Жанр: Учеба

Образцы школьных сочинений

сторінка №30

побледнел.
- Я ведь вижу, что ты надо мной издеваешься, Нелли! - судорожно
облизывая языком сухие губы, сказал он и попытался презрительно засмеяться.
- Только это ты сама думаешь, что нарочно, со зла говоришь, а на самом деле
было трогательно... Оно видно!..
- Видно? - спросила Нелли, прищуриваясь, и засмеялась. - Ну, тем лучше!
Арбузов стал задыхаться.
- Уж не отдалась ли ты ему на прощанье? В последний-то раз? - сказал
он, сам едва вынося свою насмешку.
- Конечно! - вызывающе ответила Нелли. Словно туман прошел по лицу
Арбузова, и Нелли показалось, что он сейчас бросится на нее. И такое
движение у него было. Точно мозг пошатнулся - Арбузов прекрасно видел, что
она говорит это назло, что своими насмешками и подозрениями он только
озлобляет ее, но даже и насмешки такой он не мог вынести. Уже одно то, что
она, в самом деле ведь отдавшаяся Михайлову, могла произнести это слово,
хотя бы и нарочно, сводило его с ума.
- Нелли, не мучь ты меня! - почти простонал он. Я ведь не верю... я
знаю, что ты нарочно... но не могу я этого слышать, не могу!
Нелли засмеялась, бросила шляпу на комод и подошла к нему.
- Ну, будет... перестань! - шепнула она и, охватив голову Арбузова,
прижала ее к груди, тихо и нежно гладя по буйным жестким волосам. - Я тебя
люблю!.. Милый мой, бедный!
Безудержное счастье, сумасшедшее, сдавило горло Арбузову. Он прижался к
ней, к небольшой ее груди, под которой слышалось мягкое биение сердца, и
замер. Нелли чуть слышно гладила его по волосам.
- Замучился я... - жалко пробормотал он, - зачем ты ходила!
И ревнивая нотка опять скользнула в его шепоте. Нелли приняла руку и
слегка отодвинулась. Арбузов, подняв голову, подозрительно смотрел на нес
исподлобья.
- Значит, не совсем же ты его забыла...
Нелли вдруг оттолкнула его и заломила руки.
- Ах, как все это скучно, тяжело, противно! Как мне надоело это все! -
простонала она с тоской.
- Нелли, Неллечка! - испуганно, с раскаянием потянулся к ней Арбузов.
Но Нелли уже отошла и стала у комода. Брови у нее были резко сдвинуты,
глаза смотрели решительно и мрачно.
- Слушайте, Захар Максимыч, - заговорила она странным надорванным
голосом, - долго ли вы будете меня мучить?
- Я? Тебя?.. Нелли! - с упреком вскрикнул Арбузов.
- Да, вы, меня! - жестко передразнила Нелли. - Чего вы хотите от меня?
Ну... я любила вас, потом разлюбила... думала, что разлюбила... изменила...
теперь опять люблю... Ну, что ж? А то... У каждого человека, Захар Максимыч,
есть свои внутренние тайны, которых он и сам не знает, не понимает! Нужно
мне было его увидеть! Вот именно затем, чтобы убедиться, что не люблю! Что
вы на меня так смотрите?.. Ну, может быть, я подлая, развратная, гадкая...
может быть, я сама себя не понимаю... ну, и прекрасно! А какое вы право
имеете требовать от меня, чтобы я была другая!.. Я вас не обманываю, не
представляюсь другой!.. Зачем вы меня мучаете?
- Нелли!
- Что - Нелли! Вы должны мне поверить, что это кончено!.. Чем я
докажу?.. Вы должны верить потому, что ведь не я к вам пришла!.. Я прощения
не просила! Я виновата и наказана за это достаточно, но у меня хватило бы
гордости не идти к вам прощения просить, потому что я знаю, что этого и
нельзя простить!.. Я бы на колени стала, да к чему?.. Никогда вы этого не
забудете и забыть не можете!.. Помните, вы уже приходили ко мне, уверяли,
что все прощено и забыто, а потом душили меня... вот здесь, на полу...
Помните? Арбузов опустил голову.
- Я думала, что этим и кончится... Я умереть думала... Но вы опять
пришли! И признайтесь, Захар Максимыч, ведь вы только потому пришли, что
узнали, что ребенок мертвым родился... Ведь правда?.. Иначе бы не пришли!
Арбузов промолчал.
Нелли подождала.
- Ну, видите!.. Такого... реального... Нелли усмехнулась через силу,
напоминания вы уже и сами знали, что не перенесете совсем... Какое же это
прощение, какая это любовь?..
- А, может, и пришел бы!
Нелли быстро на него посмотрела.
- Да, пришли бы... пожалуй... вижу, что пришли бы... Но только для
того, чтобы опять уйти!..
- Я люблю тебя, Нелли! - перебил Арбузов с отчаянием.
Нелли сжала пальцы так, что они хрустнули.
- Я вижу, вижу это... А все-таки нам лучше расстаться раз навсегда!
- Нелли!
- Лучше, лучше, лучше!.. Не забудете, не можете вы забыть, и мы только
без конца мучить друг друга будем!

