Жанр: Фантастика
Дружина особого назначения 2. Западня для леших
...ники, дайте и мне место, где плечо развернуть! -
раздался
сзади твердый голос.
Клоня резко повернулся и увидел высокого широкоплечего человека, держащего
в одной
руке большую казацкую саблю, в другой - еще дымящийся самопал.
- Ты, Степа, стражник? - вдруг догадался десятник. - Спасибо, брат, за
подмогу! В тот
самый нужный миг ты пальнул, что нужнее и не бывает! На картечь-то где научился
стрелять,
на Дону аль в Запорожье?
- У бабки в огороде! - насмешливо ответил Степан, становясь в первый ряд
леших, и
привычным движением крутанул саблей над головой, разминая плечо перед рубкой.
Появление Степана на месте схватки и его выстрел в самый кульминационный
момент боя
не были случайными. Накануне стражник, обходя слободку, зашел в единственный
местный
кабак, стоявший на отшибе, но являвшийся центром слободской разгульной жизни,
достаточно
мирной и скромной по сравнению с другими московскими злачными местами.
В обширном помещении с низким потолком и бревенчатыми стенами за грубо
сколоченными столами сидело несколько завсегдатаев, ни разу не замеченных в
дневной
трудовой деятельности. Однако деньги на медовуху у них водились всегда, а сытые
морды и
здоровые кулаки свидетельствовали, что на хлеб насущный они зарабатывают отнюдь
не
смирением и молитвой. С ними вместе пировали несколько плотников, по-видимому,
недавно
вернувшихся с заработков и заначивших деньгу от суровых женок.
Когда Степа, распахнув дверь, по-хозяйски вошел в кабак, разговоры тотчас
смолкли.
Законопослушные плотники почему-то виновато потупили взоры, а молодчикизавсегдатаи
с
опаской, но и с некоторым вызовом уставились на него.
- Как живете, хлопцы-молодцы? - поприветствовал присутствующих Степа.
Плотники подобострастными голосами сообщили, что живут хорошо, чего и ему
желают.
Молодцы благоразумно промолчали.
Подойдя к одному из присутствующих - прыщеватому рыжему детине в грязном,
но
дорогом кафтане явно с чужого плеча, Степа, опершись на столешницу, навис над
ним и
обратился с притворной лаской, в которой ощущалась неприкрытая угроза:
- Ефимушка, голубь сизокрылый, что-то ты намедни у Никифора в лавке долго
товар
разглядывал, а опосля зачем-то задами да огородами двор его вокруг обошел. Ежели
ты что
задумал и скрыться потом надеешься, так знай, что я за тобой гоняться не буду. Я
ведь твоих
дружков-приятелей и в слободке, и в городе знаю изрядно, чуть что - с них спрос
устрою и
объясню подробненько, за кого они страдают-мучаются. Поведаю им, что принародно
предупреждал я тебя, бессердечного, а ты не внял мольбам моим слезным, не
пожалел их,
беззащитных. Ущерб с них взыщу, приголублю по-свойски и отпущу на все четыре
стороны.
Интересно, что они тебе потом скажут-сделают при встрече нечаянной?
- Что ты, господь с тобой, Степан Пантелеич! - Глаза детины растерянно
забегали. -
Это ж я давеча так себе... Кушак новый выбирал... А потом... Потом брюхо
подвело, в лопухи
я и забился с нужды!
- Радостно слышать разумные речи понятливого человека! - Степан выпрямился,
собрался уходить.
- Все людей стращаешь, выше всех себя мнишь? - Из-за соседнего стола
поднялся
молодой смуглый парень с черными как смоль кудрями, в красной рубахе, уже
разорванной на
груди. Видно, что он был под изрядным хмельком, его мутные глаза с ненавистью
смотрели на
стражника, рука сжимала рукоять ножа, пока еще воткнутого в столешницу. - Так
ведь Каин,
или кто другой, в следующий раз, глядишь, и не промахнется!
Степа мгновенно подобрался, решительно шагнул к парню.
