Жанр: Фантастика
Семь шагов к Сатане
А. Меррит
Семь шагов к Сатане
Часы пробили восемь, когда я вышел из дверей клуба Первооткрывателей и
остановился, глядя вниз вдоль Пятой авеню. Остановившись, я вновь со
всей силой испытал то неприятное ощущение слежки, которое удивляло и
тревожило меня последние две недели. Странный покалывающий холод где-то
под кожей с той стороны, откуда следят; какое-то необычное чувство звенящего
напряжения. Особая чувствительность, присущая людям, которые
большую часть жизни провели в пустыне или джунглях. Возврат к какому-то
примитивному шестому чувству: все дикари обладали им, пока не познакомились
с напитками белых людей.
Беда в том, что я не мог локализовать это ощущение. Оно накатывалось на
меня со всех сторон. Я осмотрел улицу. Три такси стояли у обочины рядом
с клубом. Они не заняты, а их водители оживленно разговаривают друг с
другом. Не видно никаких зевак. Два стремительных автомобильных потока
двигались вверх и вних по авеню. Я изучил окна противоположного здания.
Ни следа наблюдателей.
И все же за мной внимательно следили. Я это знал.
Сознание это приходило ко мне за последние две недели в разных местах.
Время от времени я чувствовал присутствие невидимых наблюдателей в музее,
куда я пришел взглянуть на юнаньские нефриты: именно я дал возможность
старому богачу Рокбилту поместить их здесь, что заметно усилило
его репутацию филантропа; чувство это приходило ко мне в театре и во
время верховой прогулки по парку; в брокерской конторе, где я следил за
тем, как деньги, принесенные мне нефритами, превращаются в ничто в игре,
о которой я - приходится это признать - знал меньше чем ничего. Я чувствовал
слежку на улицах, но этого следовало ожидать. Но я чувствовал ее
и в клубе, а вот этого ожидать было нельзя, и это больше всего меня беспокоило.
Да, я находился под непрерывным наблюдением. Но почему?
Сегодня вечером я решил это узнать.
От прикосновения к плечу я подпрыгнул и сунул руку под пальто, где у меня
висел пистолет. И тут же понял, как сильно загадка подействовала мне
на нервы. Повернувшись, я чуть глуповато улыбнулся огромному Ларсу Торвальдсену,
который всего несколько дней назад вернулся в Нью-Йорк после
двухлетнего пребывания в Антарктиде.
- Нервничаешь, Джим? - спросил он. - В чем дело? Заложил за галстук?
- Ничего подобного, Ларс, - ответил я. - Думаю, просто слишком много города.
Постоянный шум и движение. И слишком много людей, - добавил я с
искренностью, о которой он и не подозревал.
- Боже! - воскликнул он. - А по мне так это хорошо! Я этим объедаюсь -
после двух лет одиночества. Но, наверно, через месяц - два буду испытывать
то же самое. Я слышал, ты скоро снова в путь. Куда на этот раз? Обратно
в Китай?
Я покачал головой. Не хотелось говорить Ларсу, что направление, в котором
я двинусь, целиком определяется тем, что мне подвернется за время,
пока я потрачу шестьдесят пять долларов в бумажнике и семь двадцатипятицентовиков
и два десятицентовика в кармане.
- У тебя что, неприятности, Джим? - он более внимательно посмотрел на
меня. - Если есть, я был бы рад... помочь.
Я опять покачал головой. Все знали, что старый Рокбилт был необыкновенно
щедр из-за этих дьявольских нефритов. У меня своя гордость, и хотя меня
потрясло мгновенное исчезновение золотого запаса, который я рассчитывал
превратить в барьер перед любыми заботами на всю оставшуюся жизнь, чтобы
быть независимым от любых случайностей, я все же не собирался рассказывать
Ларсу о своей глупости. К тому же дела вовсе не так безнадежны, и я
не бездомный бродяга в Нью-Йорке. Что-нибудь подвернется.
- Подожди меня, - сказал он, когда кто-то окликнул его из клуба.