- Я забуду, Нелли! - робко пробормотал Арбузов.
- Нет!.. Ребенок... Я сказала, что такого реального напоминания вы не
вынесли бы, а, может быть, именно потому, что это уж слишком грубо, вы
скорее бы и примирились! Нет, вам мелочи напоминать будут! Я не посмею
поцеловать вас, не посмею приласкать понежнее, потому что при каждом моем
слове и движении буду знать, что вы думаете: вот так она и его целовала...
так и его называла... Ведь правда? Да?.. Конечно!.. Сегодня ночью меня вдруг
потянуло к вам... страстно потянуло!.. Я лежала на кровати, и мне страшно,
мучительно хотелось, чтобы вы были со мной...
Нелли вдруг покраснела и стала проще и красивее вдвое. Арбузов быстро
выпрямился и сделал к ней радостное страстное движение.
- Подождите... я не все сказала! Это я тогда, ночью, думала... -
заторопилась Нелли, - я думала: все кончено, вздор, ничего не было!.. А
люблю я только его одного, одному ему хочу принадлежать и телом, и душой!
Думала, вот так я его приласкаю, так положу голову его на грудь...
Голос Нелли зазвучал страстно и нежно, как музыка. Она даже приложила
руку к своей небольшой мягкой груди. Арбузов слушал, не сводя с нее
восторженного взгляда, не смея пошевелиться, чтобы не испугать ее.
- И вдруг меня точно ударило что: да ведь чем я буду страстнее, тем
ужаснее... тем ярче он будет представлять себе, что такою я была... Ведь
правда? Правда?
- Правда! - глухо ответил Арбузов и встал.
Глаза Нелли сверкнули отчаянием.
- Что ж, может быть, ты и права, Нелли! - растерянно улыбаясь и не
глядя, сказал Арбузов, - И ты очень ярко все это расписала! - вдруг с
неутомимой ненавистью прибавил он. - И ласки, и объятия эти... "Такая была!"
Очень ярко! Ну, так что же нам делать? Разойтись окончательно и уже
навсегда, что ли?
- Да, - ответила Нелли бледно и невыразительно.
Арбузов помолчал.
- А если я этого... не могу? - спросил он уже совершенно неслышно.
Нелли махнула рукой.
- Можете! Это только так кажется! - возразила она.
Арбузов опять помолчал. На его мрачном лице с тяжелым белым лбом было
отчаянное упрямство, и тени ходили, точно тысячи мыслей, и, как тучи,
гонимые ветром, неслись за этим лбом.
- Я даже скажу вам, - прибавила Нелли, видимо, слабея, - что только
потому и кажется, что я еще не принадлежу вам...
- Нелли! - замотал Арбузов головой, как бык, пораженный обухом.
- А как только я вам отдамся, так вы и почувствуете, что можете и даже
очень! - продолжала Нелли. - Вы все одинаковы, что бы там ни говорили, что