В наступившей тишине вдруг раздался негромкий, властный, спокойный голос:
- Сядь, Головешка! Залил ясны очи, так и рот заткни покрепче!
Занавесь из потертого, но явно хорошего персидского ковра, отгораживающая
дальний от
двери угол кабака, откинулась, из-за нее выглянул высокий, чуть сгорбленный
старик с
короткой, ухоженной, еще почти не седой бородой, в опрятной поддевке,
подпоясанной
дорогим поясом с золотым и серебряным набором. На безымянном пальце его руки,
придерживавшей занавесь, яркой чистой искрой сверкал крупный яхонт в массивном
перстне.
- Ты бы мозгами своими куриными хоть чуток пошевелил, - продолжал старик,
обращаясь и к сразу же притихшему Головешке, и одновременно ко всем
присутствующим
молодцам, - чтобы разницу понять между человеком, в страже служащим, и псом
легавым.
Каин, дружок твой, уж на что он всячески на смерть лютую напрашивался, и то в
живых
остался! Вдругорядь и тебя, и кого другого, глядишь, стража живота не лишит. Или
ты хочешь,
чтобы всех смертным боем на месте казнили? - Он обвел тяжелым взглядом
присмиревших
молодцов и подчеркнуто уважительно обратился к стражнику: - Степан Пантелеич,
сделай
милость, не побрезгуй, присядь за стол к старику.
Степан, мгновенье поколебавшись, прошел за ковровую занавесь, сразу же
опустившуюся
за его спиной, сел за небольшой стол, покрытый чистой вышитой скатертью и
уставленный
серебряной посудой.
- Что за дело у тебя ко мне, Пафнутьич? - после короткого молчания
обратился он к
старику.
Пафнутьич, широко известный в определенных кругах под прозвищем Чума,
которое он
вполне обоснованно заслужил потом и кровью, частично своей, но основном - чужой,
сидел,
опустив глаза, откинувшись к стене, барабаня пальцами по столу.
- Уж и не знаю, говорить или помолчать, Степушка, - с расстановкой, как бы
размышляя про себя, произнес он. - Ну, да ладно, для тебя уж возьму я грех на
душу! - Он с
неожиданной теплотой во взоре посмотрел на стражника.
Весьма уважаемый коллегами-разбойниками атаман Чума действительно относился
к
стражнику Степану по-особенному и даже помогал ему, насколько это было возможно,
учитывая прямо противоположную направленность их деятельности. Данным
обстоятельством
в некоторой степени и объяснялся тот факт, что Степан смог навести порядок в
слободке и
остаться при этом в живых. Люди, которые могли бы объяснить причину такого
отношения
разбойника к стражнику, уже давно погибли. Только двое - сам Чума и Степан -
могли бы
рассказать историю их взаимоотношений, но, естественно, они не собирались этого
делать. И
Михась, и Клоня опытным глазом правильно определили некоторые казацкие приемы
стражника. Действительно, в юности Степан, покинув родную Москву, подался к
казакам и
ходил с ними за синие моря в бусурманские страны отнюдь не с целью
географических
экскурсий. Именно находясь в составе ограниченного контингента казацких войск в
Туретчине,
Степан и встретился с Пафнутьичем (тогда еще не Чумой, а просто опытным казаком)
и его
сыном. Молодые парни подружились. В одном из набегов передовой отряд, в котором
числились друзья, был разбит в ночной схватке. Сына Пафнутьича ранили, но
Степан, сам
легко раненный, не бросил его, отбил у турок и несколько дней тащил на себе
через плавни, а
затем на добытом с боем челне привез в стан казаков. Несколько дней, вместе с
Пафнутьичем,
Степа, едва державшийся на ногах, не отходил от постели раненого друга. Молодой
казак умер.
