Жанр: Эзотерика
Книга Предтеч
...ысокой
безусловностью. Среди них в том числе присутствуют образцы,
модифицирующие реальность более элементарную, нежели человеческая
психика, и таким образом уже не могущие считаться символами: такого
рода сущности, будучи приведены, например, в специальных руководствах,
даются исключительно в виде инструкций по воспроизведению, но ни в
коем случае не в образцах. Без графилонов же эта часть документа, и
без того малопонятная вне конкретного авторского опыта, должна
считаться совершенно бессвязной, и по этой причине не приводится в
данном издании. Следует отметить, что данный документ так или иначе
приходится считать первым в длинной череде свидетельств, проливающих
свет на истинные причины событий, послуживших причиной возникновения,
в разных случаях, мифологических, религиозных, гностических и
философских систем. Тут автор "Дневника" оказывается совершенно прав в
своих предположениях, что впоследствии и было подтверждено в ходе
специальных исследований, направленных на изучение роли "поперечных"
взаимодействий в течении исторического процесса. Описание же известных
событий, непосредственно связанных с так называемым "Исходом", не
относятся к числу задач, которые ставила перед собой Редакция в ходе
подготовки данной публикации).
Интерлюдия
- Спрашивай, я же вижу, из одних твоих слишком долгих поклонов
вижу, что ты хочешь спросить что-то, но не осмеливаешься. Так дай себе
волю, потому что неудовлетворенные желания ведут к болезням печени.
- Если бы я только мог осмелиться...
- Говори поскорее, потому что непонятное тебе очевидно будет
непонятно другим.
- Зачем будущему повелителю нужно мастерство живописца?
- А вот это уж и впрямь не твоего ума дело... Нет-нет, это
никакой не секрет, просто ты не сумеешь понять. Мудрость рождается не
только из книг, но и от умения видеть. Художники из настоящих - умеют.
И пусть не все видящие - мудры, но нет мудреца, который не умел бы
видеть.
- Но все мы видим, господин мой!
- Я же говорил тебе, что ты не поймешь...
- Хорошо! Но тогда почему именно его, почему именно Безумного
Художника? Почему не кого-нибудь из почтенных братьев, искусных в
живописи?
- Потому что так будет лучше для нашего дела. Там, где ты видишь
одно, он видит десять смыслов и восемь картин. Не только гору, но и
духа горы, и характер этого духа. Безумный Художник знает канон, но
без малейших сомнений оставляет его, если это хоть как-то мешает ему
рисовать. Так что позови-ка его сюда...
Природа жестоко посмеялась над творцом прекрасного, наградив его
этакой внешностью. Он был горбат, и оттого даже и на сидящего
настоятеля смотрел несколько снизу. Лицо его, более узкое, чем у
большинства местных уроженцев, было желтым и морщинистым, но при этом
отчего-то было видно, что он совсем не стар, не более трех кругов лет.
От согбенности тела его длинные руки с плоскими пальцами свободно
доставали до земли.
- Знаешь ли ты, зачем тебя позвали сюда?
- Знаю, - ответил художник, нелепо боднув головой, что
обозначало у него поклон, - и ничего не понял. Я никогда не учил малых
детей и вовсе не хочу себе такого несчастья. Дело мое - видеть, и
делать видимым для других.
Настоятель свел кустистые брови, чего местный люд в гневе
обыкновенно не делал.
- Низко для тебя? Учить будущего Владыку - низко? Знай же, что
мы все почитаем за честь сделать для него хоть что-нибудь.
- Вот я и не достоин такой чести.
- Хорошо же! Так не будет тебе места ни в округе обители Баданг,
ни в округе других обителей.
- Ты грозишь мне, калеке? Так я не боюсь. Вольно мне уйти туда,
куда не дотянется рука ваших обителей. Я бываю сыт немногим, и
единственное, что мне нужно в жизни, - это работа, во время которой я
могу забыть все остальное. Это я найду где угодно и как угодно далеко.
Пока он говорил это, Одонг со свойственной всем незаурядным
людям гибкостью решил сменить ход разговора, и не настаивать, если уж
нужный человек так неразумно заупрямился.
