Жанр: Энциклопедия
Сто великих любовников
...нии, и
когда все увидят меня таким, каким я вижу себя, дело мое будет кончено".
Поэт пережил свою "последнюю любовь" Денисьеву на девять лет. Узнав о смерти
Тютчева, Тургенев писал Фету из Буживаля: "Милый, умный, как день умный Федор
Иванович, прости - прощай!"
КАРЛ ЭРНСТ ИОГАНН БИРОН
(1690-1772)
Граф, фаворит императрицы Анны Ивановны, обер-камергер ее двора; герцог
Курляндский (с 1737 года), создатель реакционного режима - бироновщины,
характеризовавшегося засилием иностранцев, разграблением страны, всеобщей
подозрительностью, шпионажем, доносами,
жестоким преследованием недовольных.
После дворцового переворота (1740) был арестован и сослан.
Помилован и возвращен в Петербург императором Петром III.
В бытность Анны еще герцогиней Курляндской, 12 февраля 1718 года в Анненгофе,
близ Митавы, произошло событие, казавшееся тогда несущественным, но впоследствии
имевшее большое значение как для будущей императрицы, так и для всей России. Во
время болезни Петра Михайловича Бестужева герцогине Анне принес бумаги для
подписи некий мелкий чиновник. Присмотревшись к нему, герцогиня велела приходить
ему каждый день. Через некоторое время она сделала его своим секретарем, затем -
камергером.
Его звали Эрнест-Иоганн Бюрен Именно так писалось это имя. Однако затем Бюрен в
Росси превратился в Бирона. Некоторые биографы сомневаются в интимном характере
отношений между Анной Иоановной и Биро-ном, даже изобрели термин "родство
платонического свойства душ", осноч
Г н к
л ь
Iе
с
вываясь на горячей привязанности императрицы к жене и детям Бирона. Утверждение
тем более странное, что количество любовников Анны Иоанов--*-¦¦
ны исчислялось десятками. Несомненно,
Бирон всецело завладел ее сердцем. Доказательством может служить сообщение
Маньяна от 13 июля 1731 года: "Переехав в прошлое воскресенье из дворца на новую
дачу, построенную наскоро в три месяца, где апартаменты канцлера (Бюрена) смежны
с ее покоями, княгиня обещала быть на банкете у княгини Ромодановской... Ее
Величество уже села в экипаж, чтобы отправиться туда, когда лошадь, на которую
сел господин Бюрен, чего то испугавшись, сбросила его наземь. По счастью, он
отделался легким ушибом ноги; тем не менее царица так обеспокоилась, что вышла
из кареты и послала сказать княгине Ромодановской, чтобы ее не ждали. Нельзя
выразить всю силу впечатлений, произведенных этим случаем на старых бояр".
Императрица Анна Иоановна была истинной барыней-помещицей: она не получила
должного воспитания, была хитрой, ограниченной и скупой. В Москве государыня
вставала между семью и восемью часами утра и часа два рассматривала наряды и
драгоценности. В девять часов начинался прием министров и секретарей. Она
подписывала бумаги, большей частью не читая их, и отправлялась в манеж Бирона,
где у нее были свои апартаменты. Полюбовавшись на лошадей, Анна Иоановна давала
аудиенции, стреляла в цель. В двенадцать возвращалась во дворец, обедала с
Биронами, не снимая утреннего костюма - длинного восточного покроя платья
голубого или зеленого цвета и красного платка, повязанного, как у небогатых
мещанок. После обеда она ложилась отдыхать рядом, с фаворитом, при этом госпожа
Бирон с детьми тихо удалялась.
Бирон, родившийся в 1690 году, был третьим сыном отставного польского офицера.