Безутешный Пафнутьич, собрав небольшой отряд, отправился мстить, навсегда унося
в своем
сердце благодарность к Степе, оставшемуся в лагере из-за слабости сил. Здесь их
пути
разошлись. Степан вернулся в родной город и поступил в московскую стражу,
успешно
применяя на службе ценные навыки, приобретенные у казаков. Где был и что делал
Пафнутьич
в последние годы, в точности неизвестно, но через некоторое время появилась на
Москве
отчаянная шайка, имя главаря которой - Чума - произносили шепотом. Сам
Пафнутьич,
особо не скрываясь, поскольку не пойман - не вор, довольно открыто разгуливал по
Москве.
Ловить его почему-то особо и не собирались, то ли из-за страха, то ли из-за
отсутствия
доказательств: охотников доносить на негo почему-то не находилось. Он довольно
быстро
нашел Степана, встретил его в этом самом кабаке, где они находились сейчас. Как
бы по
молчаливому уговору, бывшие казаки ничего не спросили друг у друга, только
выпили за
упокой души сына и друга. Однако с тех пор Степану, уже с трудом отбивавшемуся
от мести
прижатых им слободских злодеев, странным образом стало не в пример легче
выполнять
служебные обязанности.
- Пафнутьич, - Степа посмотрел на старика в упор. - Я тебя ни о чем не
просил и не
прошу! Тебе известно, я - страж московский и долг свой воинский привык выполнять
по-православному честно и до конца.
- Мог бы этого и не говорить мне, Степушка! Аль обидеть хочешь? - с грустью
произнес Пафнутьич.
Степан отвел глаза.
- Ладно, какие уж между нами могут быть обиды... Слово у меня к тебе есть
тайное.
Откуда и как узнал - не спрашивай, ибо не отвечу. Сегодня ночью в верхнем конце
за
слободкой случится сабантуй. Дело там суровое и кровавое, но слободки не
касается. Вот и
хочу тебя предостеречь, чтоб ты спал спокойно и ненароком туда не сунулся, а то
оторвут руки
по самые колени - моргнуть не успеешь.
- Это что ж получается? - Степан вскинул голову, недобро прищурился. - Ты
мне,
стражнику, предлагаешь на печи лежать и разбою не замечать? Знаю, что есть у нас
такие,
воровскими подачками прикормленные, спокойно спящие, куда не надо не глядящие.
Только я
трусом и предателем не был и под страхом смерти не буду! - Он рывком поднялся
из-за стола.
Глаза Пафнутьича сверкнули, кулаки непроизвольно сжались, он тоже хотел
было
подняться, но пересилил себя, опустил взор и сказал по-прежнему тихим и чуть
печальным
голосом:
- Опять обижаешь старика, Степушка. Знаю я доподлинно, что тебе честь твоя,
имя
доброе всего превыше. Не стал бы ни тебя, ни себя унижать предложением подлым.
Скажу уж
еще кое-что, раз ты к моим словам заботливым с враждой подозрительной
относишься.
Никакой не разбой этой ночью затевается. Хотя вид разбоя ему и придадут
впоследствии.
Просто люди государевы - опричники-кромешники - других людей государевых -
поморов-дружинников - будут учить уму-разуму. Это их дела междусобойные, и тебято
уж
они никак не касаются.
Степа сел, тяжело задумался. Старый разбойник, после некоторого молчания,
произнес
еще более тихим голосом:
- Знаю я, Степушка, что питаешь ты к опричникам ненависть тайную.
Степан резко выпрямился, но Пафнутьич поднял руку успокаивающим жестом,
продолжил:
- Причины той ненависти, пожалуй, только мне и известны. Да ведь плетью
обуха не
перешибешь! И стража московская, которую теперь Малюта все больше и больше под
свою
руку прибирает, с государевыми людьми биться не предназначена. Ты уж потерпи
пока. А там
видно будет, как Бог даст. Уж больно крутую кашу они заваривают. Боюсь,
трудненько ее
придется всем расхлебывать! Ну вот, теперь ступай своей дорогой. Коли не
приведется нам
больше свидеться - поставь свечку за упокой души моей, помяни незлобно, ибо есть
людишки
и похуже.
