Жанр: Фантастика
след на воде 2. Беловодье
...ь, как я Глашу верну к жизни. Сейчас у меня для
этого настрой подходящий. Я буду оживлять, а ты отойди в сторону и смотри.
Надя растерялась. Испугалась. Отступила. Сомнение мелькнуло в ее
дерзких глазах. Что задумал колдун, она не понимала. Вернее, боялась понять.
— А ты любишь себя! — Она погрозила ему пальцем. — Себя в колдовстве
любишь.
— Но тебя люблю еще больше! — Он обнял ее и не желал отпускать. Вот
так бы вечно не разжимать рук. А вокруг пусть волнуется изменчивое Беловодье.
Роман приказал светлым водам: “Создай круг прошлого!”, чем
несказанно Надю удивил.
— Ты повелеваешь? Здесь? А как же... — Она не договорила, стиснула
губы.
Ясно, что хотела спросить про Гамаюнова, отчего это Иван Кириллович
утратил прежнюю власть, но не спросила.
— Я бросил в здешнее озеро свое кольцо. Так что, видишь, мы в
контакте.
— То кольцо, что прежде подарил мне? А потом снял с пальца, пока я
была без сознания? Как это на тебя похоже!
О да, женщины всегда помнят, что им подарили или обещали подарить.
Но он не мог ей сказать, что снял кольцо с нее убитой...
— Ты ревнуешь к Беловодью?
— Ладно, давай посмотрим, на что ты способен. — Что ни говори, а ей
нравилась его дерзость.
Ничего поначалу не происходило, потом вода в озере немного
потемнела, сделалась ярко-синей. Потом на поверхности появилось светлое кольцо.
Прошло еще несколько минут... Вода внутри кольца замутилась. А потом как будто
затвердела. И еще — воздух над ней стал мерцать и мешаться, будто от воды шел
жар. Хотя никакого жара не было.
Роман подвел утопленницу к краю дорожки.
— Шагай внутрь, — приказал Роман Глаше.
— Это еще зачем? — засомневалась утопленница. — Опять обожжет, как в
прошлый раз. Нет уж! Сам туда лезь. А я в лазить не желаю!
— Ты снова живой быть хочешь?
— Ага. Зачем же еще я за тобой все эти дни гонялась?
— Ну так это твой шанс. Шагай. Только рубаху сними. А то вдруг к
телу прирастет.
— А вдруг я насовсем сгину? — Она трусила. Мертвая, а боялась. —
Может, как-нибудь иначе...
— Прекрати! Сколько времени ты уже неживая?
— Да уж почти два года уже. Даже больше. Я в озеро не полезу — оно
жжется.
— Точно дату помнишь?
— Помню. Семнадцатого июня тысяча девятьсот девяносто шестого года.
— Ты в реку бросилась в тот день, когда я Пусто-святово приезжал
купаться и запас воды делать. Давай иди, не растаешь. — Он подтолкнул ее в
спину.
— Я не полезу! — Она упиралась изо всех сил.
— Надежду видишь? — спросил Роман. — Видишь, какая она?
— Так она не топилась... — запальчиво выкрикнула Глаша.
— Она живая! — Колдун изо всей силы стиснул Глашин локоть. Скользкое
мясо, лишенное кожи.
— Поклянись, что и я оживу.
— Клянусь водою.
Глаша еще миг колебалась. Потом скинула рубаху и скакнула прямо в
центр круга. А дальше... Над кругом на поверхности озера образовался яйцевидный
купол. Потом купол вырос, в середине появилась перетяжка, и купол превратился в
водяные часы. Упала первая капля, и время побежало назад с резвостью лесного
ручейка. Купола клепсидры пульсировали и менялись на глазах, и внутри тоже все
менялось — мелькали какие-то осколки, бесформенные и разноцветные. Обрезки,
обрывки, вкрапления наслаивались друг на друга, пропадали, возникали вновь. И
Глаша внутри этого сумасшедшего калейдоскопа тоже менялась, расплывалась,
распадалась на части. В светлом небе вдруг проступила чернота, сверкнули
звезды. Оглянуться не успел колдун, как промелькнули сутки. Потом неделя. Потом
месяц. Сменялись события — отступала осень, потом лето сменялось весною, и
вдруг завьюжила зима... И новый круг...
Наконец наступила нужная минута. Упала последняя капля водяных
часов. И Глаша вновь возникала — живая, круглолицая, веснушчатая, с
растрепанными, выкрашенными в какой-то жгуче-рыжий цвет волосами, пухленькая,
коротконогая, загорелая, с заметным животиком. Не красавица, конечно, но
молодая баба, полная сил...
