Жанр: Экономика
Административные рынки СССР и России
... оказываются не
интеллигентными, другими. Интеллигенты, не сумевшие предложить на продажу
что-то более товарное, чем свою интеллигентность, осознают себя чужаками на
празднике реальной политической и экономической жизни, попадают в "бесконечный
тупик", теряют смысл своего существования. В массе интеллигентов возникают
вопросы о своей исторической роли и месте в историческом процессе. И только
немногие из них (Галковский, например) осмеливаются усомниться в праве на
существование социальной группы в целом, а значит и государства. Спектакль
"свободы и демократии", в который интеллигенты оказываются вовлеченными всей
душой, переполненной патриотическими образами, обычно заканчивается трагически
для исполнителей первых ролей. Как говорил С.Е. Лец, "отсутствие конца
трагедии не освобождает ее участников от необходимости очистить зал". " Товар
"интеллигентность" перестает пользоваться спросом, как только на рынке
появляются настоящие товары и настоящие деньги, или когда интеллигенции
покажут ее место в новом варианте административного рынка.
Обобществление ослабевшего государства и деградация административного рынка
неизбежно приводит к экономической, социальной и политической деградации, к
политической и военной нестабильности, к потере казалось бы вечных ценностей и
исчезновению взлелеянной государством среды привычного интеллигентского
общения - творческих союзов (которую сами интеллигенты считают уникальной
культурой). В среде интеллигентов рождаются (возрождаются) идеи и темы новой
государственности, выражением которых можно считать "Новые Вехи" и аналогичные
эпохальные труды. Антиутопии, доминирующие в сознании интеллигентов в начале
"нового времени", сменяются новыми утопиями национальной гоударственности и
мирового порядка, справедливого распределения и производства, подчиненного
великим идеям социального равенства. Дело случая и ситуации, кто и как будет
реализовывать эти идеи - коммунисты, фашисты или какие-то другие
практики-интерпретаторы интеллигентских рефлексий истории.
Интеллигентская гносеология
Обычное научное знание и методы познания недоступны российским интеллигентам,
поскольку это элементы совсем другой, не интеллигентской культуры.
Интеллигенты используют вырванные из контекста научного исследования понятия,
факты, эмпирические обобщения и диагностические формулы, включая их в свои
театрализованные концепции на правах "научно доказанных" предпосылок
деятельности. Использование научной атрибутики в нормальном обществе
безвредно, поскольку нейтрализуется сложными механизмами научного сообщества и
политической практикой, проверяющей идеологемы на адекватность. Но в
интеллигентном обществе образы из театрализованной истории неизбежно
становятся понятиями объясняющей и утверждающей самое себя идеологемы и не
поддаются не верификации, ни фальсификации. Марксизм, фрейдизм, дарвинизм и
прочие измы введены в российскую культуру как театрализованные фрагменты чужой
истории, а не как результаты теоретической рефлексии опыта изучения различных
аспектов жизни. Отсюда и схоластичность интеллигентского научного
теоретизирования, могущего, впрочем, давать серьезные результаты в пограничных
и вновь формируемых областях знания - как спекулятивные предвосхищения
концепций, когда то еще созреющих в другой социальной среде при решении сугубо
практических задач. Творчество Верднадского, Чижевского, Любищева тому
примером.
Мир интеллигентов наполнен персонифицированными образами
историко-художественных произведений (или редуцированными темами научных
исследований) и теми отношениями между ними, которые определены
режиссерами-постановщиками (в широком смысле этого слова). Каждый "крупный"
творец-художник тем и крупен, что вводит новые образы или новые отношения
между старыми образами, конструируя тем самым интеллигентскую обьясняющую
теорию. Хождение за образами в народ (в экспедицию, посмотреть как живут
"простые люди" или самим пожить на природе "простой жизнью") является
традиционным занятием российской интеллигенции.