Его семья, вышедшая из Вестфалии, поселилась в Курляндии, где уже давно владела
имением Кальпцеем. Так как по местным законам владеть землей могли только
дворяне, то Бироны отнесли себя к ним. Когда Анна Иоановна вознамерилась
официально признать дворянство канцлера, ей в этом было отказано, и Бирон
сделался герцогом Курляндским, не будучи дворянином. Города Митава на востоке и
Либава на западе со временем отнеслись к нему снисходительно, но земельная
аристократия так и не признала его. Бирон провел бурную молодость. Будучи
студентом в Кенигсберге, он два раза сидел в тюрьме за участие в краже и
неуплату штрафов. В 1714 году он приехал в Петербург и попытался устроиться при
дворе принцессы Стефании Шарлотты, жены царевича Алексея, но ему отказали ввиду
его низкого
593
происхождения. Десять лет спустя он провожал Анну в Москву на коронацию
Екатерины I, на этот раз его познания по конской части были высоко оценены
императрицей.
Фаворит был резким и грубым, поэтому не стоит удивляться, что о нем говорили:
"Он беседует с лошадьми, как с людьми, а с людьми, как с лошадьми".
Распространился также слух, что он был конюхом, но документально это не
подтверждается. У немца действительно была нестерпимо высокомерная, тираническая
и дерзкая манера общения. В самом деле, разве сенаторы могли относиться к нему
благосклонно, когда, например, проезжая по мосту, Бирон заявил, что, будь его
воля, он бы всех сенаторов бросил под колеса своего экипажа.
Не отличалась скромностью и его семья. Одетая в безумно дорогие платья, в
бриллиантах, жена его принимала гостей, сидя в кресле, напоминавшем трон, и
обижалась, когда ей целовали одну руку, а не обе. Его дети забавлялись тем, что
поливали чернилами платья гостей и стаскивали с их голов парики. Любимым
занятием старшего сына было бегать с хлыстом в руке и хлестать по икрам всех,
кто ему не нравился. Старому князю Барятинскому, главнокомандующему и всеми
уважаемому человеку, выразившему свое неудовольствие по поводу такого обращения
с ним, фаворит заявил: "Можете не появляться больше ко двору. Подайте в
отставку, она будет принята". В Малороссии, где долгое время была главная
квартира Бирона, его старший брат Карл вел жизнь настоящего сатрапа: у него был
сераль, куда силой приводили девушек и молодых женщин, и псарня, где крестьянки
должны были грудью кормить щенят. Бирон же не счел нужным изучить язык той
страны, которой многим обязан.
В 1723 году Анна женила его на Бенигне фон Тротта-Трейден. Этот выбор
объясняется не только уступчивостью последней, так как, кроме внушительного
роста, в ней не было ничего привлекательного: безобразна, глупа, болезненна, но
в то же время не без претензий.
У Бирона родилось трое детей, причем многие историки считают, что матерью по
крайней мере одного из них была сама Анна Иоановна. Действительно, в годы ее
царствования младший сын Бирона, названный в честь отца Карлом Эрнстом, был при
рождении записан в Преображенский полк, а в девять лет пожалован званием
камергера. Позже он был награжден высшим российским орденом Андрея
Первозванного, который получали только дети коронованных особ. Не менее
показательно и то, что Анна Иоановна никогда не расставалась с ребенком.
Известно, например, что в феврале 1730 года, когда Анна Иоановна отправилась в
Москву для переговоров с членами Верховного Тайного Совета, она взяла с собой
Бирона вместе с его младшим сыном. До последних дней жизни императрицы мальчик
спал в ее комнате.
Именуясь герцогом Курляндским с 1737 года, в России Бирон был только фаворитом.
Однако титул фаворита издавна был синонимом обладания властью, а учитывая
свойства характеров Анны и Бирона, последний обладал такой властью, что только
могущество Потемкина могло сравниться с
100 ВЕЛИКИХ ЛЮБОВНИКОВ
нею. И все-таки немца нельзя отнести к величайшим регентам, иначе бы его не
застали врасплох и не развенчали. Впрочем, положение любого фаворита ненадежно,
в любую минуту его место может занять другой...