Но я не стал ждать. Еще меньше, чем о своей неудачной игре, хотелось мне
рассказывать ему о моих наблюдателях. Я пошел по улице.
Кто же следит за мной? И зачем? Кто-нибудь из Китая, идет за мной с той
самой древней гробницы, где я добыл сокровища? Ки-Ванг, конечно, разбойник,
хотя и получил хорошее образование в Корнуэлле, не стал бы посылать
за мной шпионов. Нашу - скажем так - сделку, хоть и необычную, он считал
завершившейся, несмотря на свой проигрыш. Каким бы бесчестным он ни был
в картах, это не тот человек, который нарушает свое слово. В этом я уверен.
К тому же он не стал бы так долго медлить перед ударом. Нет, это не
люди Ки-Ванга.
Был также этот липовый арест в Париже, который должен был устранить меня
на несколько часов; об этом свидетельствовало состояние комнаты и багажа,
когда я вернулся. Вернулся, несомненно, намного раньше, чем предполагали
воры, так как быстро раскрыл подлог; свое внезапное появление я,
несмотря на болезненный ножевой порез, вспоминал с удовольствием: у одного
из моих караульных была сломана шея, а у другого голова мало о чем
сможет думать в ближайшие несколько месяцев. Была и вторая попытка: автомобиль,
в котором я ехал на пароход, задержали между Парижем и Гавром.
Попытка могла бы быть успешной, если бы броши с нефритами не были упакованы
в багаж знакомого, который добирался к тому же пароходу на обычном
поезде; кстати, он считал, что везет старинную посуду; будто бы я не доверяю
ее возможным толчкам быстрого автомобильного путешествия, на которое
загадочное происшествие в день отплытия обрекло меня.
Принадлежат ли наблюдатели к той же банде? Они должны знать, что теперь
нефриты не у меня, они в безопасности в музее. Я больше не представляю
интереса для этих разочарованных господ, если, конечно, они не хотят
отомстить. Но это никак не объясняет постоянное, вкрадчивое, терпеливое
наблюдение. И почему они не ударили раньше? У них была для этого масса
возможностей.
Что ж, кем бы ни были наблюдатели, я решил дать им возможность добраться
до меня. Я заплатил по всем счетам. Шестьдесят шесть долларов и девяносто
пять центов в кармане составляли все мое земное богатство, но никаких
долгов у меня не было. В какой бы неизвестный порт я ни направлялся с
обломанным рангоутом и опустошенными палубами, за мной не оставалось невыполненных
обещаний.
Да, я решил выманить врага, если это враг, из укрытия. Я даже выбрал
место, где это должно произойти.
Во всем Нью-Йорке самое одинокое место в восемь часов октябрьского вечера,
впрочем, как и любого другого, то, которое днем наиболее людно. Нижняя
часть Бродвея, лишившаяся дневных орд, его каньоноподобные стены
молчаливы, а пересекающие меньшие каньоны более пусты и тихи, чем их дикие
собратья. Именно туда я собрался идти.
Когда я сворачивал на Пятую авеню от клуба Открывателей, мимо прошел человек,
чья походка и осанка, фигура и одежда показались мне странно знакомыми.
Я остановился, глядя, как он неторопливо поднимается по ступеням клуба.
Затем, странно обеспокоенный, пошел дальше. Что-то необыкновенно знакомое,
пугающее знакомое было в этом человеке. Что это? Направляясь к
Бродвею, я продолжал ощущать присутствие наблюдателей.
Но только дойдя до городской ратуши, понял, что мне показалось таким
знакомым. Осознание это вызвало нечто вроде шока.
В походке и осанке, в фигуре и одежде - от легкого коричневого пальто и
мягкой серой шляпы до крепкой малаккской трости - этот человек был -
мной!
Я остановился. Естественней всего предположить, конечно, что сходство
случайно; случайность крайне редкая, но все же случайность. В Нью-Йорке
не менее пятидесяти человек, которых можно принять за меня - если не
приглядываться. Но шансы на то, чтобы похожий на меня человек в данный
момент был точно так же одет, почти равны нулю. Однако это возможно. Что
еще можно предположить? Зачем кому-то сознательно копировать меня?