В интеллигентском мире сосуществуют люди и человекоподобные обьекты живой и
неживой природы, сообщающиеся между собой. Каждая персона по своему интересна
и воспринимается интеллигентами как носитель некоторых архетипических (и
исторический определенных) свойств. Обыденные отношения в своем
интеллигентском круге в этой логике становятся реализацией некоторых
архетипических (исторических) отношений. Обобщение фактов личного общения
служит интеллигенту основанием для создания исторически фундированной теории,
описывающей как функционирует социум. На основе такого рода представлений о
существовании и экспериментальных данных (все из личного опыта) интеллигенты
разрабатывают объясняющие и предсказывающие теории.
В интеллигентских рассуждениях обычно присутствуют два уровня реальности:
обыденная жизнь с ее конфликтами, склоками, неприятностями и радостями, и
высокая обьясняющая теория в форме художественных произведений и их идеальных
объектов - художественных образов. Образные идеальные объекты и теоретически -
театрализованные отношения между ними позволяют, как представляется
интеллигентам, моделировать реальность в искусственной (или искусной) системе,
обьясняющей профанам, как устроен мир и почему он устроен именно так. На всем
протяжении истории интеллигенции воспроизводится группа, члены которой
специализируются на конструировании всеобьемлющих концепций мироздания. В
рамках этой группы можно выделить всевдоученых - создателей "общих теорий
всего" (космоса, земли, цивилизации и общества в целом и России в частности),
и псевдописателей, таких как Александр Зиновьев, авторов персонифицированных
логических схем, стилизированных под художественные произведения. Создатели
"общих теорий всего" и псевдописатели драматизируют науку, представляют ее
другим интеллигентам как открытие "тайн природы и общества", а
исследователькую деятельность рассматривают не иначе как "трагедию познания".
Теории такого уровня социологи называют обыденными. Их функция вполне ясна и
определенна. Они выступают в роли концептуальных схем, детерминирующих
поведение социализированного субьекта и делающими это поведение неслучайным и
предсказуемым именно в той мере, в которой оно тривиально.
Обыватели-интеллигенты руководствуются в своем поведении расхожими
обывательскими теориями (считая их, тем не менее, в высшей степени
оригинальными), а нетривиальные интеллигенты - режиссеры (как правило,
известные своими прибабахами и причудами) разрабатывают нетривиальные теории,
воплощая их в эксцентричных сценических или других художественных образах.
Область применения обыденных теорий для разделящего их человека ничем не
ограниченна, и никакие критерии научности к ним неприменимы. Эти теории верны
в той мере, в которой существуют люди, их исповедывающие. Эти теории не
подлежат научной критике, но только научному (или клиническому) исследованию -
как факты социологии (или психиатрии), их описывающих, систематизирующих,
исследующих экспериментально и в конечном счете объясняющих.
Эмпирическое многообразие административно-рыночных реалий интеллигенты
воспринять не способны (за известными исключениями - творчество А. Стреляного,
Б. Можаева, В. Шукшин и немногие другие авторы) прежде всего потому, что оно
не выразимо доступными им художественными средствами.
Как уже говорилось выше, основной формой познания мира для интеллигенции
является историзованное искусство (отсюда и концептообразующая функция
искусствоведения). Но восприятие и переживание окружающего через
отождествление с художественными типами (даже нищих интеллигент воспринимает
по степени их театральности) не исключает других форм исследовательского
отношения к миру. Из многообразия форм собственно познавательного отношения к
миру интеллигенты предпочитают редукцию и экспертизу. Часть интеллигентов
имеет склонность редуцировать значимую для них историческую и политическую
реальности до профессионально знакомой и используют профессиональные, иногда
очень качественные знания для обьяснения важных с их точки зрения исторических
и политических событий. Иногда это дает выдающиеся результаты (например
исследование пространства иконописи механиком Раушенбахом), но чаще всего
попытки редуцировать социальную и экономическую специфику России до
закономерностей, описываемых другими областями знания выглядят трагикомически
- например, исторические экскурсы специалиста по математической логике и
основаниям математики Есенина-Вольпина (где специфика истории и социологии
сводится к отношениям между придуманными автором логическими переменными), или
этнографические построения профессионального политзэка Льва Гумилева, которому
ойкумена представляется совокупностью "зон" и пространств возможных побегов,
актуализируемых благодаря особым качествам (пассионарности) рожденных в
неволе.