Бирона мало волновало мнение окружающих, он заботился больше всего о том, чтобы
не потерять благосклонности со стороны Анны Ивановны. И в этом он, несомненно,
преуспел. Умирая, императрица передала Бирону самое дорогое, что у нее было, -
власть самодержца. 17 сентября 1740 года Бирон был назначен регентом нового
императора - двухмесячного Иоанна Антоновича. Но уже 9 ноября он был свергнут.
Регент был арестован и отправлен в Шлиссельбургскую крепость, где провел шесть
месяцев в ожидании приговора. Обвиненный между прочими злодеяниями в том, что
покушался на жизнь покойной императрицы, заставив ее поехать верхом в скверную
погоду, Бирон 8 апреля 1741 года был приговорен к смертной казни путем
четвертования. Манифестом от 15 апреля казнь была заменена пожизненной ссылкой.
Местом ссылки определили Пелым, сибирскую деревню, за три тысячи верст от
Петербурга.
В деревушке наскоро выстроили дом в четыре комнаты, обнесенный высоким забором.
С бывшим регентом обращались совсем неплохо: ему дали содержание 15 рублей в
день и оставили штат прислуги - два лакея, два повара, негритянка и горничная
турчанка. Но все имущество его было конфисковано.
Первое время родные беспокоились о здоровье герцога Курляндского. Его настроение
менялось от полной апатии до припадков бешенства. Наконец он серьезно захворал.
В начале 1742 года на престол взошла Елизавета, что приободрило его и вернуло
надежду. Действительно, вскоре курьер Сената привез ему весть о свободе и о
пожаловании ему имени Вартемберг. Бирон выехал в Курляндию, но по дороге был
остановлен приказом поселиться в Ярославле. Бывший регент жил на берегу Волги, в
доме с чудным садом. Из Петербурга ему прислали библиотеку, мебель, посуду,
лошадей и ружья, с позволением охотиться не далее двадцати верст от города.
В 1762 году Петр III, став императором, вернул Бирона ко двору, возвратил ему
остатки его состояния, но объявил, что отдает Курляндию своему дяде ГеоргуЛюдвигу
Голштинскому. Бывший регент должен был отречься в пользу этого принца,
но в это время власть Петра III перешла к его жене, а она, заботясь об интересах
России, послала в Курляндию Бирона Он, став герцогом по капризу русского
правительства и согласию армии, казался наиболее подходящим кандидатом.
Екатерина велела ему ехать в Митаву, куда он прибыл 14 (25) января 1763 года.
Русский резидент Симолин пригрозил гражданам военным судом, если герцога не
примут с должными почестями, и 10 (21) февраля сейм признал законность прав
герцога.
В 1769 году герцог отрекся в пользу своего сына Петра и умер через три года.
АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ СУХОВО-КОБЫЛИН
(1817-1903)
Русский драматург, почетный академик АН (1902).
Автор драматической трилогии "Свадьба Кречинского " (поставлен 1855),
"Дело"(1861) и "Смерть Тарелкина"(1869). Занимался философией, переводил
Гегеля, писал собственную философию "Всемира ".
Вознамерившись на склоне лет написать краткую автобиографию, Александр
Васильевич Сухово-Кобылин начал ее с утверждения, что "принадлежит к одному из
древнейших родов русского дворянства".
Кобылины вели свое происхождение от боярина Андрея Кобылы, родоначальника
царской династии Романовых. В имени Сухово-Кобылиных - Ко-былинке, Мценского
уезда, Тульской губернии, сберегались семейные реликвии, свидетельствовавшие о
том, что предки писателя по отцовской линии играли значительную роль еще при
дворе Иоана Грозного.
Четырнадцати лет, как явствует из набросков плана задуманных, но так и не
написанных Сухово-Кобылиным воспоминаний, он пробовал свои силы в области поэзии
и в переводах с французского. Позднее, в Германии, "было написано несколько
стихотворений по-немецки, из которых одно было положено на музыку одним
товарищем по университету Гефштетером и напечатано было с музыкой в
Гейдельберге".