Но, с другой стороны, зачем кому-то наблюдать за мной?
Я остановился в нерешительности: не сесть ли в такси и не вернуться ли в
клуб? Разум шептал мне, что видел я незнакомца лишь мгновение, что, возможно,
меня обманула игра света и тени, что сходство - лишь иллюзия. Выругав
свои натянутые нервы, я пошел дальше.
Миновав Кортленд-стрит, я стал встречать все меньше и меньше пешеходов.
Церковь Святой Троицы напоминала деревенскую часовню. Молчаливые утесы
зданий многочисленных контор окружили меня, я почувствовал удушающее
давление: здания как будто спали и во сне раскачивались; их бесчисленные
окна походили на ослепшие глаза. Но если они и были слепы, то другие
глаза, ни на мгновение не отрывавшиеся от меня, вовсе не были слепы. Их
взгляд становился более пристальным, более напряженным.
И вот уже никого вокруг. Ни полицейского, ни даже вахтера. Я знал, что
вахтеры сидят внутри огромных каменных крепостей капитала. Я задерживался
на углах, давая наблюдателям возможность выйти, невидимому стать видимым.
И по-прежнему не видел никого. И по-прежнему чьи-то взгляды не
отрывались от меня.
С чувством некоторого разочарования я дошел до конца Бродвея и взглянул
на Баттери-парк. Он был безлюден. Я подошел к стене гавани и сел на
скамью. Паром, устремиившийся к Стейтен-Айленд, напоминал большого золотистого
водяного жука. Полная луна проливала поток дрожащего серебряного
огня на волны. Было очень тихо - так тихо, что я слышал отдаленный звон
колоколов Святой Троицы - прозвонили девять часов.
Я ничего не слышал, но неожиданно понял, что рядом со мной кто-то сидит.
Приятный голос попросил прикурить. В огне спички, поднесенном к сигарете,
я увидел смуглое аскетическое лицо, гладко выбритое, рот и глаза
добрые, причем глаза слегка водянистые, как от напряженной работы. Рука,
держащая спичку, длинная, стройная и хорошо ухоженная. Она производила
впечатление необычной силы - рука хирурга или скульптора. Несомненно,
профессионал, заключил я. Эту мысль подтверждали плащ-накидка и мягкая
темная шляпа. Широкие плечи под плащом соответствовали впечатлению необычной
физической силы.
- Прекрасная ночь, сэр, - он отшвырнул спичку. - Ночь приключений. А за
нами город, в котором возможны любые приключения.
Я посмотрел на него внимательнее. Странное замечание, особенно если
учесть, что я, несомненно, вышел сегодня в поисках приключений. Но что в
конце концов в этом странного? Может, во мне говорит преувеличенная подозрительность?
Он не мог знать, что привело меня в это молчаливое место.
Добрые глаза и лицо заставили немедленно отказаться от этой мысли.
Какой-нибудь ученый, может быть, благодарный парку за его тишину.
- Вон тот паром, - он указал на гавань, очевидно, не подозревая, что я
его изучаю. - Сокровище потенциальных приключений. В нем молчащие Александры,
безвестные Цезари и Наполеоны, незавершенные Язоны - и каждый
почти готов отвоевать золотое руно, - да, и несовершившиеся Елены и Клеопатры,
и не хватает мелочи, чтобы завершить их и отправить завоевывать
мир.
- Какое счастье для мира, что они не завершены, - рассмеялся я. - Сколько
времени прошло бы до того, как все эти Цезари, Наполеоны и прочие
вцепились бы друг другу в глотки и мир запылал в огне?
- Нисколько, - серьезно ответил он. - Нисколько, если бы они находились
под контролем воли и интеллекта большего, чем сумма их воль и интеллектов.