— Роман, миленький, — всхлипнула Глаша и потянула к нему руки.
— Стоять! — приказал колдун. — Сейчас главное начнется.
Теперь надлежало из времени, ставшего водой, вновь создать
упорядоченную структуру. Кристалл будущего станет расти сразу в нескольких
точках. Так к нашей персоне сразу из множества точек подбирается многоголовая
Судьба, чтобы толкнуть нас, завихрить или направить, а на самом деле обмануть,
как всегда. И надо соединить Глашину жизнь с настоящим так, чтобы ничего она,
ожившая, в нем не сместила и не нарушила. С Надей было проще. Ее существование
легко вписалось в настоящее без искажений.
Клепсидра перевернулась, и вновь застучали капли. Мигнули звезды,
пропали и появились вновь. Зеленый луч, потерянный полвека назад над Ла-Маншем,
сверкнул в небе Беловодья и пропал.
Глаша пританцовывала от нетерпения, пока Роман создавал ее прошлое,
сращивая с настоящим. Тонкие прозрачные иглы одна за другой протыкали
изменчивый купол, и он переставал дрожать и меняться. И Глаша перестала
двигаться и замерла. Еще игла, и еще, и вот Глаша вся пронизана прозрачными
острыми льдинками времени. Еще моргает, еще смотрит, умоляя, но скоро взгляд
погаснет и остекленеет. Постепенно иглы заполнили все пространство купола. И —
крак... Он распался. И Глаша ушла бы под воду, если бы Роман не схватил ее за
руку. Схватил, рванул, поставил рядом с собой. Она пошатнулась, отступила,
провела ладонями по телу, стирая капли.
— Я столько времени у тебя в доме жила? — спросила она, потирая лоб,
будто проверяла, подлинные он ей воспоминания вживил или мнимые. — Ничего не
помню. Да, знаю, так было, но не помню. Обо всем ты рассказал, а мою память
серым туманом накрыло. Я в тумане плескалась, как в воде. Или, вернее, в густом
жирном супе. И о своей судьбе в газете прочитала. На последней странице. Там,
где хохмочки всякие печатают. — Глаша затрясла головой, русые волосы плеснули
по плечам.
— Ты со мной из Пустосвятова уехала, у меня в доме в свободной
комнате проживала, — вкрадчиво на ухо ей шептал колдун, но при этом искоса
поглядывал на Надю. Та смотрела на “новую” Глашу очень даже внимательно. — С
помощью волшебного зелья я из тебя королеву красоты сделал. Долгохонько
пришлось повозиться. А потом я тебя заколдовал в русалку, мы вместе к водяному
наведались, и ты кости мне помогала метать. А потом ты за мной увязалась в
путь-дорогу. Так ведь?
— Так вроде... — Глаша хихикнула. — Так я что ж теперь — королева
красоты?
— А ты глянь! — Он подвел ее к краю дорожки. Она глянула в водное
зеркало, ахнула и обмерла.
— Неужели это я? — И тут же радостно взвизгнула. — Я-а-а!
Нагая, завертелась она перед Романом, но в этом ее верченье не было
ничего чувственного. Роман — ее создатель, ее Пигмалион. И новая Галатея любила
его больше всех мужчин, с которыми когда-то трахалась.
Да, вышла она после колдовских процедур куда краше прежней. Что
говорить — была девчонка ничем не замечательная, весьма упитанная, курносая. А
теперь — талия осиная, грудь упругая, шея лебединая, и все остальное... А
ноги-то, ноги! На двадцать сантиметров длиннее прежних. А лицо! Носик точеный,
глазища огромные, веснушки, правда, есть, но они как будто специально по коже
рассыпаны. И волосы — золотой волной до середины спины. А главное, движется она
теперь так томительно-медленно, плечиками поводит и бедрами, что все мужчины
без исключения должны штабелями укладываться под крошечные розовые ее ступни.
— Я мужику своему поганому покажусь. Чтоб у него слюнки-то до живота
текли. Пусть видит, подлец, что потерял!
Вот она, наисладчайшая женская мечта. Неужто ради этого все муки
были и все усилия? Впрочем, занятно будет посмотреть на физиономию бывшего
Глашкиного мужа, когда он с этой красавицей на улице столкнется.
— Роман, миленький, я за тебя в огонь и в воду!