- Ты дерзок, - проговорил он как бы в раздумии, - и, что бы ты
там не воображал себе, я мог бы крепко наказать тебя... Но я сам
виноват, я сам согрешил недомыслием, начав угрожать, потому что наше
делание требует только доброй воли. И понимания, насколько оно важно.
А потому бессмысленно угрожать, заставлять и вынуждать. Иди и не жди
беды или каких-нибудь притеснений. Просто я ошибся, обратившись к тебе.
Художник снова поклонился на свой нелепый манер, и молча вышел,
- весь переломанный, искривленный, похожий на поломанное ветром, но
все-таки выжившее дерево с непомерно-длинными кривыми сучьями. Одонг
проводил его мимолетным взглядом своих прозрачных, ничего не
выражающих глаз. Он отменно умел отступать: в его исполнении этот
маневр никогда не был бегством, а всегда - только лишь маневром,
предпринятым с целью быстрейшей победы. Он знал эту братию, и присущее
ей детское упрямство. Все, что здесь требовалось, - это представить
дело таким образом, чтобы художник воображал, будто сам хочет того,
что нужно для дела. О чем говорил настоятель со стариком, бывшим его
доверенным лицом, мы не знаем. Известно только, что на следующее утро,
лишь только рассвело, в условленное место, куда специально прибыл
настоятель, привели человека, с головы до ног закутанного в темную
ткань одежд.
- Сбрось покрывало!
Несколько минут после этого он, ни слова не обронив, внимательно
вглядывался в стоявшую перед ним женщину. Она тоже не была местной
уроженкой, эта бездетная вдова, занесенная в здешние места кармой,
истинным Ветром Невероятного. Приятное, спокойное, немного грустное
лицо. Чуть раскосые, крупные глаза, совсем черные и с каким-то усталым
блеском. Яркие обветренные губы. За складками широкой одежды легко
угадывалось гибкое, крепкое тело. Напоследок скользнув взглядом по ее
жестким, красным от нелегкой работы рукам, Одонг вздохнул, нахмурил
брови и начал тоном торжественным и, самую малость, строгим:
- Женщина...
Дальнейшим своим разговором он остался полностью доволен.
Разумный человек, и вообще то, что нужно. А что не молоденькая, около
двух с половиной кругов, так оно и к лучшему: порода крепкая, выглядит
она чуть ли ни вдвое моложе своих сверстниц из числа местных уроженок,
а дури - заметно поменьше, чем у молодых. Единственное, что заботило
его теперь, так это то, чтобы калека не убрел куда-нибудь после их
вчерашнего разговора. Но обошлось, и через пару недель Безумный
Художник оказался надежно привязанным к этим местам, а спустя еще
короткое время легко согласился на вежливые уговоры доверенного лица
Одонга. Зато теперь, взявшись за дело, он отнесся к нему с
обыкновенной своей истовостью и полным старанием. И весьма необычными
бывали порой эти уроки. В полной еще темноте художник прокрался в
комнату, где на тонкой подстилке, брошенной прямо на глиняный пол,
спал будущий Владыка.
- Эй!
Мальчишка, предупрежденный с вечера, поднялся тут же, будто бы и
не спал еще мгновение тому назад.
- Пошли со мной...
Художник знал дорогу, а, кроме того, дополнительной парой глаз
во тьме безлунной ночи ему служил посох, на который он при ходьбе
опирал свое искривленное тело. В небе над головой алмазной россыпью
сверкали холодные, яркие, крупные звезды высокогорья, вовсе незнакомые
с трепетом долин, но и они почти совсем не рассеивали темноты. Такой
вот ночи, - безлунной и ясной, - он дожидался давно. В полном молчании
и не зажигая факелов они прошагали немало, пока, наконец, художник не
приказал остановиться. Мальчик почувствовал прямо перед собой и под
ногами, в нескольких шагах от себя безмерное пространство, залитую
прозрачной тьмой пустоту.
- Смотри прямо перед собой, - сказал художник, - и можешь сесть.