бы ни чувствовали, а в конце концов вам только этого, только, только и
нужно! - прибавила она истерически, с ненавистью, болью и отвращением.
Арбузов ответил не сразу. Те же тени продолжали ходить по его лицу.
- Ну, слушай, Нелли, - медленно заговорил он, - может быть, ты и
права... Да, точно... не забуду и забыть не могу! Буду думать, буду
представлять! Что же, оно и понятно: я тебе всю свою душу целиком отдаю, а я
свою душу ценю! Я гордый, Нелли, хоть и всего-то - купеческий сынок и
никакими талантами не отличаюсь... Если бы он тебя так же любил, как я, если
бы это была ошибка и с его стороны, что он тебя бросил... если бы он
страдал, я забыл бы! Тут мы были бы равны: я тебе отдаю всю душу, я тебя
покупаю ценой всей жизни, и он тоже... что ж! Но тут не то: я не могу
вынести мысли, что я к ногам твоим всего себя, без остатка кладу, что ты для
меня - святыня, а он взял тебя для потехи на час, между прочим, и бросил,
как ненужную тряпку! Так неужто же он надо мною так высоко стоит?.. И когда
мы все трое случайно сойдемся, ведь он в душе - явно-то не посмеет... а
может, и посмеет даже... - будет думать: дурак!.. Ценой всей жизни купил то,
что я мимоходом взял и бросил!.. Не могу я этой мысли вынести! Я тогда и
его, и тебя, и себя убью!
Арбузов схватился руками за голову и закачался от нестерпимой боли.
Нелли слушала, опустив глаза.
Арбузов, вдруг схватив свою шапку, пошел к двери и остановился.
- Ты только то помни всегда, Нелли, - грозно и тяжело заговорил он
опять, - что я тебя любил, люблю и всегда любить буду! Я бы не ушел, да что!
Любишь ты его, любишь! Вот что я вижу, и в этом ты меня не обманешь! Все это
пустяки, что я говорю: кабы верил, что точно разлюбила, махнул бы рукой...
Не верю! крикнул он. - Зачем ты к нему ходила? Прощаться? Скажите
пожалуйста! Я не ребенок!.. Не прощаться ты ходила, а посмотреть в последний
раз, убедиться, что все кончено! Не одумался ли, мол? Не возьмет ли опять?
Молчи! Не лги!.. Сама знаешь, что правда!.. Думала-то ты, может, и другое,
но в душе это было. Ну, да ладно. Скажи хоть раз правду: не целовала ты его
на прощанье?
Голос Арбузова сорвался и упал. Он задыхался, на него жалко и страшно
было смотреть. Он ждал ответа.
Нелли подняла молящие глаза, пошевелила губами, прижала к груди тонкие
бледные руки. Она вся порывалась к нему, как будто хотела и не смела стать
на колени. Арбузов горько покачал головой.