— В огонь не надо, — остановил ее порыв господин Вернон. — И в воду
тоже. Просто живи.
И подставил щеку для поцелуя.
— А в губы можно? — Глаша, не дожидаясь согласия, прильнула к губам
колдуна.
— Э, так не пойдет! — возмутилась Надя, вроде как в шутку оттолкнула
новоявленную красавицу, но Роману почудилось — нешуточная вовсе ревность ожгла
сердце его львицы.
— Да ладно тебе! — засмеялась Глаша. — Я же просто так — радуюсь!
Теперь я перед Романом Верноном в неоплатном долгу.
— Смотри, Глаша, глупостей новых не делай! — предупредил колдун.
— Да ладно тебе! Я теперь счастливой буду! Самой счастливой, вот
увидишь! — И она, подпрыгивая от радости, понеслась к домику для гостей.
— Платьев наделай! — крикнул ей вслед Роман.
— Каких? — Глаша остановилась так неожиданно, что едва сумела
сохранить равновесие. А то бы грохнулась в воду — и прощай Романова работа.
— А каких захочется. Ведь это — Беловодье!
Вода в озере бурлила и выплескивалась на дорожки. Фонтанчики
поднимались там и здесь. Все играло. Будто там в глубине кто-то резвился и
радовался.
Роман повернулся к Наде.
Красавица смотрела на него мрачно: взгляд исподлобья не сулил ничего
хорошего.
— Ты и меня воскресил, как ее! — заявила Надя без тени сомнения.
— С чего ты взяла?
— Я помню серую хмарь. Пустоту. Ничто. Ощущение, что просыпаешься и
не можешь проснуться. И однообразные сны. Сны, в которых я умираю. А потом сижу
в клетке и не могу выйти. Да, я умерла. А теперь жива. И ты нарочно показал мне
Глашино воскрешение, чтобы я это поняла. — Говоря это, она все повышала и
повышала тон. Теперь она уже почти захлебывалась воздухом. — Чтобы чувствовала
себя обязанной, чтобы благодарила тебя и кланялась в ножки. Так?
— Так. Но не совсем. Я не благодарности искал...
— Самовлюбленный подленький колдунишка! — Взглядом она готова была
испепелить. К счастью, подобного дара ожерелье в ней не открыло.
— А что было делать?! — Роман не оправдывался, наоборот, нападал. —
Ты вновь готова была броситься в объятия своему Гамаюнову. Хотя прежде обещала
его забыть. А тут вновь: ах, создатель Беловодья, ах, учитель! А до того
клялась уйти от него, если я тебя спасу.
Надя молчала. Но лицо ее становилось с каждой фразой Романа все
холоднее, все надменнее.
— Он — никто нынче. У него больше нет ожерелья, — мстительно сказал
Роман, чувствуя, что вновь ее теряет.
— Беловодье — его ожерелье!
— На это ожерелье претендует Сазонов. Выходит, если Сазонов одолеет,
ты кинешься на шею ему?
— Сазонов погиб.
— Это вы так думали. Но он здесь. И едва не захватил все.
— Я никому не позволю себя оскорблять. Ни тебе, ни... — Она
запнулась.
“Гамаюнову”, — мысленно продолжил за нее колдун.
Она неожиданно отступила.
— Роман... я была счастлива несколько минут назад. А теперь я тебя
ненавижу. — У нее задрожали губы.
— За что?
— И он еще спрашивает! Ты загоняешь меня в клетку! В угол клетки!
— Нет, я пытаюсь открыть тебе глаза. Не понимаю даже, почему ты его
любишь? Вообразила, что он творец, гений! — Роман театрально вскинул руки.
Потом резанул ладонью, будто хотел оборвать невидимую нить. — Но нет, нет... Он
всего лишь тиран. А ты — надменная, дерзкая львица, на которую он надел
ошейник. И ты не можешь этот ошейник сдернуть. Ожерелье — ошейник, который
Гамаюнов тебе милостиво подарил... — Роман вспомнил, как создавал ожерелье для
Юла. Тогда он коснулся губами неотвердевшей нити и навсегда установил связь со
своим птенцом. Но то была возможность слышать мальчишку на расстоянии так, как
никого на свете Роман больше слышать не мог. Чуть больше слюны, растворенной в
воде, чуть больше власти, и ученик уже не ученик, а раб, он не просто слышит
тебя, ты ему приказываешь. — Иван Кириллович управляет тобой через ожерелье!
— Нет! — Надя отвернулась.