Мальчик привычно опустился на собственные пятки. Впереди не было
бы видно вообще ничего, не будь в открывшемся там многозвездьи вырезан
угрюмый, черный треугольник.
- Сперва заметь себе, сколь таинственны свойства тьмы, -
странным, изменившимся голосом проговорил его провожатый, - не будь у
нас над головой этих огоньков, мы были бы сейчас подобны слепым, а
именно способность видеть делает нас поистине живыми, без нее мир
есть, но его как бы и нету... Смотри! Нет его и сейчас, хотя никто не
выкалывал нам глаз. Он замолчал снова, и теперь молчал довольно долго,
до тех пор, пока, осветив гигантскую гору далеко впереди, не зажег на
ее вершине ярко-алого пламени первый в этот день солнечный луч, и
скоро вершина эта пылала, словно факел, водруженный в море мрака,
затопившего дольний мир. Этот огонь, все более пламенеющий в страшной
высоте, странным образом пока еще не разгонял окружающую тьму, и пик
пылал огненной пирамидой и казался подвешенным в небе. Только потом
начали, одна за другой, вспыхивать вершины пониже, а оттого мир
нарождающийся был миром алых, розовых, оранжевых и огненно-золотистых
оттенков бесшумного огня.
- Смотри и помни, навеки запоминай, маленький человек: так с
каждым новым днем, с каждым новым восходом солнца мир рождается
заново. А поэтому - разве мы рисуем? Разве рисую я? Рисует восход,
рисует весь день до самого заката, но не мы. Посмотри, как солнце
рождает их тьмы первый тон, простой, чистый, и яркий, без всяких
оттенков, и только потом из него каждодневным чудом возникают,
разделяясь, новые цвета... Разве же можно поверить поначалу, что из
этого пламени, плоть от плоти его, родится цвет синий или же зеленый?
Невозможно, - сказал бы любой непредубежденный, но ты еще увидишь, как
благородно-просто утро решает и эту немыслимую задачу, и через миг,
поняв это, воскликнешь: иначе и быть не могло! И будешь прав. Я знаю,
слышал, что меня называли безумцем, а я - просто учился у восхода и
раннего утра, которые каждый раз рождают из ничего весь этот мир.
Как он и обещал, ученик его успел заметить, как из недавних
непроглядных теней рождалось лиловое и голубое. И нескоро еще они
выбрались домой, где мальчик, не спавший большую часть этой ночи,
все-таки не сразу сумел заснуть. Равнодушный, как будто бы ничего
вокруг себя не видящий Одноглазый, - знал, что в сумраке лишенной окон
комнаты ребенок еще долго шевелил губами, беззвучно шепча что-то, и
странно водил в воздухе пальцами перед бессонными глазами. Поэтому,
при следующей своей встрече с Безумным Художником он сразу же, едва
успев поздороваться, спросил:
- Учитель, ты говорил мне, что солнце, утро, и весь день целиком
рисуют... Но скажи еще, можно ли сказать так, что рисует также и тень?
Тьма?
Услыхав такие речи от маленького своего ученика, горбатый
художник вдруг застыл, пристально вглядываясь в его лицо:
- Наплывающая Тьма, хотел сказать ты? Это - истина. Кто поведал
тебе ее?
- Никто.
- Хорошо.
В этот день он не стал вести никакого урока, и, как-то странно
махнув рукой, ушел, и прошло несколько дней, прежде чем, собравшись
около полудня, они отправились вместе с учеником к месту своего нового
урока.
Маленькие, крепкие лошадки, родившиеся в этих горах, ступали
среди камней и выбоин мерно и уверенно. Путники почти не разговаривали
между со бой и поспели к месту назначения вовремя, когда свет дня едва
заметно ослабел и начал обретать рыжеватые тона. Это место, - группа
изъеденных, ветхих скал могла считаться редкостью в здешних горах с их
победительной остротой и могучей выразительностью линий.
- Услыхав твои слова, я тут же вспомнил это место. Конечно, я
его видел. Конечно, обращал на него внимание. Но почему не выразил в
слове, и почему не передал никому? Смотри!