- Так... Ну, прощай же! Больше не приду! По крайней мере, пока... пока
он жив будет!.. Прощай!
Он с размаху ударил ногой в дверь и бросился во тьму. Дверь ударилась в
стену и захлопнулась так, что гул прошел по всему дому.
Нелли долго стояла неподвижно, глядя на запертую дверь, точно
надеялась, что он вернется. Потом голова ее опустилась, слезы потекли по
бледному, в бесконечной тоске искривленному лицу, и прижатые к груди руки
бессильно упали вдоль тела.

XXIII


Весь городок был потрясен: всего через день после похорон корнета
Краузе повесился казначейский чиновник Рысков, выгнанный из казначейства за
неожиданно дерзкий отпор распекавшему его казначею, а еще на следующий день
разнесся слух, что в слободке застрелился из ружья мещанин-огородник и
утопилась дочь купца Трегулова Лиза.
Бывало и прежде, что мирную тишину сонного городка вдруг прорезал
одинокий выстрел и сбежавшиеся люди узнавали, что ушел из жизни какой-нибудь
незаметный человечек, о котором и думать никто не хотел. В самом глухом
уголке вдруг раскрывалась целая драма, о которой никто и не подозревал и
которой никто бы не поверил. К трупу самоубийцы сбегались со всех сторон, с
жутким любопытством смотрели в мертвое лицо, под каменной маской которого
таилась какая-то тайна, удивлялись, что никто не предвидел такого конца, и
скоро забывали. Жизнь продолжала течь по прежнему неглубокому руслу. Только
всего, что на кладбище было одной могилой больше, да на освободившемся
местечке водворялся и смиренно начинал копошиться по заведенному порядку
другой, такой же никому не нужный и не интересный человечек.
Но целый ряд самоубийств, разразившийся над городом и задевший самые
разнообразные круги общества, всколыхнул всю его жизнь. Разговорам и толкам
не было конца; весь городок кипел, и в охватившей его бестолковой суете на
этот раз было нечто большее, чем простое любопытство.
О мещанине из слободки, конечно, говорили очень мало, да и то больше на
базаре: это был горький пьяница, и даже смерть приял в нетрезвом виде.
Правда, накануне в пивной он что-то кричал, бил себя кулаками в грудь и
кого-то проклинал, но на эту пьяную истерику никто не обратил внимания,
потому что это было обычное явление среди пьющих мастеровых.
Самоубийство Рыскова сначала всех поставило в тупик: его неожиданный,
безмерно дерзкий срыв уже сам говорил о катастрофе, и потому казначея не
обвиняли, но никто не ожидал такой прыти, такого трагического конца от
какого-то казначейского писца. Самоубийство всегда вызывает к себе какое-то
странное уважение, и всем кажется, что самоубийца какая-то особенная,
перстом рока отмеченная личность; а тут вдруг в этой роли выступил самый
обыкновенный, заурядный чиновник с бесцветным лицом и волосами как солома.
Это показалось даже как будто обидно, но в городе припомнили обстоятельства
дела и сразу поставили смерть Рыскова в связь с самоубийством корнета
Краузе. Заговорили о заразительности самоубийств, о том, что торжественные
похороны и всеобщее сочувствие только толкают на тот же путь других
впечатлительных людей, кто-то сболтнул об эпидемии, родился совершенно
нелепый слух, что еще восемнадцать человек должны покончить с собою, и тут
же смутно всплыло имя инженера Наумова.
Никто ничего определенного сказать не мог, да и слишком было очевидно,
что если Наумов и мог повлиять на корнета Краузе или Рыскова, то уж никоим
образом не на мещанина из слободки или Лизу Трегулову. Однако заговорили о
нем очень упорно и даже вспомнили о полиции.
Под давлением этих толков перепуганный исправник зачем-то и в самом
деле бросился к Наумову, но инженер оказался на заводе, а потом прошел слух,
будто он и вовсе уехал куда-то. В городской конторе исправника встретил один
растерзанный, совершенно и даже безобразно пьяный Арбузов, сумрачно выслушал
его и мрачно сказал:
- Ерунда!.. Убирайся ты к черту!
А волнение в городе росло. Было какое-то тревожное ожидание, и хотя
большинство и смеялось над фантастическими предсказаниями, но втайне все
были подавлены.
Больше всех волновалась молодежь. Гимназистки и гимназисты старших
классов собирались кучками и горячо спорили о самоубийствах. Неожиданно
оказалось, что среди них есть убежденные сторонники наумовских идей, о
которых им стало известно каким-то совершенно непонятным образом.
Барышни и в самом деле отправились с цветами на могилы корнета Краузе и
Лизы Трегуловой. Только мечты бедного Рыскова не сбылись: на похоронах его,
кроме матери, не было никого, да и похоронили его в самом отдаленном углу
кладбища, вблизи сточной канавы, не только без цветов и трубных звуков, но
даже почти что и без попов. Правда, зашел к нему на могилу студент Чиж, но
постоял в недоумении минуты две, пожал плечами и ушел в самом неопределенном
настроении духа.
Директор гимназии почему-то счел необходимым после утренней молитвы в
присутствии учителей и священника перед всей гимназией произнести речь, в
которой доказывал, что самоубийство есть акт преступного малодушия, и
предостерегал своих воспитанников от этого греха перед отечеством, Царем и
Богом. Гимназисты выслушали его внимательно, но, кажется, никого он не
растрогал. Только многие родители после этой речи стали прятать от детей
всякое оружие.