После беседы с Пафнутьичем Степан весь день ходил по слободке мрачный и
задумчивый. Он, как и все в Москве, считал, что приглашенные Басмановыми поморы
- это
пополнение для опричников, дополнительно привлеченное из диких северных лесов
для
усиления гнета. Беседуя с другими стражниками и с горожанами, он ощущал, что
хотя заставы
поморов лихо громили мелкие шайки, основной разбой в Москве и окрестностях
каким-то
чудесным образом совершался в тех местах, где не было застав и дозоров. Это
усиливало его
подозрение и недоверие к дружинникам Ропши. Однако сейчас, получив неожиданное
известие
от Пафнутьича, Степа по-новому взглянул на некоторые вещи. Ему вспомнились коекакие
подробности личной встречи с Михасем и бойцами, которые можно было бы теперь
истолковать в их пользу.
Так ничего и не решив, он уже в сумерках пришел домой, снял саблю и кафтан,
поужинал,
присел было на завалинку отдыхать со жбаном медовухи, но вдруг вскочил, прошел в
избу и
принялся заряжать свой огромный самопал. Причем он не стал брать пули, в
достаточном
количестве лежавшие в кожаном мешочке, прикрепленном к нагрудному ремню, а взяв
раскатанный лист свинца, нарубил ножом из него тонкие полоски, затем из полосок
-
небольшие прямоугольнички, которыми и зарядил ствол. Искусство картечной
стрельбы по
численно превосходящему неприятелю он постиг, когда был в казаках, но на службе
в
московской страже оно ему еще ни разу не понадобилось. Затем Степан подправил
точильным
камнем свою старую верную саблю, надел кафтан и портупею, вынес из избы угольки
в горшке,
чтобы можно было, не возвращаясь к печке, сразу запалить ружейный фитиль, и,
спокойно
усевшись на завалинку, принялся ждать в темноте, привычно вслушиваясь в
негромкие звуки
заснувшего города.
Когда раздались взрывы гранат, Степан легко вскочил и побежал в верхний
конец
слободки, недалеко от которого находилась в эту ночь застава дружинников.
Притаившись за
чьим-то сараем, он видел тыл одной колонны, атаковавшей заставу, и по звукам боя
определил,
что поморы окружены и встречают нападавших картечными выстрелами. Увидев, как
удивительно быстро оправившиеся от залпа налетчики бросились в новую атаку,
стремясь не
дать обороняющимся перезарядить ружья, он, понимая, что наступил решающий миг
боя и
желая подсказать поморам, что надо прорывать кольцо, выскочил из-за сарая и
пальнул
неприятелю в спину. Затем, обнажив саблю и приготовившись к бою, он с радостью
увидел, что
дружинники, по-видимому, не хуже его самого сообразили, что к чему, рванули в
нужную
сторону и мигом прорубились сквозь поредевшие ряды растерявшихся врагов.
Теперь, стоя плечом к плечу с вырученными им бойцами, Степа с жутковатой
радостью
ожидал, когда ненавистные опричники снова ринутся в атаку и встретят не робких
обывателей,
женщин или детей, с которыми они чаще привыкли иметь дело, а его - бывшего
казака,
московского стража, обязанного защищать город от разбойников, готового и,
главное, хорошо
умеющего это делать, даже сражаясь с численно превосходящим врагом.
Однако в ту ночь Степе так и не пришлось столкнуться с опричниками лицом к
лицу в
рукопашной схватке. Налетчики еще толком не успели оценить изменившуюся ситуацию
и
перестроиться для новой атаки, когда раздался отдаленный, стремительно
нарастающий топот
копыт и на освещенную догорающими кострами площадь ворвалась поднятая по тревоге
дежурная полусотня леших. По свистку командира отряд разделился надвое, двинулся
по
периметру, окружая растерявшихся налетчиков. Клоня тут же крикнул по-английски
во всю
мощь отнюдь не слабой глотки: "Мы здесь, слева, враг на площади, стреляйте без
опаски!" В
ответ раздался грохот пистолетных выстрелов: бойцы с седел расстреливали
окруженных.