Александр Сухово-Кобылин в отрочестве и юности не избежал и общего для всей
семьи увлечения театром. В набросках плана мемуаров упомянуты "посещения оперы в
Москве", в детские годы.
Когда Александр, подростком и юношей, мог уже посещать московские театры, на
сцене Малого театра часто шли комедии Мольера, состоялись премьеры "Горе от ума"
и "Ревизора", "Игроков" и "Женитьбы". Будущий русский комедиограф рано
приобщился к драматическому искусству.
Окончив Московский университет, А.В. Сухово-Кобылин "по желанию родителей выехал
в Германию в Гейдельбергский университет для дальнейших занятий по философии".
Четыре года (1838-1842) провел в Гейдельберге и Берлине, где "увлекся
гегелевской философией". Занятия философией всецело поглощали тогда юного
Сухово-Кобылина, и впоследствии он вспоминал, что вел "совершенно уединенную и
аскетическую жизнь" в Берлине. Он оказался в числе тех "наших
соотечественников", которые, по выражению А.И. Герцена, "стояли в умилении...
даже перед Вердером и Руге, этими великими бездарностями гегелизма". Кстати,
именно Карл Вердер читал в те годы лекции в Берлине и, видимо, прямо был повинен
в том увлечении гегельянством, которое сопутствовало Сухово-Кобылину до
последних лет его жизни.
В годы юности среди друзей Сухово-Кобылина были светские повесы князья Лев и
Сергей Гагарины, авантюрист, игрок и кутила Николай Голохвас-тов, граф
Строганов, князь Лобанов, князь Львов-Зембулатов, братья Черкасские и другие
отпрыски известных дворянских семейств, на разный манер
100 ВЕЛИКИХ ЛЮБОВНИКОВ
прожигавшие жизнь. Вместе с ними "блистал" в свете и Александр Сухово-Кобылин.
Сохранились сведения, что в 1834 году Сухово-Кобылин занял первое
место в скачках на приз охотников, что он посвящал много времени светским балам,
любовным похождениям. Он был очень красив; в его облике находили что-то
восточное: смуглый, с большими карими удлиненными глазами, высокого роста, с
горделивой осанкой. Не случайно Александр имел репутацию светского льва. В одной
из записей дневника, посвященных этой поре, прямо говорится: "Мое
волокитство..."
Правда, Александр Сухово-Кобылин выделялся из круга "золотой молодежи", с одной
стороны, сравнительно меньшей обеспеченностью и родовитостью, а с другой -
склонностью к занятиям более серьезным. Время от времени он заставлял себя
"бороться против соблазна суеты сует", считал свои научные занятия "собственным
сокровищем", всерьез увлекался не только "волокитством", но и математикой,
физикой и философией, в то время как интересы остальных сводились к любовным
связям, бретерству, лошадям и нарядам. В его письмах проскальзывают такие,
например, замечания: "Если вы хотите судить о вещах по существу, то прежде всего
надо проститься с обществом, которое поставило себе за правило все судить
вкривь".
У Сухово-Кобылина до конца его дней висела над кроватью бледная пастель
французской работы в золоченой рамке. По свидетельству одного из его
собеседников, хорошенькая женщина в светло-русых локонах и с цветком в руке
глядела оттуда задумчиво и улыбалась загадочно-грустно.
В 1841 году в Париже Сухово-Кобылин познакомился с молодой француженкой Луизой
Симон-Деманш. Ей было немногим больше двадцати лет и отличалась она
замечательной красотой.
Через 60 лет сам Сухово-Кобылин рассказал об этой встрече В.М. Дорошевичу,
который тогда же изложил это воспоминание в печати. "...Дело происходило при
крепостном праве.
В одном из парижских ресторанов сидел молодой человек, богатый русский помещик
А.В. Сухово-Кобылин, и допивал, быть может, не первую бутылку шампанского.
Он был в первый раз в Париже, не имел никого знакомых, скучал. Вблизи сидели две
француженки, старуха и молодая, удивительной красоты, по-видимому, родственницы.
Молодому скучающему помещику пришла в голову мысль завязать знакомство.
