снова покрепче сжал пилу и тремя быстрыми
движениями отсек ступню старого пьяницы.
Кровь лилась ручьем. "Ты еще не разогрел кочергу, мальчишка? Нет? Разогревай скорее!"
Мальчишка опрометью бросился к очагу, на кухню, но прежде, чем я успел прижать
кровоточащую культю, старик поднялся, выкрикнул имя свергнутого короля и без чувств упал
на спину. Я схватил его за руку и успел ощутить последние биения его сердца.
Я обернулся к плачущей кабатчице и участливо проговорил: "Он мертв, досточтимая
Трош, я должен сказать тебе, что в последнее мгновение своей жизни он выкрикнул имя,
которое для всех, исповедующих истинную веру, означает только стыд и позор. Однако я
всегда считал, что истина должна идти рука об руку с состраданием, и поэтому я говорю тебе:
не все потеряно. Я проделал операцию до того, как твой муж умер. И его последний вопль
можно счесть криком выходивших из него зла и порока, столь терзавших его суть. Извлеки же
урок из постигшей твоего мужа судьбы и посвяти себя почитанию бога Агониса".
Женщина перестала рыдать, она только всхлипывала да кивала, а когда на пороге
появился мальчишка с раскаленной кочергой, я понял, что все кончено. Руки и одежда у меня
вымокли в крови, и я до сих пор, как видите, не смыл ее.
ВОКСВЕЛЛ ВИДИТ СВЕТ
Умбекку трясло мелкой дрожью.
Ведя рассказ, Воксвелл несколько раз прошествовал мимо нее. Туда-сюда, туда-сюда,
по-крабьи перебирая ногами. Он то задерживался у окна, то около выцветшего гобелена, то
около кровати, где спала Эла, но, говоря, он обращался, конечно, не к окну, не к кровати, не к
гобелену - он обращался даже не к Умбекке, хотя смотрел на нее. Взгляд его обезумевших
глаз был все время устремлен куда-то в пространство. Наконец, закончив свое ужасное
повествование, он опустился на диван рядом с Умбеккой. Испуганная толстуха, готовая
произнести: "О досточтимый Воксвелл, как это ужасно! Какие испытания вам пришлось
пережить!" или "О досточтимый, как греховен этот мир!" - вместо этого только ахнула и
покраснела, когда лекарь сжал ее руку.
- Добрая госпожа! - вскричал Воксвелл. - Теперь все открылось мне! Я чувствую себя
странником, который долго бродил по свету, путаясь в мрачных лабиринтах, и наконец ощутил
себя созданием света.
Сердце Умбекки учащенно билось. Биение боли тоже усилилось.
- Это следует сделать, разве вы не видите? Я уже совершил подобное, следственно,
нужно сделать это еще раз! Все это время я был игрушкой мирской тщеты, я в своем
невежестве полагал, что суть моя беспрепятственно перейдет Царство Небытия. Теперь же я
вижу, что суть моя заслуживала только того, чтобы быть безжалостно брошенной в бездну!
Что бы это могло значить? Рука лекаря все крепче сжимала руку Умбекки, его глаза
сверкали яростным огнем.
- О добрая моя госпожа, святая святых, в которую мы так стремимся проникнуть,
подобная сверкающей твердыне, и добраться до нее возможно только тернистым, извилистым
путем. От того пути отходят множество других дорог, ложных поворотов и тупиков, и многие
из этих дорог загадочны, пыльны и темны. Странствие, предстоящее нам, нелегко. И все же,
когда мы доберемся до конца своего пути, износив наше тело и истратив дух, когда мы будем
мечтать только об одном - как бы поскорее сбросить с себя превратившиеся в лохмотья
одежды этого бренного мира, врата твердыни распахнутся только перед теми, кто годы
шествовал по избранному пути, не сомневался, не заглядывался ни налево, ни направо, не
смотрел на те дороги, по которым, спотыкаясь, брели его братья и сестры, которые
сомневались, в неуверенности останавливались на перекрестках судьбы. Врата откроются
только тем, кто всегда смело смотрел только вперед и не останавливался, дабы помочь тем, кто
слепо тыкался в тупики. Да, только перед тем распахнутся врата, кто не отвернется от них, кто
не пойдет обратно. А тот, кто отвернется и уйдет, разве тот человек не предаст, в гордыне своей
и себялюбии, оказанного ему священного доверия? Я говорю: да, предаст! Предаст, я
повторяю! Я говорю: добрая моя госпожа, до сих пор я был именно таким человеком.
- Досточтимый, я вас не понимаю!
Умбекка была напугана не на шутку. А лекарь вскочил и снова забегал по комнате - на
сей раз взволнованно, с горящими глазами.
- Не понимаете? Добрая моя госпожа, то, что случилось со мной сегодня, - это
испытание. Это знамение. Последние годы для последователей нашей веры были годами
непрерывного ужаса. Неужели бог Агонис не ронял слез, не рыдал о нашей несчастной стране?
Но даже в мрачном королевстве Зензан сейчас поговаривают о том, что наша победа
предрешена, что скоро должна решиться судьба нашего народа. И мы сметем все препятствия
на нашем пути в священной войне! Ибо прилив нашей веры вскоре нахлынет громадной,
высокой волной! И когда нахлынет на нас эта волна, добрая моя госпожа, разве сможем мы
забыть самые священные слова нашей молитвы? "Бог Агонис, завтра вера моя в тебя будет еще
крепче".