Было нечто странное в этой всеобщей растерянности: похоже было на то,
что все в глубине души знали, как незначительна приманка жизни, и боялись,
что достаточно одного толчка, чтобы величественное, веками отстроенное
здание рухнуло и люди толпами стали бы уходить из жизни.
Больше всего в городке говорили о Лизе Трегуловой. Ее неудачная любовь
стала достоянием всех, о ней говорили, захлебываясь от любопытства, и, даже
не замечая этого, облили ее могилу отвратительнейшей грязью. Правда,
некоторые искренно жалели девушку, но пикантность истории была сильнее
жалости и негодования.
Все кипели, волновались, бегали из дома в дома, удивлялись и ужасались.
Тревога росла, и городок стал в самом деле походить на город, охваченный
какой-то странной болезнью, свойств которой никто не понимал и средств
против которой никто не знал.

XXIV


Вечером, в тот самый день, когда Нелли была в последний раз у
Михайлова, старый доктор Арнольди один сидел дома и пил чай.
Лампа освещала только блестящий бок самовара да толстые руки доктора, и
комната тонула в сумраке. На окнах не было ни ставен, ни занавесок; в них
угрюмо смотрел холодной синий вечер, придавая обстановке старого холостяка
еще более неуютный и запущенный вид.
Доктор машинально помешивал ложечкой густое вишневое варенье, смотрел,
как оно стекало тяжелыми рубиновыми каплями, и о чем-то думал.
По целым вечерам просиживал он так, в полном одиночестве, пил чай,
смотрел в какую-нибудь одну случайную точку и машинально ворочал тяжелые
ненужные мысли. Они ползли, как тучи над полем, смутно и медленно, и сам он
почти не замечал их.
После смерти Марии Павловны он вообще сразу постарел и опустился:
голова у него сильно поседела, губы обвисли, руки заметно стали дрожать, а
костюм принял неряшливый, грязноватый вид.
Светлый огонек, так поздно на мгновение загоревшийся у него в душе,
потух уже навсегда, и она доживала бесцельно и уныло, как сухое дерево,
качающееся от ветра у края дороги.
И если иногда перед ним выплывало и печально улыбалось ему прозрачное,
в долгой смертельной болезни просветленное личико с грустными глазами, как
будто спрашивающими издалека: "А вы не забудете меня, доктор... милый
доктор?.." он только вздрагивал и моргал глазами, стараясь поскорее уйти в
свое мертвое отупение.
Не было у него в душе ни желаний, ни протеста, ни отчаяния. Ему даже не
приходило в голову меч гать о том, что было бы, если бы она не умерла. Он
уже так привык к своему унылому одиночеству, что, быть может, даже находил в
нем какое-то мучительное наслаждение, тихонько сосавшее сердце, точно незлая
пиявка медленно высасывала из него кровь. И его даже раздражало, что он не
может не думать, когда мысли тяжелы и совершенно не нужны, не может не
вспоминать, когда воспоминания только мучительны.
"Даже и в этом воли человеку не дано!" - думал он с тоской, но сейчас
же смирялся.
Все равно! "
И в этих двух словах замирало все, точно туман обволакивал душу.
Разразившаяся катастрофа не испугала, не удивила и не ужаснула его. Он
отнесся к событиям так, точно ничего другого и не ожидал. Почему-то
единственные живые мысли вызывало в нем самоубийство мещанина, о котором
меньше всего думали все другие.
И даже не самое самоубийство, а одно слово, услышанное им в этот день:
"Пьяница, - со страшным раздражением думал он, пьяница?.. Почему же он
стал пьяницей, если жизнь так хороша, что... сами же люди выдумали, будто
настоящая жизнь не здесь, а где-то "там"?.. Не нашел себе в ней места?
Почему же? Не хотел?.. Странное дело! Кто же не хочет найти себе места в
жизни?.. Не мог?.. Да вот... не мог!.. А почем вы знаете, какой размах души
был у этого пьяненького мещанишки? Вот вы миритесь с тем, что вам дают, а
он, однако же, не примирился!.. Быть может, он не меньше всех Толстых и
Наполеонов хотел быть и мудрым, и большим, и сильным, а кто-то там родил его
маленьким, бездарным и глупым!.. Конечно, не всем быть талантами и гениями,
но зато кто же имеет право требовать от человека, чтобы он примирился со
своей ничтожностью, удовлетворился своей грязной и темной щелкой и забился в
нее, чтобы оттуда, издали, с благоговением взирать на великих счастливцев,
творящих жизнь?.. Взирать и радоваться, что они так великолепны, когда он
сам так ничтожен! Слишком уж много самопожертвования хотите от человека!..
Пьяница!.."
Доктор сердито приподнял ложечку и долго наблюдал, как стекает на
блюдечко вязкая сладкая струйка варенья.
- Да! - сказал он громко, когда капля оборвалась, и положил ложечку.
"И еще хотят заставить поверить, что эта ненужная, никому не интересная
жизнь, которую сами же, как раз в противоположность настоящей человеческой
жизни вождей и творцов, искренно презирают, есть величайшее благо,
драгоценность, святыня непостижимая, которую мы обязаны с благодарностью
тащить и беречь... впрочем, до той же могилы!"
- Да! - повторил он еще раз громко, подумал и потянулся толстой, слегка
дрожащей рукой к графинчику, стоявшему в тени за самоваром.