Другая часть интеллигентов, обладающих познавательными интенциями, склонна к
экспертизе. Под экспертизой понимается умение высказывать интеллигентское
понимание любого вопроса, проблемы, темы в их пространственно-временных,
содержательных и нравственных характеристиках. Интеллигентный эксперт, чаще
всего основывающий свои суждения на журнально-газетной информации, имеет
мнение обо всем (в том числе и о своей способности к экспертизе) и не
стесняется высказывать его в любых обстоятельствах. Стремление к экспертизе
часто принимает карикатурно - театрализованные, иногда клинические формы
(например, одна из программ "Авторского ТВ", в ходе которой интеллигентные
эксперты дают оценки и интерпретации фильмам, представляемых режиссерами,
также считающими себя экспертами). Политическая сцена в "новые" времена
переполнена экспертами, соревнующимися друг с другом в артистичности
представления своих оценок и прогнозов. В состав Президентского Совета образца
1993 года вошли, например, наиболее телегеничные интеллигентные эксперты.
Встречаются выдающиеся интеллигентные люди, сочетающие все формы
исследовательского отношения к миру (режиссерско-концептуальное,
редукционистское и экспертное). Это редукционисты, считающие себя экспертами и
реализующие свое отношение к миру в режиссерской деятельности, - такие как
Сергей Кургинян. Кургинянов мир - это сцена, на которой под недреманным
режисерским оком Кургиняна развертывается спектакль, сконструированный
экспертом-Кургиняном на основе редукционисткой (Кургиняновской же) модели
фрагмента истории. Оглушительные творческие и политические неудачи таких
всесторонне развитых интеллигентов только прибавляют им пыла, амбиций и
популярности в родной среде.
Выдающиеся интеллигенты не столь уж редки, как кажется. Во всяком случае,
когда у власти появляется потребность в интеллигентском товаре, он сразу же
выставляется на продажу. Так случилось с относительно молодыми и очень
интеллигентными экономистами, которые волею растерявшейся в перестройке власти
стали реформаторами в разваливающемся административно-рыночном государстве. По
внешнему виду, социальному происхождению, образованию и опыту работы они более
всего подходили под представления власть имущих о революционерах-реформаторах.
Их товарность подтверждалась и их западными (и потому авторитетными для
власти) коллегами. Придя к власти, интеллигентные реформаторы тут же начали
приспосабливать реальность к своим представлениям о том, что должно было быть
в России. Естественно, что административно-рыночная реальность начала
сопротивляться интеллигентскому насилию над ней, что и привело, в очередной
раз, к изгнанию интеллигентов из власти. Те из реформаторов, кто смог
пожертвовать интеллигентностью ради сохранения административного веса,
превратились в весьма неординарных и талантливых российских чиновников,
негативно относящихся к своему интеллигентскому прошлому.
Интеллигентские онтология и этика.
Для интеллигентных людей исторические пространство и время, реальная
социальная структура и экономические отношения существуют только потому, что
они нашли свое художественное (книжно-зрительное) воплощение. Расширение
интеллигентской онтологии осуществляется в основном средствами искусства.
Серьезным с их точки зрения спектаклем, книгой (научной в том числе) или
фильмом считается такое произведение, в котором содержится художественное
открытие, то есть осуществляет введение элементов ранее не театрализованной
жизни в контект интеллигентных отношений (последние примеры: "архангельский
мужик", персонажи Каледина, Трифонова и т.д). Все остальное, не воплощенное в
художественных образах, находиться вне сферы интеллигентного бытия, а значит
не существует. Открытие мира через искусство и замещение мира искусственным (и
искусным) его представлением составляет содержание интеллигентского бытия.