Он подошел с бокалом к их столу, представился и после тысячи извине597
ний предложил тост: "Позвольте мне, чужестранцу, в вашем лице предложить тост за
французских женщин".
В то "отжитое время" "русские бояре" имели репутацию.
Тост был принят благосклонно, француженки выразили желание чокнуться, было
спрошено вино, Сухово-Кобылин присел к их столу, и завязался разговор.
Молодая француженка жаловалась, что она не может найти занятий.
"Поезжайте для этого в Россию. Вы найдете себе отличное место. Хотите, я вам дам
даже рекомендацию. Я знаю в Петербурге лучшую портниху Анд-рие, первую - у нее
всегда шьет моя родня. Она меня знает отлично. Хотите, я вам напишу к ней
рекомендательное письмо?" - Сухово-Кобылин тут же в ресторане написал
рекомендацию молодой женщине..."
Через год они встретились в России. Завязался роман.
Близкий к семье Сухово-Кобылиных Е.М. Феоктистов, впоследствии начальник
цензурного управления, в то время студент, служивший учителем у сестры СуховоКобылина
графини Сальянс, сообщил в своих воспоминаниях следующие сведения об
этом романе драматурга.
"Еще за несколько лет до того, как познакомился я с ним, он привез из Парижа
француженку m-lle Симон, которая страстно его любила. Мне случалось встречаться
с ней довольно часто. Она была женщиной уже не первой молодости, но сохранила
следы замечательной красоты, не глупая и умевшая держать себя весьма прилично. О
такте ее свидетельствует то, что ей удалось снискать расположение всех
родственников Кобылина, которые убедились, что ею руководит искреннее чувство, а
не какие-нибудь корыстные расчеты. Вполне довольной своей судьбою она не могла
быть, потому что Кобылин часто изменял ей, но так как каждые его увлечения
длились недолго и он все-таки возвращался к ней, то после более или менее бурных
сцен наступало примирение".
В семье Кобылиных Симон-Деманш была действительно принята. Мать Александра
Васильевича и другие родственники свидетельствовали официально, что они питали к
m-lle Симон искреннюю симпатию и уважение, убедившись в ее бескорыстном чувстве
к Александру Васильевичу. Сам Сухово-Кобылин сообщал, что его подруга питала
"глубокое уважение и привязанность" к его матери и сестре и была с ними в
"близком дружестве".
Ровно восемь лет прожила Луиза Деманш в России. Положение ее было
неопределенное, двойственное и странное. Принятая в семье Сухово-Кобылиных, она
не считалась его женою и в обществе не могла с ним появляться. "Писала себя
вдовою, но была девица". Сухово-Кобылин дал ей капитал на заведение винноторгового
магазина - около 60 тысяч рублей ассигнациями. И вот блистательная
парижанка получила тяжеловесное звание "московской купчихи". Мало склонная к
коммерческой деятельности, она вела дело без особенного успеха и "по скудости
доходов" прекратила его в 1849 году. Винную торговлю заменяет другая лавка на
Неглинной, где изящная куртизанка ведала продажей патоки и муки из
наследственных вотчин Кобылиных. "Образ ее жизни, - вспоминал Сухово-Кобылин, -
был самый скром598
100 ВЕЛИКИХ ЛЮБОВНИКОВ
ный, уединенный, наполненный домашними занятиями, довольно правильный, при самом
малом числе знакомых".
Сухово-Кобылин обедал обычно у Деманш, она вела общее хозяйство, закупала
провизию, приобретала столовое вино, "разливкою которого она и занималась даже
перед последним днем своей жизни..."
Общий фон налаженного полусупружеского существования часто омрачался бурными
вспышками ревности. Горячая натура Сухово-Кобылина беспрерывно бросала его в
новые увлечения, сильно тревожившие его подругу.
С годами все реже становились минуты спокойствия и счастья. Один из таких
моментов уже в конце сороковых годов запомнился писателю. В дневнике его 16
сентября 1857 года было занесено живое воспоминание о далеком и неоцененном
прошлом.