Вслед за тем несколько минут раздавались пронзительные, леденящие душу звуки
сабельного
боя, и после команды "отбой, спешиться!" предместье напряженно молчащего, словно
затаившегося в темноте города вновь окутала тишина и легкая прохлада благодатной
летней
ночи.
На следующий день после ночного происшествия к воротам поместья боярина
Ропши
плавной неспешной рысью подъехал всадник. Он лихо осадил коня непосредственно
возле
слегка напрягшихся часовых и с достоинством представился: "Страж московский
Степан
Пантелеев, в гости к дружинникам".
Вчера Клоня и его бойцы наперебой благодарили Степу за помощь в нелегкой
схватке.
Клоня приглашал его в гости - достойно отметить это дело! Степан, который все
больше
проникался доверием и уважением к дружинникам-поморам, не долго думая,
согласился на
искренне сделанное предложение.
Часовые зачем-то поднесли ладони к берету непривычным для Степы, но явно
приветственным жестом, затем один из них распахнул створку ворот, и стражник,
ведя коня в
поводу, вступил на передний двор. С наблюдательной вышки раздались трели
сигнального
свистка, к Степе подбежали подчаски из дежурной смены, приняли повод, отвели
коня к
коновязи, а гостя проводили к длинному столу, накрытому по причине летнего
времени под
полотняным шатром прямо в тенистом укромном уголке обширного сада, начинавшегося
сразу
за теремом. Степан уселся за покрытый ослепительно белой скатертью стол, и почти
сразу на
тропинке, ведущей к шатру, раздались громкие веселые голоса и появились Клоня,
Михась и
другие бойцы, принимавшие участие и во вчерашнем деле, и в давешнем задержании
Каина.
Среди них были и незнакомые Степе дружинники, носившие почему-то не зеленые, как
у всех,
а черные береты. Каждый пришел не с пустыми руками, и стол оказался мгновенно
уставлен
всевозможными блюдами и жбанами. Степа, несколько смущенный оказанным ему
вниманием,
ответил на радостные приветствия, все расселись на широких скамьях, наполнили
чарки.
Стражник с некоторым удивлением отметил необычную прозрачность налитой ему
жидкости.
Он ожидал увидеть или желтоватую медовуху, или рубиновое фряжское вино. Михась,
севший
рядом со Степаном, заметив его реакцию, хитровато подмигнул.
- Ну, страж московский, сейчас отведаешь особого поморского напитка,
умельцами
нашими изобретенного, способствующего сугубой бодрости духа после трудов
праведных!
Лешие весело засмеялись, поскольку история, связанная с изобретением
напитка,
предлагаемого сейчас дорогому гостю, была широко известна и весьма популярна в
Лагере.
Пытливый ум лесных кудесников, создававших за Забором новые образцы
вооружения и
снаряжения, заставлял их вникать в суть предметов и явлений, казалось бы,
известных и
обыденных, что приносило иногда весьма неожиданные результаты. Авторами одного
эпохального открытия, позволившего существенно оптимизировать действие
горячительных
напитков в соотношении "доза-эффект" и сократить объем перевозимых войском
сосудов, были
Губан и Колюня. Оправдываясь впоследствии перед особой комиссией за свои
художества, они
особенно упирали на практическую значимость произведенных опытов, поскольку
снижению
веса походного снаряжения леших всегда уделялось повышенное внимание.
Все началось с того, что закадычные друзья-приятели - Губан и Колюня -
после
напряженного трудового дня за Забором сидели там же, в избе-лаборатории, и для
отдохновения рассуждали на отвлеченные, но в то же время сугубо научные темы.