Интеллигенты существуют в двух мирах- в мире искусства, истории и искусственно
конструируемых отношениях между ними, и в быту, как правило не регулируемом
культурными рамками и потому прямом, бесхитростном и физиологичном. Быт и
существование вне трагического искусства вообще для интеллигентов
обременительны. Интеллигент должен реализовывать вечные ценности, служить
искусству, вечности, абстрактным, но потому и абсолютным реалиям. Презрение к
обыденности и каждодневности сочетается у интеллигентов со стремлением к
вечному и неизменному - государственному, национальному или культурному.
Разрывность онтологии является необходимым условием существования
интеллигенции и явно проступает в ее языке, казенно-патетическом на формальной
сцене и площадно-прямым в быту, и в спектре исторических ситуаций, считающихся
достойными воплощения в искусстве. У интеллигентов на сцене "кровь-любовь", а
в быту "жрать, пить и спать". Иного интеллигентам не дано, и в их
содержательной жизни в пору противостояния государству противоестественно
сочетаются всеобщие обсуждения театрализованных интерпретаций истории с
частными индивидуально-коллективными вегетативными жизненными проявлениями -
жраньем, спаньем, совокуплениям и прочими отправлениями физиологических
потребностей. Кухню и кровать в интеллигентной семье в
семидесятые-восьмидесятые годы ХХ века можно рассматривать как символ единства
материального и духовного начал интеллигентности.
Разрывность онтологии интеллигентов заставляет их страдать, но страдания имеют
в основном отстраненно эстетический характер переживания того, что
интеллигентами рассматривается как сценическое событие. Даже наиболее
популярные авторы-"сидельцы" из интеллигентов считают своей задачей
эстетизацию лагерного быта (может быть, популярность этих авторов и
обьясняется их эстетскими установками). Их произведения не документальны в
смысле исторического документа, они построены как художественные произведения.
И все для того, чтобы интеллигентные читатели и зрители смогли, почитав и
посмотрев, сказать "какой ужас!", выражая свое восхищение эстетикой
безобразного.
Этическая компонента бытия в интеллигентском мировосприятии подчинена
эстетической. Целью интеллигентского творчества является преодоление разрыва
между этическим и эстетическим, эстетизация обыденности, поскольку вне
художественной формы обыденность и быт как бы не существует. Эстетизация
своего неупорядрядоченного неряшливо-небрежного быта становится, особенно в
новые времена, задачей интеллигентных писателей и драматургов. Художественное
открытие Трифонова, например, состояло в том, что он сделал предметом
художественного описания "другую жизнь", то есть быт интеллигентов. По
окончанию "нового времени" кухня и кровать исчезают из поля художественного
видения, сменяясь неким обобщенным сортиром (творчество Владимира Сорокина
тому примером), в котором удовлетворяются интегрированные (материальные и
духовные) потребности. Отечественный постмодернизм в целом можно рассматривать
как стремление историзованного искусства включить в себя вегетативную сторону
интеллигентского существования и запечатлеть ее в истории для будущих
поколений. Небесталанные алкоголики, наркоманы и педерасты, сделавшие свои
аномалии предметом художественной интроспекции имеют шанс стать классиками -
историческими деятелями новейшей интеллигентской истории России.
Интеллигенция и социально однородное государство неотделимы. Для интеллигенции
как порождения интеллигентского пространства смертельно опасно отчуждение
экономики от политики и формирование стратифицированного по экономическим
признакам общества. Распад административного рынка как основы социального
устройства приведет к исчезновению интеллигенции. Для самосохранения
интеллигенция должна тем или иным способом стимулировать вопроизведение
административно-рыночного государства в форме Российской империи, СССР или
какой-то другой. Если ей это удастся, то будущее интеллигенции обеспечено.
Интеллигенты продолжат выдавливать из себя раба по капле или ведрами, создавая
предпосылки очередной либерализации. В этом смысле показательно поведение
многих интеллигентов в октябре 1993 года, сразу после вооруженного разгона
российского парламента. Одни из них мгновенно начали самоорганизовываться в
привычные по до-перестроечным временам диссидентские структуры, настраиваясь
на привычные формы торга с государством и в этом обрели потерянную основу
своего существования. Другие, по-видимости напротив, начали воспевать "во
славу Великой России" и занялись теоретическим обоснованием и оправданием
"сильной президентской власти" и ее актуальных и потенциальных кровопролитных
действий. Действия и тех, и других были направлены на воспроизведение
привычных отношений между государством и обществом и, следовательно, на
воспроизведение пространства интеллигентности.