Но в эту минуту кто-то быстро постучал в дверь. Доктор Арнольди опустил
руку и повернулся.
- Кто там?.. Войдите! - сказал он неторопливо. Дверь отворилась, и на
пороге показался Михайлов.
- А-а! - протянул доктор и почему-то стал грузно подыматься навстречу.
Михайлов вошел и, не здороваясь, как был, в пальто и шляпе, сел на
первый попавшийся стул у стола. Доктор Арнольди внимательно посмотрел на
него умными заплывшими глазами и медленно опустился на свое место.
Довольно долго Михайлов сидел молча, сгорбившись и неподвижно глядя в
пол перед собою. Должно быть, он даже забыл, куда и зачем пришел. Доктор
Арнольди внимательно наблюдал за ним.
Вдруг Михайлов шевельнулся, поднял голову, встретился глазами с
доктором и криво улыбнулся ему. Было в этой улыбке что-то надломленное:
смертельно больные, примирившиеся со своей участью люди так улыбаются, не то
прося сострадания, не то извиняясь в своей беспомощности.
- Ну, что скажете? - пропыхтел толстый доктор. - Чаю хотите?
Михайлов, видимо, собирался что-то сказать, но этот неожиданно простой
вопрос спутал его. Он только рукой махнул.
- Да, - без всякого выражения сказал доктор Арнольди, - дела!
Михайлов тоскливо метнулся, но сдержался и потупился. Он несколько раз
пытался заговорить, но только судорожно открывал и закрывал рот. Должно
быть, все не те слова приходили ему в голову.
Доктору как будто стало жаль его: он приподнялся и ободряюще хотел
похлопать Михайлова по плечу, но тот отдернулся почти с отвращением. Доктор
Арнольди принял руку, пожевал губами и сел.
Михайлов продолжал совершенно неподвижно смотреть в пол. Мало-помалу
доктор начал беспокойно шевелиться и наконец пробормотал:
- Ну, что, в самом деле! Нельзя же до такой степени падать духом!
Михайлов промолчал.
- Это, конечно, ужасно, но что же делать! Сделанного не воротишь... Да,
по-моему, не так уж вы и виноваты в этом...
- Вы думаете? - глухо спросил Михайлов. Доктор отвел глаза и ничего не
ответил. Михайлов, быстро подняв голову, посмотрел на него странным, не то
любопытным, не то насмешливым, не то даже враждебным взглядом и вдруг
неожиданно и совершенно неестественно захохотал.
- Доктор, да вы, кажется, серьезно думаете, что я считаю себя злодеем и
убийцей и пришел к вам каяться и бить себя кулаками в грудь?.. Успокойтесь,
пожалуйста!.. Ничего подобного!..
Губы Михайлова странно запрыгали, и доктор искоса поглядел на них.
- Ни в чем я не раскаиваюсь, злодеем себя не считаю, и ваше... и вы...
вы не смеете... не смеете на меня так смотреть!
Михайлов вдруг вскочил, сдернул шляпу, швырнул ее куда попало. Он весь
дрожал, был бел как мел, на губах у него выступали и пропадали пузырьки
пены, он задыхался. Доктор вскинулся было в изумлении, но сейчас же понял, в
чем дело, и стал серьезен.