"Один только раз в жизни случилось мне вдохнуть в себя эту живую, живящую и
полевым ароматом благоухающую атмосферу. Живо и глубоко залегло в глубине
воспоминание. Это было в 1848-1849 годах (т. е. мне было или 31 или 32 года), мы
были с Луизой в Воскресенском. Был летний день, и начался покос в Пулькове, в
Мокром овраге. Мы поехали с нею туда в тележке. Я ходил по покосу, она пошла за
грибами. Наступил вечер, парило в воздухе, было мягко, тепло и пахло кошеной
травой. Мерно и тихо шуркали косы. Я начал искать ее и невдалеке между двух
простых березовых кустов нашел ее на ковре у самовара в хлопотах, чтобы
приготовить мне чай и добыть отличных сливок. Солнце было уже низко, прямо
против нас. Я сел, поцеловал ее за милые хлопоты и за мысль устроить мне чай. По
ее белокурому лицу пробежало вольное ясное выражение, которое говорит, что на
сердце страх как хорошо. Я вдохнул в себя и воздух и тишину этой мирной картины
и подумал - вот оно где мелькает и вьется, как вечерний туман, это счастье,
которое иной едет искать в Москву, другой - в Петербург, третий - в Калифорнию.
А оно вот здесь, подле нас вьется каждый вечер, когда заходит и восходит солнце,
и вечерний пар оседает на цветы и зелень луговую".
Но в то время Сухово-Кобылин недостаточно ощущал и мало ценил свое счастье. В
конце сороковых годов он уже охладел к своей верной спутнице.
В 1850 году Сухово-Кобылин начал явно тяготиться своей долголетней связью. Новый
роман с блистательной красавицей московского высшего света торопил его
ликвидировать затянувшиеся отношения с француженкой Ему удалось убедить Луизу
вернуться во Францию. Поняв всю безнадежность дальнейшей борьбы, молодая
женщина, видимо, уступила и готовилась к отъезду. Приближавшийся разрыв она
переживала крайне болезненно и мучительно.
К этому времени, по-видимому, относится ряд писем Симон к Кобыли-ну, полных
тяжелых упреков и резких обвинений, о которых писатель говорил впоследствии
следователям: "Симон-Деманш вообще отличалась живым и вспыльчивым характером и в
выражениях своих всегда преувеличивала действительность, но вскоре потом,
приходя в себя, примирялась с ней и просила забыть сказанные слова или писанные
письма".
Летом и осенью 1850 года происходили бурные сцены, тяжелые объяснения. По
свидетельству одной из горничных Деманш Пелагеи Алексеевой,
"иногда случалось, что она с Кобылиным что-то крупно говорила, и Кобы-лин, как
бы с сердцем, хлопнет дверью и уйдет". Они все чаще ссорились. Деманш упрекала
его увлечением Нарышкиной. По словам кучера, с которым по вечерам часто уезжала
Деманш, она все кружилась около дома Нарышкиной, высматривая, не там ли СуховоКобылин
и где сидит он. О любовной связи Кобылина с Нарышкиной нередко говорила
ей и сама Деманш. Разлука, видимо, была делом решенным.
"В 1850 году, - рассказывал о героях этой любовной драмы Феоктистов, - одна из
любовных его интриг возбудила в ней, между прочим, сильное беспокойство. В это
время в московском monde'e засияла новая звезда - Надежда Ивановна Нарышкина,
урожденная Кноринг, которая многих положительно сводила с ума; поклонники этой
женщины находили в ней прелесть, на мой же взгляд, она далеко не отличалась
красотой: небольшого роста, рыжеватая, с неправильными чертами лица, она
приковывала, главным образом, какою-то своеобразною грацией, остроумной
болтовней, тою самоуверенностью и даже отвагой, которая свойственна так
называемым "львицам". Нарышкина страстно влюбилась в Кобылина..."