- "Я глядеть буду зорко - так зорко, что кровью зальются глаза мои!" - прошептали
следующую строку молитвы маленькие розовые губки Умбекки, а ее поросячьи глазки
неотрывно следили за Воксвеллом. Тоска, неодолимая тоска сковала ее, а биение боли
переместилось выше, к голове, и стало грохотать у Умбекки в висках, подобное боевым
барабанам.
Вошла Нирри с чайным подносом.
Нирри успела побродить по замку. Забредая в незнакомый коридор, она с опаской толкала
скрипучие двери и потихоньку, а потом погромче окликала: "Господин Джем! Господин
Джем!"
Но в ответ слышала только эхо.
Поставив на стол поднос, Нирри робко проговорила:
- Прошу прощения, мэм...
Досточтимый Воксвелл злобно зыркнул на служанку, а хозяйка, казалось, вообще не
заметила ее появления. Умбекку не привлекли запахи, исходящие от уставленного
деликатесами подноса, не обеспокоило то, что служанка надолго задержалась. Нирри ожидала,
что ее либо похвалят, либо отчитают, однако ни того, ни другого не последовало. Она
принялась расставлять на столе посуду и пирожные, которые приготовила для Варнавы и
Джема. Покончив с этим делом, Нирри предприняла новую попытку:
- Госпожа, господин Джем...
Взгляд толстухи неожиданно метнулся к служанке.
- Убирайся, девчонка!
- Госпожа?
- Убирайся!
Нирри побагровела и уже была готова выбежать из комнаты, но досточтимый Воксвелл
успел ухватить ее за руку.
- Моя добрая госпожа, - сказал он, - позвольте ей остаться. Останься, дитя, и
прислушайся к словам мудрости, - обратился он к Нирри. - В тот час, когда мы предстанем
перед судом бога Агониса, между нами не будет никаких преград.
Нирри неуверенно дошаркала до дивана и присела на самый краешек. Хозяйка даже не
притронулась к чаю. Хозяйка и служанка сидели рядом, и обе явно чувствовали себя неловко. А
досточтимый Воксвелл продолжал вещать:
- Подумаем о покойном Эбенезере Троше...
- П-покойном? - вырвалось у Нирри.
- Тише, девчонка!
А лекарь даже не сделал паузы.
- Ныне покойный, Эбенезер Трош был странником, сбившимся с пути истинного. -
Воксвелл снова заходил по комнате, и голос его зазвучал гнусаво, но напевно. - Но почему, я
спрашиваю, его судьба отвернулась от него?
Бывают люди, которые захлебываются мраком, поднимающимся подобно мокроте или
желчи из черноты их сердца. Такие наиболее погрязают в грехах своих, ибо чернота
присутствует в сердцах всех без исключения мужчин и женщин, и наша святая задача состоит в
том, чтобы не дать этой черноте разбушеваться и вырваться на волю.
Те, кому это не удается, слабы. Что же с ними делать? Во-первых, мы обязаны обличать
их, а затем, после того как мы обличили их, надеяться, что сердца их разорвутся и,
разорвавшись, станут открыты для любви бога Агониса.
Темносердечные люди могут казаться хорошими, но на самом деле они изрыты
червоточинами грехов. Но бывают и такие, что открыто являют миру свое поклонение
созданиями Зла. Изо всех странников, шагающих по неверным путям, такие наиболее порочны,
и вполне справедливо то, что бездна мрака в конце концов поглощает их. Печать зла лежит на
них - и что же? Что будет, если снять с них эту печать? Возможно ли, чтобы несчастный
старик Эбенезер Трош теперь, когда он лишен своего уродства, стоял перед вратами желанной
твердыни? О добрые госпожи мои, я должен верить, что это именно так!
Лекарь, дрожа, упал на колени. Воздел руки с растопыренными пальцами.
- Я должен верить в то, что спас больного брата моего, и тем, что спас его, облегчил свое
сердце!
С этими словами Воксвелл свел руки, сложил ладони перед грудью.
- Хвала богу Агонису! - воскликнула Умбекка. Пока лекарь разглагольствовал,
Умбекка, словно в трансе, мало-помалу тянулась вперед и, в конце концов, почти сползла с
дивана. Теперь же она вскочила, рванулась и опрокинула чайный столик.
Нирри вскрикнула. Вскочила на ноги.
Умбекка стояла на коленях рядом с лекарем. Она читала молитву, и ее маленькие губки
двигались в такт с тонкими губами лекаря, произнося священные слова.
Нирри беспомощно оглядывалась по сторонам. Вокруг нее в полном беспорядке валялось
все, что упало со столика.
- О нет, нет! - воскликнула служанка, села на корточки и начала подбирать с пола
вымокшие в озере пролитого чая чудесные пирожные и кексы, так любовно приготовленные ею
для господина Джема и Варнавы. Нирри перевернула чайник, но чайник треснул, и из него
вытек почти весь чай.
- О нет!
Это же был самый лучший фарфор! Проклиная судьбу, Нирри принялась выуживать из
горячего озера чая тарелки. Некоторые побились.
- Иди к нам, девчонка. - И пухлая рука ухватила Нирри за юбку. Нирри хотела встать,
но Умбекка тянула ее к полу, втягивала в закрытый мирок молитвы
...Закладка в соц.сетях