Колюня в молодости начинал, как и все в Лесном Стане, проходить боевую
подготовку,
но затем, в результате постоянно происходящего профессионального отбора по
способностям,
был рекомендован в монастырскую школу для углубленного изучения теоретических и
прикладных наук. По окончании курса он был направлен за Забор, где проявил
недюжинные
способности в отвлеченных рассуждениях и разнообразных прожектах, чаще
заканчивающихся
полным провалом, но изредка все же приносящих совершенно неожиданные блестящие
результаты. Колюня был невысок, толст, но весьма подвижен. Его коротенькие ручки
и ножки
совершали беспрерывные разнообразные движения, а небольшой остренький нос на
пухлом
лице был постоянно задран вверх и нацелен в заоблачные выси или просто в
потолок, откуда,
по-видимому, Колюня и черпал всевозможные проблемы и идеи, которые были
совершенно
недоступны окружающим и мало кому становились понятными в Колюнином изложении,
обычно чрезвычайно запутанном и невнятном.
Губан чаще других понимал Колюню, но тоже не без труда. Ясное дело, что для
отдохновения тела и большей свободы духа, долженствующей привесть к лучшему
взаимопониманию, приятели сопровождали заслуженный вечерний отдых распитием
фряжских
вин, имевшихся за Забором в изрядном количестве и значительном разнообразии,
поскольку
являлись незаменимыми реагентами в ряде специальных химических опытов.
- Вот, смотри, Губан, - задумчиво произнес Колюня, сосредоточенно
уставившись в
кубок из венецианского стекла, до краев налитый темно-вишневым вином. - Все
предметы в
этом мире разные, а вместе с тем - одинаковые!
- Ну, - выжидательно ответствовал Губан. - Как это - все одинаковые?
- Вот, к примеру, вина. Они же все разные и по вкусу, и по цвету. Так?
- Так, - вынужден был согласиться Губан, перед взором которого
непосредственно
были представлены с полдюжины графинов с разноцветными винами. Разнообразие вин
могло
бы быть еще большим, если бы приятели часть графинов уже не опорожнили в ходе
предварительной беседы.
- Во-от! - торжественно протянул Колюня, величественным жестом поднимая
вверх
руку с вытянутым указательным пальцем. - А, к примеру, медовуха, или, прости
Господи,
кумыс - совсем на вина не похожи, так?
- Так.
- А вот и не так! - радостно выпалил Колюня. - По действию своему на
человеческие
существа эти суть разные на вкус, цвет и запах напитки являются одинаковыми!
Губан задумался, не слушая продолжавшего разглагольствовать собутыльника.
- Хре-но-та, - с расстановкой произнес он через некоторое время. - Просто
во всех
названных тобой напитках должна быть одинаковая субстанция.
- А ты докажи, докажи! - запальчиво ответствовал Колюня.
- И докажу! - взъярился Губан.
Как это ни удивительно, на следующий день Губан и вызвавшийся помогать ему
Колюня
действительно всерьез принялись за поиск гипотетической субстанции. По-видимому,
обсуждавшийся предмет нашел живейший отклик в их сердцах и пробудил в обоих
острое
любопытство. Друзья различными способами, преимущественно почерпнутыми из
западноевропейских алхимических книг, разделяли всевозможные хмельные напитки на
составные части. Затем, как истинные ученые-первопроходцы, они испытывали
действие
выделенных субстанций на себе. Первоначально получаемые жидкости вызывали одну
лишь
тошноту и головную боль. Однако вскоре удача улыбнулась отважным
естествоиспытателям, и
они получили прозрачную, легко кипящую субстанцию, испаряющуюся на медленном
огне и
вновь обращавшуюся в жидкость на конце холодильной трубки определенной высоты.
Эта
жидкость, напоминавшая по описаниям одного из старых латинских трактатов некий
"спиритус
вини" (душу вина), выделялась буквально из всех вин и даже кумыса и производила
желаемое
действие на организмы естествоиспытателей.
О научном открытии, произошедшем, как и положено всем великим открытиям,
глубокой
ночью, мгновенно стало известно всему Лесному Стану. Тихой осенней ночью Стан,
мирно
спящий под нежный шорох осыпающихся листьев, был разбужен дикими звуками, в
которых с
трудом можно было опознать старую добрую походную песню леших, исполняемую хором
из
двух голосов. Песня вначале раздавалась из-за Забора, когда обалдевшие часовые
не посмели
задержать двух уважаемых мастеров, один из которых к тому же был облачен в
духовный сан,
стала слышна на улицах поселка. Великие ученые-первооткрыватели, после
многократной
проверки жидкости на себе, пришли в состояние заслуженной радости от блестящего
успеха
человеческой мысли и немедленно отправились докладывать руководству о важном
свершении.