Есть основание предполагать, что эта женщина не была чужда тщеславия. Уехав
через месяц после убийства Симон в Париж, Нарышкина сошлась с братом Наполеона
III, герцогом Морни, бывшим одно время послом в Петербурге. Этот виднейший
государственный деятель Второй империи был отчасти и драматургом. Первые чтения
его водевилей происходили, по словам его биографа, в интимной обстановке, при
закрытых дверях, у г-жи Нарышкиной, урожденной баронессы Кноринг.
Нарышкина, по словам биографа Морни, была начитанной, образованной, красивой
женщиной с замечательными "ручками и ножками ребенка", весьма ценившей людей и
дела театра. Ибо после ее сотрудничества с Морни она вышла замуж за одного из
первых мастеров французской сцены - Александра Дюма-сына. Французскому биографу
осталось неизвестным, что в ряду поклонников Нарышкиной находился также один из
первых мастеров русского театра.
В то же время желание мучительно ранить соперницу было ей, видимо, весьма
свойственно. "
Нет основания не доверять в основном рассказу Сухово-Кобылина, переданному нам
Дорошевичем. Здесь имеется и такой эпизод.
"Сухово-Кобылин безуспешно ухаживал в эту зиму за одной московской аристократкой
В один из вечеров у этой аристократки был бал, на котором присутствовал СуховоКобылин
Проходя мимо окна, хозяйка дома увидела при свете костров, которые горели по
тогдашнему обыкновению для кучеров, на противоположном тротуаре кутавшуюся в
богатую шубу женщину, пристально смотревшую на окна.
Дама monde'a узнала в ней Симон-Деманш, сплетни о безумной ревности которой
ходили тогда по Москве.
Ей пришла в голову женская злая мысль.
Она подозвала Сухово-Кобылина, сказала, что ушла сюда, в нишу окна,
100 ВЕЛИКИХ ЛЮБОВНИКОВ
потому что ей жарко, отворила огромную форточку окна и поцеловала ничего не
подозревавшего ухаживателя на глазах у несчастной Симон-Деманш.
В тот вечер, вернувшись, Сухово-Кобылин не нашел Симон-Деманш дома..."
Не вызывает сомнений, что Нарышкина страстно влюбилась в Кобыли-на, и в обществе
уже ходили слухи об интимных отношениях, а вскоре эти отношения перестали быть
тайной для кого бы то ни было вследствие страшного события: за одной из
московских застав, недалеко от кладбища, мадемуазель Симон была найдена убитой.
Труп ее нашли с перерезанным горлом и следами жестоких побоев. Следственное
мнение склонялось к убийству на почве ревности.
Один из современников писал: "7 ноября 1850 года Луиза, застав у Александра
Васильевича Нарышкину, оскорбила ее. Вне себя от ярости Сухово-Кобылин ударил ее
тяжелым подсвечником и, попав в висок, убил наповал".
Споры о виновности или невиновности писателя продолжаются и по сей день. Однако
причастность к трагедии Нарышкиной несомненна. Через несколько дней после
убийства, в декабре 1850 года, она уехала в Париж.
Правда, была еще одна причина срочного отъезда во Францию "для поправки
здоровья" - Надежда Нарышкина ожидала ребенка, отцом которого был СуховоКобылин.
В 1851 году родилась девочка, которая жила в доме своей матери под
именем сироты Луизы Вебер (случайное ли совпадение имен - ведь убитую госпожу
Симон тоже звали Луизой!). Кстати, под старость, когда Александра Васильевича
мучило одиночество, он обратился к императору Александру III с просьбой об
удочерении Луизы. Разрешение было получено. В 1889 году Луиза вышла замуж за
графа Исидора Фаллетана, и от их брака родилась дочь Жанна.
...Через девять лет после гибели Симон-Деманш Александр Васильевич женился на
француженке Мари де Буглон. Уже через год молодая жена его умерла от
туберкулеза. Еще через девять лет, в 1868 году, он женился снова, на англичанке
Эмилии Смит; не прошло и года, как е
...Закладка в соц.сетях