— Да, дорогая, да. Объясни иначе, почему ты не можешь от него уйти?
Жалость гложет? Признательность удерживает? Нет и нет. Ты не из таких. Из
жалости ты не останешься рядом ни на минуту. Ты не умеешь утешать, зато умеешь
причинять боль.
— Так зачем же ты меня добиваешься? Хочешь, чтобы я тебя немного
помучила? — Прежний дерзкий тон вновь к ней вернулся.
Колдун улыбнулся: ну, так-то лучше. — Я не ищу утешения. А вот
Гамаюнову нужна подпорка, костыль. Без тебя он ничто. — Роман знал, что ей
сейчас больно, и сознательно бил по больному. — Ты — его раба. Он сначала
одарил тебя ожерельем, потом затащил в койку, потом — сделал женой... А ты шла
на поводке и бесилась от ярости. Неволю свою принимала за любовь. Ты ведь даже
забеременеть от него не могла: так все внутри тебя восставало. Твоя суть — на
его. И твоя колдовская сила убивала всякий раз дитя, едва жизнь зарождалась.
Так ведь?..
— Роман, прекрати! Или я тебя задушу!
— Как глупо — душить человека, который хочет тебе помочь! И потом,
задушить меня тебе не хватит силы. Чисто физической силы, даже если я не пущу в
ход колдовство. Или хочешь попробовать?
Она бросилась к нему и схватила за шею. В тот же миг его ожерелье
стало вибрировать. И ее–он видел это — вибрировала в, такт. Он тоже положил ей
ладони на шею, вслушиваясь в биение водной нити.
— Почему же ты не душишь? — спросил, приближая свои губы к ее губам.
— Я жду.
Она закрыла глаза и судорожно вздохнула.
— Баз сказал?
— Нет. Я догадался, милая. Моя мать так ограждала себя от
материнства, а я появился на свет случайно, когда она решила, что больше не
может забеременеть, и забыла ненавидеть.
— Пошли к старику! — Надя сняла ладони Романа со своей шеи. Сняла,
но не отпустила, напротив, изо всей силы стиснула пальцы. — Пойдем и спросим
его напрямик — правду ли ты говоришь?
— Да если бы и правда, что с того, Наденька? Ведь на самом деле
человек отличить не может — околдован он или сам по себе влюбился. И та любовь
зла, и эта боль причиняет. И обе они томят, заставляя сердце замирать. А без
любви человек несчастным становится.
Гамаюнов всякий раз был иной. То надменный, то по-стариковски
брюзгливый. Сейчас он притворялся наивным, и это было неприятно.
— Отпусти меня, — сказала Надя. Но ни капли просительности в голосе.
Она вообще не умела унижаться.
— Не могу, –покачал головой Иван Кириллович. — Старость — она ведь
на самом деле злая.
— Дед Севастьян не был злым, — заметил. Роман.
— Вам легко упрекать — вы сами ничего не создали. А я создал. Это я,
именно я задумал Беловодье... Сколько лет о нем мечтал, сколько раз проклинал
мечту и вновь к ней возвращался. Ведь Сазонов чем меня купил? Он мне обещал
помочь с воплощением. Я знал, что он совсем иначе понимает Беловодье. Но других
союзников не было, и я решился. Думал, что Беловодье его переменит, как
переменил когда-то Чернобыль. Младший брат Сазонова был на Чернобыльской АЭС в
восемьдесят шестом и получил смертельную дозу. Умирал долго, страшно. От Вадима
ему костный мозг пересаживали. А мозг не прижился. Вадим тогда... как бы
сказать поточнее... Перестал быть карьеристом и стал совершенно иным человеком.
На время. Был придуман проект — неуничтожимый город, упрятанный глубоко под
землей, чтобы в случае любой катастрофы... Ведь если вдуматься, мы все живем
накануне Армагеддона. Ежеминутно, ежечасно он может случиться. Но все — или
почти все — об этом не думают. Понимают лишь единицы. Тот, кто прикоснулся. Как
Вадим. Деньги на проект нашли. Огромные деньги. И тут мы случайно с ним
встретились. Вадим услышал про Беловодье, про Шамбалу и забыл про свои чертежи.
Он рассматривал мой проект вульгарно, напрямую. Как средство спасения
физическое. Но неважно... Ради того, чтобы создать Беловодье, я готов был
согласиться и на эту помощь. Я его не разубеждал, а поддакивал. Да, именно
таким Беловодье и будет, каким оно кажется Вадиму. Сазонов был человек с
положением, со связями. Без него я бы никогда не смог сделать того, что сделал.