Мозг, более мощный, чем все они в совокупности, разум, планирующий
за них, воля, более сильная, чем их воли, способная заставить их выполнить
эти планы точно так, как их составил грандиозный мозг.
- В результате, сэр, - возразил я,- появятся не суперпираты, суперпреступники
и суперкуртизанки, о которых вы говорили, а суперрабы.
- Меньше рабы, чем любые другие в истории, - ответил он. - Персонажи,
которые я назвал в качестве типичных, всегда находились под контролем
провидения - или Бога, если вы предпочитаете этот термин. Воля и интеллект,
о которых я говорю, будут действовать эффективнее, они размещены в
человеческом черепе благодаря ошибке слепой судьбы или Бога, который,
разумеется, если он существует, должен наблюдать за множеством миров и у
него нет возможности слишком внимательно следить за каждым индивидуумом,
населяющим эти бесчисленные миры. Нет, мозг, о котором я говорю, будет
использовать таланты своих слуг наиболее полно и не тратить их зря. Он
будет достойно и справедливо награждать их, а когда накажет - наказание
будет справедливым. Он не будет рассеивать тысячи семян по воле случая,
так что лишь немногие найдут плодородную почву и прорастут. Он будет отбирать
немногих, подбирать им почву и следить, чтобы ничто не мешало им
расти.
- Такой мозг был бы больше судьбы или, если вы предпочитаете этот термин,
Бога, - сказал я. - Повторяю: это кажется мне сверхрабством. Как
хорошо для мира, что такой мозг не существует!
- Да,- он задумчиво затянулся, - но, видите ли, он существует.
- Неужели? - Я пытался сообразить, не шутит ли он. - И где же?
- Это вы скоро узнаете ... мистер Киркхем, - холодно ответил он.
- Вы меня знаете! - на какое-то мгновение я подумал, что ослышался.
- Очень хорошо, - ответил он. - И тот мозг, в чьем существовании вы сомневаетесь,
знает о вас - все, что необходимо знать. Он призывает вас.
Идемте, Киркхем, пора!
Вот оно что! Итак, я встретил того, кого искал. Они - кем бы они ни были
- наконец выступили в открытую.
- Минутку, - я чувствовал, как при звуках этого высокомерного голоса,
который только что казался мне таким вежливым, во мне просыпается гнев.
- Кем или чем бы ни был пославший вас, ни он, ни вы не знаете меня так,
как думаете. Позвольте сказать вам, что я не иду никуда, если не знаю,
куда иду, и встречаюсь лишь с теми, с кем хочу. Скажите, куда вы хотите
меня отвести, к кому и зачем. Тогда я решу, ответить ли мне на то, что
вы назвали... гм... призывом.
Он спокойно слушал. И вдруг рука его взметнулась и перехватила мое запястье.
Я встречался со многими сильными людьми, но такого не встречал.
Трость выпала из моей парализованной руки.
- Вам уже сказано все, что необходимо, - холодно ответил он. - Вы идете
со мной - немедленно!
Он освободил мою руку, и я, дрожа от гнева, вскочил на ноги.
- Будьте вы прокляты! - воскликнул я. - Я иду, куда хочу и когда хочу...
- И наклонился, чтобы поднять трость. В то же мгновение он обхватил меня
руками. - Вы пойдете туда, куда хочет пославший меня, и тогда, когда он
этого хочет, - прошептал мой собеседник.
Я чувствовал, как его руки обшаривают меня. И не мог освободиться, как
будто был котенком. Он нашел маленький автоматический пистолет у меня
под левой рукой и вытащил его из кобуры. Так же быстро, как схватил, он
освободил меня и сделал шаг назад.
- Идем! - приказал он.
Я стоял, глядя на него и обдумывая ситуацию. Никто и никогда не имел
возможности усомниться в моей храбрости, но, на мой взгляд, храбрость не
имеет ничего общего с безрассудством. Храбрость означает холодное взвешивание
всех особенностей чрезвычайного происшествия, определения того,
сколько времени в вашем распоряжении, и затем действия в избранном направлении
с использованием всех резервов мозга, нервов и мышц. У меня не
было ни малейшего сомнения, что у загадочного посыльного поблизости
скрывается множество помощников. Если я брошусь на него, что мне это
даст? У меня только трость. А у него мой пистолет и, вероятно, собственное
оружие. Как бы я ни был силен, он показал мне, что моя сила ничто в
сравнении с его. Возможно, он даже рассчитывает на мое нападение, надеется
на него.