ИЗМЕНЕНИЕ СОЦИАЛЬНОЙ СТРАТИФИКАЦИИ И ЯЗЫКОВ ОСМЫСЛЕНИЯ ЖИЗНИ ПРИ ТРАНСФОРМАЦИИ
АДМИНИСТРАТИВНОГО РЫНКА
Специфика социальной стратификации социалистического общества.
Исходная посылка данной части работы состоит в том, что традиционные категории
анализа социальной стратификации (авторитет, собственность и власть) в
административно-рыночном обществе не применимы из-за отсутствия и авторитета,
и собственности, и власти в обычном социологическом смысле этих понятий.
Базовые категории классической социологии, такие как социальная структура,
стратификация, социальная динамика при исследования социалистического
государства, как показывает опыт, не поддаются эмпирической интерпретации.
Использование таких понятий советского обществоведения как "классы рабочих,
крестьян, и служащих" заведомо не адекватно, так как приписанность людей к
социально-учетным группам определяет их поведение только с внешней стороны, в
то время содержание поведения (мотивы, ценности, привычки, цели) определяется
какими-то другими, внешними по отношению к социально-учетной структуре
факторами. Можно предположить, что в социалистическом государстве было по
меньшей мере две социальных структуры: социально-учетная и собственно
социальная, которые если и пересекались между собой, то только в предельных
случаях.
В данной главе сделана попытка применить для описания собственно социальной
структуры социалистического общества (в рамках его административно-рыночной
интерпретации) тривиальные понятия, выработанные в предперестроечной
публицистике, но несколько их переопределить и формализовать. Правомерность
такого подхода оправдывается тем, что преимущественно публицисты в 60-80 годы
занимались первичным описанием реальности, ее классификацией и фиксацией
фактов. Естественно, публицистические описания не кодифицированы и большая
часть используемых фактов и обобщений не поддается верификации. Однако это
знание существует и ценность его гораздо больше, чем выверенные в русле
догматов обществоведения тексты докторов философских, экономических, а теперь
и политических наук.
У людей, которым выпало жить в СССР, до недавнего времени было очень немного
возможностей для самоопределения: они могли жить государственной жизнью,
отождествляя себя со своим социально-учетным статусом; могли пребывать в
отчужденном от государственного функционирования состоянии и самоопределяться
в бытовых отношениях; они могли пытаться не отождествляться со своим
функциональным местом в государстве и по возможности отстраняться от
социалистического быта.
Группы, выделенные в отношениях отождествления с государством и бытом (в
условиях, которые государство диктовало своим гражданам) можно назвать
группами функционеров, обывателей и диссидентов и рассматривать как базовые
элементы социальной структуры. Граждане социалистического государства вне
зависимости от своего социально-учетного статуса были лишены возможности
действовать вне рамок социально-учетной структуры. Их самовыражение было
ограничено разговорами о государстве, обсуждением его истории, складывающейся
экономической ситуации, и т.п.
Пропаганда и мероприятия по созданию социально-учетной структуры (такие как
репрессии и чистки) были ориентированы на выработку единого интерпретационного
аппарата для всех элементов социально-учетной структуры и на создание самой
структуры, составленной из рабочих, крестьян и служащих, распределенных по
отраслям народного хозяйства и прикрепленных пропиской к местам жительства.
Однако результатом репрессий и пропаганды стало возникновение страт
функционеров, обывателей и диссидентов.
На социалистической русском языке (канцелярите - по К. Чуковскому) нельзя было
выразить какие-либо собственно человеческие отношения. Поэтому каждая из страт
собственно социальной структуры (функционеры, обыватели и диссиденты)
выработала собственный язык описания реальности и определенные стереотипы для
описания реальностей других страт. Еще совсем недавно одной из немногих форм
самоопределения была, по определению КГБ, болтовня, то есть разговоры о том, о
чем представителям конкретной страты говорить не полагалось.