И то, что было ветхим, неровным камнем, начало МЕНЯТЬСЯ по мере
того, как тени от неровностей заливали впадины и оттеняли горящие
тревожным рыжим огнем выступы. Скала вдруг превратилась в подобие
головы, защищенной шлемом, строго посмотрела на него, потом суровое
лицо, изборожденное морщинами и шрамами исподволь обрело обиженное
выражение, исказилось гримасой злобного безумия, а потом ученик как-то
разом перестал понимать: а где вообще он видел тут голову и лицо? Ведь
ничего похожего на плоскогорье не было, зато темнел тяжелой грудой
чудовищный одногорбый верблюд, прилегший отдохнуть под темнеющим
небом. Те же волшебные изменения захватывали и другие скалы, из
которых особенно запомнилась мальчику та, что походила на головы двух
гигантских змей сцепившихся челюстями.
- Да, рисует, рисует и тень, рисует Наплывающая Тьма. Наверное,
я не случайно забыл про это, а по той причине, что старею, потому что
боюсь смерти и потому что уж очень не люблю темноту. А так, конечно
же, рисует наступающая ночь и подступающая осень. Рисую и я.
Поначалу, обучая мальчика держать в руках кисть, мелок или
уголь, он был безмерно снисходителен, но потом, в какой-то день и час
смутно заподозрив, с ЧЕМ ИМЕННО столкнулся, после чего стал весьма
требовательным. Ему была виновата любая вина, а вполне угодить было
делом почти невозможным:
- Ты следуешь своим выдумкам, а между тем - небрежен.
Небрежность же хуже неспособности, хуже всего, потому что ввергает
человека в порок и ничтожество. Что это за линии?
А в другой раз, вздохнув с необыкновенным терпением:
- То, что ты делаешь сейчас, быстрее и лучше сделает любая
лужица. Даже самая мутная...
Порой Безумный Художник заставлял ученика выполнять весьма
странные задания:
- Нарисуй божество-покровителя какого-нибудь места.
- Какое божество?
- То, которому пристало жить именно в этом месте.
Мальчик хотел пояснений, но его наставник жестом дал понять, что
все разговоры закончены. Так родился "Дух Закатной Стены", но и тут
учитель, цепким взором ощупав буйное многоцветие красок этой
превосходной картины, которую и до сих пор могут видеть гости обители
Баданг, не выразил одобрения:
- Самый простой путь. Когда желаешь изобразить сильную страсть,
нет ничего легче, чем изобразить на белом лицо, искаженное гримасой.
Даже и при надлежащем равновесии спонтанности и тщательности ты ищешь
легких путей. Не все духи имеют лик.
Однажды он приказал нарисовать Одонга на тридцать лет моложе и
Одноглазого так, чтобы он смотрел с картины двумя глазами. А однажды
художник предложил мальчику нарисовать душу решившегося на
самоубийство, и вернулся к нему спустя заметное время. Мальчик
закончил работу, и теперь увлеченно прыгал по плитам двора, стараясь
двумя ногами угодить на камешки, избираемые по какой-то непостижимой
системе. Никакой особенной глубины, чистые, наивные детские глаза,
какими им надлежит быть в семь лет, художник хотел выговорить ему, но
сперва бросил беглый взгляд на доску. Непостижимым образом оттененный,
выделенный блик, льдисто-голубой, холодный, как ветер в ноябре на
промозглых перевалах, он сам собой, почти помимо воли художника через
зрение его проник в его душу, вонзился, как клинок, оставляя за собой
безнадежную пустоту и нестерпимое смятение. У Художника едва хватило
сил прикрыть руками свои застывшие глаза. И руки его неудержимо
дрожали, пока он собирался с силами, чтобы преодолеть осознание
нестерпимой для человека истины. Он хотел, как лучше, но погоня за
совершенством ґ опасное дело. Опаснейшее, потому что невозможно знать
заранее, что именно ты рискуешь однажды догнать.
Апрель 1998 г.
Закладка в соц.сетях