Так что я ему благодарен. Нет, не осуждайте, но послушайте! Представьте, вы
встречаете человека, и он начинает вам рассказывать, что располагает
неограниченными средствами, а средства эти готов употребить на осуществление
ваших замыслов. Вот подлинное исполнение всех желаний. Я от- ринул все
сомнения. Да, разум мой с ехидной настойчивостью подсказывал, что такого просто
не может быть. Что за всем этим должен быть какой-то расчет, обман... Что за
все придется заплатить. Но ни обмана, ни расчета я тогда распознать не мог. Ну
да, бриллианты были фальшивые. Что из того? Бриллианты — это не цель, а
средство. И вот... я стал создавать Беловодье. И творение меня подчинило. Но
как я был тогда счастлив! — В голосе Гамаюнова слышались мечтательные нотки.
“Воспаряет”, — подумал Роман и весь передернулся, потому что слово
это было из лексикона Сазонова.
— Вы очень ловко придумываете оправдания. А те ребята, из которых вы
обещали создать элиту для своей Шамбалы и которых просто-напросто убили? Вас
совесть не мучает, когда вы их вспоминаете?
— Нет, же мучает, — ни на миг не поколебавшись, ответил Иван
Кириллович. — У меня не было другого выхода. Те люди, что стояли за Сазоновым,
требовали огромные суммы за свои милости. Причем валютой. Мы продавали
бриллианты и расплачивались с покровителями, и потом, работа над проектом сама
по себе забирала огромные средства.
— Да, всегда так получается: строят новый мир, а выходит дорогая
дача.
— Роман, помолчи, –попросила Надя. — И выйди. Я с... Иваном
Кирилловичем наедине поговорить хочу.
— Надя!
— Выйди, прошу тебя.
Он покинул маленький, чем-то похожий на китайскую пагоду домик,
Башня... Ну, конечно — башня из слоновой кости, как иначе мог мыслить свое
убежище Гамаюнов? Запереться, спрятаться. Но не одному ведь! С собой надобно
кого-нибудь непременно запереть, чтобы обихаживать долгую старость. Но Надю
Роман ни за что не отдаст. Если что, срежет с нее ожерелье и навсегда
подчинит... Нет, так нельзя, недопустимо. Она не стерпит, не простит. А что
можно? Что?..
Надя отворила дверь и приглашающе кивнула.
— Ну?
— Заходи.
— Так что вы решили?
— Он меня отпускает. Но только если останется здесь, внутри. Выполни
его просьбу, Роман.
Все-таки выторговал свое гнездышко, свою башенку. Да пусть забирает!
— В конечном счете, он же создал Беловодье, — напомнила Надя.
— Да, да, что сотворил, то и имеешь, — согласился (почти) Роман.
— Вы сейчас уедете? — спросил Иван Кириллович. — Знаю, знаю, уедете,
и не отрицайте. Что вам теперь здесь делать со мной вот таким? — Он понимающе
улыбнулся и тронул руками шею, где осталась мертвенно-белая полоса. На том
месте, где много-много лет Гамаюнов носил ожерелье.
Полчаса назад Гамаюнов был напорист, почти яростен, и не желал
сдаваться, и вдруг обмяк весь, смирился.
“Артист”, — подумал Роман.
Но гнева больше не было.
— Прошу вас, опасайтесь Вадима Федоровича. Он человек очень
последовательный. Цель наметит и идет к ней. Ни за что не отступит.
— Разумеется, буду опасаться, — согласился Роман. — Ведь он хотел
меня убить.
— Он тогда не знал, что у меня больше нет ожерелья и новых кругов я
ему создать не могу. Боялся, что вы ему все испортите. Вы, Роман Васильевич,
очень сильный колдун. Он сказал, что за вами давно наблюдает, специально даже
для этого дом себе в Темногорске приобрел. Он опасался, что вы здесь все
по-своему начнете обустраивать. И решил, что, как только ограда будет починена,
он вас обезвредит.
— Нож с водным лезвием вы сделали?
— Вадим сам умеет. Правда, очень слабый. Сутки держится, не больше.
Когда вы внезапно покинули Беловодье и он понял, что ограда не восстановлена,
мы с ним еще раз все обсудили. И он решил вас не трогать. Потому что только вы
можете ему помочь.
— В чем помочь?