Каркас обыденной жизни в СССР можно попытаться описать, рассматривая отношения
между стратами функционеров, диссидентов и обывателей, и языками, которые
представители страт использовали в разных ситуациях, в том числе и в тех, где
пересекались их взаимные интересы. Естественно, такое описание не может
претендовать на полноту и самодостаточность, однако позволяет разделить
системные свойства граждан социалистического государства (т. е. характеристики
людей и отношений между ними, производные от положений в социально-учетной
структуре) от собственно человеческих качеств.
Функционеры, диссиденты и обыватели как идеальные типы.
Функционеры, диссиденты и обыватели в социальной структуре социализма
существовали не только как фрагменты социалистического пейзажа. Это и
идеальные типы, и эмпирические типологические характеристики, которые
государство давало своим гражданам в критических для него ситуациях, а
граждане в той или иной степени примеривали к себе.
Функционеры определяли себя и других по положению в системе государственных
отношений и статусов и противопоставлялись обывателям и диссидентам - как
люди, живущие полноценной государственной жизнью, то есть считающие
административный торг и его результаты необходимым, хотя и не вполне
естественным состоянием. Функционеры - это не только и столько власть имущие,
скорее это люди, которые мыслили себя преимущественно в государственной
организации пространства и времени. Функционеры жили временем выполнения
государственных планов и проведения торжественных мероприятий в пространстве,
ограниченном центрами применения власти и местами проведения свободного
времени.
Функционеры внутри своей страты различались положением в государственных
территориально-отраслевых иерархиях, и жизнь сельского функционера вряд ли
можно сравнивать с жизнью столичного. Однако функционеров всех типов обьединло
сходное представление о мире и своем месте в нем. Для категоризации описания
мне представляется необходимым ввести понятие ЕГОРА ЛИГАЧЕВА - наиболее точное
с моей точки зрения и наиболее известное воплощение функциональности,
используемое дальше в тексте как термин.
Обыватели определяли себя как "простые люди", и жили простой социалистической
жизнью: работали в государственных учреждениях для того, чтобы обеспечить себе
некоторые стандарты потребления: качество питания, одежды, бытовые приборы,
квартиры и автомашины, а также проведение времени, отпущенного государством на
отдых в местах, соответствующих их представлениям о своем социальном
положении. Для обозначения типичного обывателя в данном тексте вводится
понятие НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧА ИВАНОВА. Для Николай Николаевичей пространство
административного торга находилось вне пределов досягаемости и понимания.
Диссиденты, в отличие от обывателей и функционеров, противопоставлялись и
функционированию в государстве, и быту его граждан. Диссиденты не могли и не
хотели жить так, как живут обыватели и функционеры, и в своем отрицании
государственных и обыденных реалий выработали свой стиль и способы бытия. Для
обозначения типичного диссидента в тексте вводится понятие АНДРЕЙ САХАРОВ и
соответствующий термин.
Страты функционеров, обывателей и диссидентов были связаны между собой
репрессивными и распределяющими механизмами, обеспечивавшими социальную
стабильность и управляемость огосударствленным обществом в целом, описанные в
первых главах этой рбаоты. Принадлежность каждого человека к страте
фиксировалась самим государством в явных и неявных статусах (функционеров в
виде номенклатуры, обывателей в виде "простых людей", народа, а диссидентов
как диссидентов).
Специфической особенностью социальной структуры социалистического общества
было то, что люди, принадлежавшие к разным стратам пересекались друг с другом
в социальном бытие только в строго определенных ритуалом ситуациях.
Функционеры, диссиденты и обыватели, как только их статусы формализовывались и
закосневали, начинали существовать в разных социальных пространствах.
Социальным событием становились встречи функционеров с народом, контакты между
диссидентами и функционерами, ил
...Закладка в соц.сетях