Поскольку оба молодца, как и все в Лесном Стане, не без основания считали себя
непосредственно причастными к воинской службе, они построились в шеренгу и
двигались
исключительно строевым шагом, хотя и по довольно запутанной траектории,
сопровождая
движение удивительно громким пением походной песни, повествующей о возвращении
домой с
победой над врагом.
На подходах к монастырю, в котором заседал Большой Совет (естественно, это
обычно
происходило в дневное время), друзья были встречены лично начальником караула,
который
предпринял попытку вступить с ними в мирные переговоры. Начальник был подвергнут
процедуре опознания, сопровождавшейся вопросами: "А ты кто такой?", звучавшими
весьма
двусмысленно. Начальник растерялся. По уставу, особенно учитывая ночное время,
он должен
был тут же валить отказавшихся подчиниться молодцов, прорывающихся в ворота
монастыря.
Впрочем, молодцы, по всему, готовы были повалиться сами, и только чувство долга,
состоявшее в желании как можно скорее сообщить радостную весть понимающим людям,
а не
какому-то там караулу, держало их на ногах. Слава Богу, в критический момент из
монастырской калитки вышел игумен, удивленный непонятным шумом. Прервав друзей,
присмиревших при его появлении, но все же пытавшихся доложить о некоем важном
открытии,
игумен велел доставить их в кельи и запереть до утра. Наутро друзья все же
предстали перед
Большим Советом, но уже не в самом благоприятном расположении духа. Вначале
доклад,
больше похожий на оправдание за ночную смуту, явно не клеился и постоянно
прерывался
жадным питием воды из больших ковшей. Однако после того, как специально
посланный гонец
принес из лабораторной избы реторту с прозрачной жидкостью и великие ученые на
глазах не
заподозрившего подвоха Совета (жидкость по виду не была похожа ни на один из
хмельных
напитков!) заглотили по изрядной порции, их настроение резко улучшилось и речи
полились с
плавным журчанием и изрядным апломбом.
Из доклада следовало, что в результате проведенных опытов, включавших
испытания на
людях (то есть лично на Губане и Колюне), была открыта или, по меньшей мере,
переоткрыта
заново душа вин - "спиритус вини", эссенция, которая и придает всем винам
одинаковые
хмельные, но одновременно и лечебные свойства. Открытая субстанция, кратко
именуемая
"спиритус", может быть рекомендована к практическому использованию в походном
снаряжении леших, служить им вместо обычного вина: а) для сугреву, б) для снятия
боли и в)
для профилактики кишечных заболеваний. Субстанция должна употребляться
разведенная
чистой ключевой водой в пропорции приблизительно один к одному. Употребление
разводимой
субстанции вместо вин позволит уменьшить объем и вес индивидуальной походной
винной
фляжки в два раза. Так, благодаря пытливому уму и самоотверженности народных
умельцев, в
рационе леших появился новый лечебный напиток "спиритус" с широким спектром
действия,
эффективный как в боевой, так и в мирной обстановке. Именно спиритус,
разведенный
согласно научным рекомендациям ключевой водой, и предлагали лешие московскому
стражнику Степе, сопровождая свое предложение советами по использованию оного в
мирных
целях.
- Ты, Степа, вначале выдохни из груди весь воздух, затем заглоти чарку
целиком. Потом
нюхни, вот, хренка, али огурчика малосольного, да и заедай немедленно закусками
разнообразными. Напиток сей весьма зажигательный, причем в полном смысле слова,
поскольку хорошо горит синим пламенем!
Со смехом, прибаутками и пожеланиями друг другу здоровья да удач
...Закладка в соц.сетях