— Ему нужны семь новых ожерелий с водными нитями, чтобы создать семь
дополнительных кругов. Он полагает, что в этом случае Беловодье включится.
— Что значит — включится?
— Сейчас оно хаотически реагирует на некие приказы. А потом... Это
только гипотеза... Если круги будут созданы, Беловодье начнет осуществлять
направленное преобразование мира.
— Под руководством Сазонова?
— Я всего лишь хочу объяснить логику этого человека. Вы сейчас
думаете, что все поняли и все знаете. А на самом деле ничего не поняли и не
знаете ничего. А когда сами ошибетесь, когда вас будут упрекать, вот тогда меня
и вспомните.
— Иван Кириллович!
— Я вам зла не желаю. Но говорю: вспомните. Имейте в виду, то, что я
вам рассказал, — гипотеза Сазонова. А теперь идите... И не забудьте перед
уходом забрать ваше кольцо. Когда вы покинете Беловодье, оно вновь станет моим.
Моим... — Гамаюнов повернулся к окну, и вымученная улыбка появилась на его
губах. — Вам, Роман Васильевич, на самом деле Беловодье не нужно. Вам только
хотелось доказать, что вы сильнее, что можете и не такое? И главное, надо было
меня одолеть. Так ведь?
Признаваться, что это правда, не хотелось. Но и лгать колдун не
желал. Особенно при Наде.
— Так, — выдохнул Роман.
— Ну что ж, вы доказали. Вы победили.
— Нет. Не победил. Беловодье создали вы. Как бы то ни было. — Каждое
слово давалось с трудом. На Надю Роман не смотрел. — Мне такое не под силу.
— Еще создадите. Какие ваши годы. — Роману показалось, что весь этот
разговор вел какой-то другой, не прежний Гамаюнов. Прежний ни за что бы так не
сказал. — Вы счастливец, — вздохнул Иван Кириллович. — У вас нет своего
Сазонова.
— У меня есть ваш Сазонов, — не удержался, чтобы не съязвить, Роман.
— А мы с тобой будем счастливы? — спросил Роман Надю, когда они
вернулись в усадьбу.
— Конечно.
— Эта спальня точь-в-точь как у Марьи Гавриловны. — Надя упала на
широченную кровать под балдахином.— Моя спальня.
Они вновь поцеловались.
В этот миг время замедлилось во всем Беловодье, мечта погрузилась в
аморфное ничто, остановилось мгновение, в котором Роман был наконец с Надеждой.
— Ты все-таки добился своего. — Она положила ему голову на грудь и
смотрела на сгусток света, что плавал над их кроватью. В этом свете кожа
казалась платиновой. И волосы Надежды тоже отливали белым металлом.
— Я всегда добиваюсь своего, — улыбнулся Роман. — Когда я в первый
раз увидел тебя, понял: ты будешь моей.
— Приз, который надо выиграть?
— Может быть. Но думаю, что ты — моя судьба. И путеводная нить. И
звезда. — Он запнулся. Потому что ожидал, что она начнется насмешничать.
Но Надя лишь спросила:
— Не слишком ли много?
— Мало... напротив. Ты — мое проклятие и мое мучение.
— Пожалуй, хватит. А то еще сочинишь, что я — твоя смерть.
— Кто знает. Надо у Стена будет спросить — может, это и так.
— Сотри мне память, чтоб я не помнила о прошлом. Ни про Антона, ни
про роман с Лешкой. И Гамаюнова тоже хочу забыть. Ну их всех в болото. Будем ты
и я. Будем жить без оглядки. И чтоб прошлое не холодило спину. Наслаждаться
жизнью будем. Я так хочу!
— Я не хочу ничего в тебе стирать. А то станешь похожа на других.
— Боишься, значит?
— Может быть. Я оружия огнестрельного боюсь. Огня. И еще — тебя.
— И правильно делаешь, что боишься. Я у тебя всю силу отберу. Выпью
тебя, одна шкурка останется. Возьму и ту шкурку выброшу.
— Нет, ты обманываешь. Напротив — ты мне силы даешь.
— Значит, я воскресла какой-то другой, не той Надей, которая умерла.
Не помню, чтобы я хоть кому-то прежде могла что-то дать. Если не употреблять,
конечно, это слово в пошлом смысле.
— Мне нравится, когда ты говоришь пошлости.
— Это тебя возбуждает? А что, если наша любовь разрушит Беловодье?
Ты не боишься? Если каждый оргазм подталкивает творение Гамаюнова к гибели?
— Тогд
...Закладка в соц.сетях