Разумеется, я могу позвать на помощь или убежать. Оба эти выхода казались
мне не только нелепыми, но и - учитывая возможных сообщников - бесполезными.
Недалеко находятся станция подземки и оживленная улица. Там, в ярком
свете, я буду в сравнительной безопасности - если смогу туда добраться.
Я пошел через парк к Уайтхолл-стрит.
К моему удивлению, незнакомец не возразил, вообще ничего не сказал. Он
спокойно шел рядом со мной. Вскоре мы вышли из Баттери, невдалеке виднелись
огни станции Боулинг-Грин. Негодование и гнев мои рассеялись, их
место заняла заинтересованность. Абсурдно предполагать, что кого-нибудь
в Нью-Йорке можно заставить идти куда-то против его воли, когда рядом
множество людей и полиция. Немыслимо быть похищенным вблизи станции метро,
а если мы попадем в метро, то вообще невероятно. Почему же мой компаньон
так спокойно идет рядом, с каждым шагом приближаясь к месту, где
моя позиция становится неприступной?
Ведь несколько минут назад так легко было захватить меня. Или почему
нельзя было подойти ко мне в клубе? Существует множество возможностей
выманить меня оттуда.
Есть, по-видимому, только один ответ. Им нужна полная тайна. Схватка в
парке могла привлечь внимание полиции. Попытка в клубе могла привести к
появлению очевидцев происшествия. Насколько все эти рассуждения не соответствовали
действительности, мне скоро предстояло узнать.
Когда мы подошли к входу на станцию Боулинг-Грин, я увидел стоящего полицейского.
Без стыда признаюсь, его вид согрел мое сердце.
- Послушайте, - сказал я своему спутнику. - Вон полицейский. Суньте пистолет
мне в карман. Оставьте меня и идите своей дорогой. Если вы это
сделаете, я ничего не скажу. Если не сделаете, я попрошу полисмена задержать
вас. К вам применят закон Салливена, а может, и еще кое-что.
Уходите незаметно и, если хотите, свяжитесь со мной в клубе Открывателей.
Я все забуду, и мы поговорим. Но больше не пытайтесь действовать
силой, не то я выйду из себя.
Он улыбнулся мне, как ребенку, лицо и глаза снова - сама доброта. Но не
ушел. Наоборот, крепко взял меня за руку и повел прямо к полицейскому. И
когда мы уже были на расстоянии слышимости, заговорил громко:
-Ну, достаточно, Генри. Вы побегали немного. Я уверен, вы не хотите доставлять
этому занятому полисмену новые заботы. Давайте, Генри! Будьте
разумны!
Полицейский сделал шаг вперед, оглядывая нас с ног до головы. Я не знал,
смеяться мне или снова сердиться. Прежде чем я смог сказать слово, человек
в накидке протянул полицейскому свою карточку. Тот прочел ее, с уважением
коснулся своей фуражки и спросил:
- А в чем дело, доктор?
- Простите за беспокойство,- ответил мой удивительный компаньон. - Но я
попрошу вас немного помочь мне. Наш юный друг - один из моих пациентов.
Он летчик, военная травма. Повредил голову в крушении во Франции и теперь
считает себя Джеймсом Киркхемом, исследователем. На самом деле его
зовут Генри Уолтон.
Полицейский с сомнением взглянул на меня. Я улыбнулся, уверенный в своей
безопасности.
- Продолжайте, - сказал я. - Что еще я думаю?