- Успокойтесь, успокойтесь! - сказал он внушительно, тоном врача.
Михайлов дико смотрел на него, дергая всем лицом и странно кося
глазами. Он был безобразен и жалок в эту минуту.
- Ну, сядьте, успокойтесь! - властно, но спокойно повторил доктор,
встал, взял его плечи и насильно посадил на стул.
Михайлов сразу притих и снизу, как-то очень жалко и даже как будто со
страхом, посмотрел на старого доктора.
- Доктор, пробормотал он тихо и просительно, как бы умоляя не сердиться
на нею, я так измучился!..
- Ну, да, да... это ничего!.. Это пройдет! - будто и не слушая, и не
глядя, сказал доктор. - Вот я вам лучше чаю налью... Вы, главное,
успокойтесь и возьмите себя в руки. Так нельзя!
Он методично вымыл стакан, вытер полотенцем, которое висело у нею через
плечо, как у старой экономки, налил чаю и, подвинув вместе с блюдечком
варенья поближе к Михайлову, сел опять на свое обычное место.
Михайлов блестящими глазами следил за ним. Стакан он было взял, но
сейчас же и поставил обратно.
Доктор, вы се видели? тихо, со страшным усилием спросил он, и лицо его
исказилось.
Доктор промолчал и, стащив с плеча полотенце, аккуратно принялся
складывать. Михайлов умолк и как загипнотизированный продолжал смотреть на
него.
Порой, впрочем, взгляд его становился совершенно блуждающим: он,
очевидно, никак не мог собрать воедино мыслей, стремительно несущихся в
голове, и даже, может быть, плохо соображал, что говорит.
Да, кстати, доктор... - до странности деловым тоном спросил он. - Что
она... сразу утонула?
Доктор с удивлением взглянул на него, но Михайлов уже забыл свой
нелепый вопрос и с мучительной сосредоточенностью, точно стараясь что-то
вспомнить, тер лоб рукою. Он, должно быть, вовсе и не то хотел спросить.

Доктор вспомнил, что такой точно жест после нелепого вопроса он видел у
одного сумасшедшего, и покачал головой.
- А знаете, доктор... ведь это даже хорошо, что она умерла, - опять
заговорил Михайлов, - я об этом давно думал... то есть не то, а... я,
кажется, с ума схожу!.. Даже неловко как-то!
- Пейте чай, - совершенно спокойно сказал толстый доктор и опять
подвинул к нему стакан.
Михайлов покорно взял его обеими руками, но опять поставил, даже,
кажется, и не заметив этого.
- Вы думаете, я в самом деле с ума схожу, доктор? - вдруг сознательно и
спокойно спросил он. - Нет, я серьезно говорю! Лиза в самом деле хорошо
сделала, что умерла!
Доктор молча смотрел на него.
- Да чего вы на меня так смотрите? - мгновенно раздражаясь, опять
вспыхнул Михайлов. - Я правду говорю!.. И мне ее совсем не жаль! - вскрикнул
он положительно со злобой. - Это правда, что я... но это все равно! Не в том
дело и ничего ужасного тут нет!.. Ну, хорошо... прожила бы

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.