- Вообще-то он не опасен, - незнакомец добродушно потрепал меня по плечу,
- но время от времени умудряется ускользнуть от нас. Да, безвреден,
но весьма изобретателен. Весь вечер убегал от нас. Я разослал своих людей
на поиски. И сам нашел его в парке. В таких случаях он считает, что
ему угрожает похищение. Будьте добры, выслушайте его и заверьте, что подобные
вещи невозможны в Нью-Йорке. Или, если и возможны, похитители не
посвящают в свои планы нью-йоркских полицейских, как я.
Я почти восхищался ловкостью его выдумки, юмористической, но терпеливой
и вполне профессиональной манерой рассказа. Считая себя в безопасности,
я мог позволить себе рассмеяться.
- Совершенно верно, - сказал я. - Но так уж случилось, что меня действительно
зовут Джеймс Киркхем. Я никогда не слышал ни о каком Генри Уолтоне.
И никогда до сегодняшнего вечера не встречал этого человека. У меня
есть все основания считать, что он пытается заставить меня идти туда,
куда я не собираюсь.
- Видите! - Мой компаньон многозначительно кивнул полицейскому, который,
не отвечая на мою улыбку, смотрел на меня с раздражающей жалостью.
- Не волнуйтесь, - сказал он мне. - Как говорит добрый доктор, похитители
не обращаются к полицейским за помощью. Вас не могут похитить в
Нью-Йорке, во всяком случае не так. Идите с доктором и больше не волнуйтесь.
Пора кончать эту абсурдную историю. Я сунул руку в карман, вытащил бумажник
и достал оттуда свою карточку. Добавив к ней одно-два письма, я
протянул их полисмену.
- Может быть, эти свидетельства заставят вас взглянуть по-другому, -
сказал я.
Он взял их, внимательно прочел и с жалостью вернул мне.
- Конечно, парень, - тон его был успокаивающим. - Никакой опасности нет,
говорю вам. Остановить вам такси, доктор?
Я с изумлением посмотрел на него, потом на карточку и конверты, которые
он вернул мне. И не веря себе, прочел на них одно и то же.
На карточке было имя "Генри Уолтон", и каждый конверт был адресован тому
же джентльмену, "находящемуся под присмотром доктора Майкла Консардайна"
по адресу, в котором я узнал район самых высокооплачиваемых нью-йоркских
специалистов. Да и бумажник, который я держал в руке, был не тем, с каким
я начал вечернюю прогулку не более часа назад.
Я расстегнул пальто и поискал этикетку портного, на которой должно быть
мое имя. Никакой этикетки не было.
Неожиданно чувство безопасности меня покинуло. Я начал понимать, что в
конце концов возможно заставить меня идти туда, куда я не хочу. Даже на
станции нью-йоркской подземки.
- Послушайте, - сказал я, и в голосе моем больше не было смеха, - вы допускаете
большую ошибку. Я встретил этого человека несколько минут назад
в Баттери-парке. Он настаивал, чтобы я шел с ним, а куда, не говорил, и
встретился с человеком, имя которого не назвал. Когда я отказался, он
силой обыскал меня, отобрал оружие. Во время этой борьбы, как мне теперь
ясно, он подменил мой бумажник другим, в котором карточка и письма с
именем Генри Уолтона вместо моего. Я требую, чтобы вы обыскали его и
нашли мой бумажник, далее требую - найдете вы или нет - отвести нас с
ним в отделение.
Полицейский с сомнением смотрел на меня. Моя искренность и очевидное
здравомыслие поразили его. Ни моя внешность, ни манеры не говорили о
расстроенном рассудке. С другой стороны, ласковое лицо, добрый взгляд,
бросающиеся в глаза воспитанность и профессионализм человека из Баттери
совсем не походили в глазах полицейского на качества похитителя.
- Я совершенно не против допроса в отделении, даже не против обыска там,
- сказал человек в плаще-накидке. - Но предупреждаю вас, что возбуждение
пагубно скажется на состоянии моего пациента. Впрочем... вызывайте такси...
- НЕ такси, - сказал я твердо. - Мы поедем в полицейской машине, в сопровождении
полицейских.
- Минутку, - лицо полицейского прояснилось. - Вон идет сержант. Он решит,
что делать. - Подошел сержант.
- В чем дело, Муни? - спросил он, оглядывая нас. Муни кратко обрисовал
ситуацию. Сержант еще раз, более внимательно осмотрел нас. Я улыбнулся
ему весело.
- Все, что я хочу, - сказал я, - чтобы нас отвели в отделение. В патрульной
машине. Никакого такси, доктор... как вас там? О, да, доктор
Консардайн. Патрульная машина, в ней несколько полицейских и доктор Консардайн
рядом со мной - вот все, чего я хочу.
- Хорошо, сержант, - терпеливо сказал доктор Консардайн. - Я согласен
идти. Но, как я уже предупредил полцейского Муни, это означает задержку
и возбуждение, и вы должны будете нести ответственность за их воздействие
на моего пациента; в конце концов его здоровье - моя главная забота.
Я сказал, что он не опасен, но сегодня я отобрал у него - вот это.
И он протянул сержанту автоматический пистолет.
- Под его левой рукой вы найдете кобуру, - сказал Консардайн. - Откровенно
говоря, я считаю, что его нужно как можно быстрее доставить ко мне
в больницу.
Сержант подошел ко мне и, отведя пальто, пощупал под левой рукой. По его
лицу, когда он нащупал кобуру, я понял, что этот раунд выиграл Консардайн.
- У меня есть разрешение на оружие, - резко сказал я.
- Где оно? - спросил он.
- В бумажнике, который этот человек отобрал вместе с пистолетом, - ответил
я. - Если вы его обыщете, найдете.
- О, бедный мальчик! Бедный мальчик! - пробормотал Консардайн. И таким
искренним было его огорчение, что я сам чуть не почувствовал жалость к
себе. Он снова заговорил с сержантом.
- Возможно, мы решим вопрос без риска поездки в отделение. Как вам уже
сказал Муни, расстройство сознания моего пациента заключается в том, что
он считает себя неким Джеймсом Киркхемом, живущим в клубе Первооткрывателей.
Может быть, подлинный мистер Киркхем в данный момент как раз там.
Позвоните в клуб Первооткрывателей и попросите его. Если мистер Киркхем
там, я думаю, это закончит дело. Если нет, поедем в отделение.
Сержант посмотрел на меня, а я, пораженный, на Консардайна.
- Если вы сможете поговорить с Джеймсом Киркхемом в клубе Первооткрывателей,
- сказал я наконец, - то я Генри Уолтон.
Мы подошли к телефонной будке. Я дал сержанту номер клуба.
- Спросите Роберта, - добавил я. - Он сегодня портье.
За несколько минут до ухода я говорил с Робертом. Он и сейчас должен дежурить.
- Это Роберт? Портье? - спросил сержант, когда сняли трубку. - Мистер
Киркхем в клубе? Говорит сержант полиции Доуни.
Последовала пауза. Сержант взглянул на меня.
- Послали за Киркхемом, - пробормотал он... потом в трубку -... Кто это?
Вы мистер Киркхем? Минутку, пожалуйста... дайте мне снова портье. Роберт?
Я говорил с Киркхемом? Исследователем Киркхемом? Вы уверены? Хорошо,
хорошо! Не горячитесь. Я понимаю, что вы его знаете. Дайте мне его
снова. Алло, мистер Киркхем? Нет, все в порядке. Просто... чокнутый. Тут
один думает, что он - это вы...
Я выхватил трубку у него из руки, прижал к уху и услышал голос:
- Не в первый раз, бедняга...
Голос был мой собственный!
Трубку у меня отобрали, впрочем достаточно мягко. Сержант снова слушал.
Муни держал меня за руку, человек в плаще-накидке - за другую. Я слышал,
как сержант говорит:
- Да, Уолтон, Генри Уолтон, так его зовут. Простите за беспокойство,
мистер Киркхем. До свиданья.
Он повесил трубку и сочувственно посмотрел на меня.
- К
...Закладка в соц.сетях
