Жанр: Экономика
Основы теории ценности хозяйственных благ
...tgesetze des wirtschaftlichen Wertes" (статья эта напечатана в Conrad's Jahrbucher
fur Nationalokonomie und Statistik. V. XI. В. 2. 1885. 8. 161). Разбирая сочинение Визера, в
котором речь идет исключительно о субъективной ценности, Дитцель заявляет, что все
это сочинение должно быть отнесено к области психологии, а отнюдь не политической
экономии. По мнению Дитцеля, задача теории ценности заключается в том, чтобы
"указать ту скрытую основу, которой определяются набегающие друг на друга волны
товарных цен с их колебаниями вверх и вниз, отыскать ту тайную силу, которая вопреки
субъективным воззрениям индивидуумов, наперекор протеевской натуре человека...
позволяет с объективной несомненностью формулировать определенные законы
движения меновой ценности материальных благ". Дитцель сомневается, чтобы "мы
могли хоть с какой-нибудь надеждой на успех взять за исходный пункт для объяснения
сложных феноменов общественно-экономической жизни субъективные представления
о ценности, существующие у отдельных лиц", и не находит такого моста, "который бы
перевел нас через пропасть, лежащую между субъективным представлением о
ценности, существующим у отдельного индивидуума, с одной стороны, и хозяйственной
жизнью целого общества - с другой". У меня так много точек соприкосновения с глубоко
уважаемым мною ученым, что я не могу без крайнего сожаления указывать на
существование разногласий между нами по столь фундаментальному вопросу. Я был бы
очень рад, если бы моя настоящая работа побудила вновь заняться обсуждением этого
вопроса, по которому, мне думается, далеко еще не сказано последнее слово].
На это нужно ответить, что при всем том субъективная ценность представляет собой
вещь, чрезвычайно важную для науки о народном хозяйстве - до такой степени важную,
что политическая экономия должна обратить на нее самое серьезное внимание. Почему,
- это я постараюсь сейчас объяснить коротко.
"Социальные законы", исследование которых составляет задачу политической экономии,
являются результатом согласующихся между собой действий индивидуумов. Согласие в
действиях является в свою очередь результатом игры согласующихся между собой
мотивов, которые лежат в основе человеческих действий. А раз это так, то не
подлежит никакому сомнению, что при объяснении социальных законов необходимо
добираться до движущих мотивов, которыми определяются действия индивидуумов, или
принимать эти мотивы за исходный пункт; очевидно вместе с тем, что наше понимание
социального закона должно быть тем полнее, чем полнее и точнее мы знаем эти
движущие мотивы и их связь с хозяйственной деятельностью индивидуумов.
Самым могущественным мотивом и, пожалуй, единственным, действие которого
обладает такой степенью всеобщности и силы, что в результате его наперекор всем
противодействующим влияниям получаются вполне ясные законы, является забота о
благополучии - отчасти о благополучии нашем собственном, отчасти же о благополучии
других лиц, с которыми нас постоянно или только в известных случаях связывают
хозяйственные узы. Когда мы рассматриваем материальные блага с точки зрения этого
мотива, то в результате получается субъективная ценность. В ценности материальных
благ как бы при помощи какого-то автоматического аппарата сами собой
регистрируются существование и сила основного хозяйственного фактора. Всюду, где
мы находим ценность, она показывает нам, что дело идет о нашем благополучии и что
пущена в ход движущая сила хозяйственной деятельности, а величина ценности служит
показателем того, с какой степенью напряженности работает эта сила. Таким
образом, субъективная ценность является в одно и то же время и компасом, и
посредствующим мотивом хозяйственных действий человека: компасом - потому что
она показывает, в каком направлении всего сильнее напряжен наш интерес по
отношению к материальным благам и, следовательно, в какую сторону будет направлена
наша хозяйственная деятельность; посредствующим мотивом - потому что, чувствуя,
что ценность материальных благ представляет собой верное отражение наших
основных интересов, заключающихся в стремлении к благополучию, мы давно привыкли в
хозяйственной жизни следовать только за наибольшей ценностью.
Теперь я спрошу читателя: разве для той науки, задача которой заключается в том,
чтобы исследовать и выяснить законы хозяйственной деятельности людей, - разве для
этой науки не должно представляться в высшей степени важным проникнуть в тайну
того самого явления, которое, как мы доказали, дает ключ к объяснению наших
хозяйственных действий? Никто не станет отрицать того, что повсюду - в области
потребления, в области производства, в области обмена - наше отношение к
материальным благам определяется той ценностью, какую они имеют в наших глазах.
Повсюду мы стремимся получить возможно большую ценность при возможно меньшей
затрате сил. Никто не станет отрицать также, что только постоянством действия
этого мотива обусловливается законосообразность наших хозяйственных действий
[очень хорошо выясняет теоретическое значение ценности Нейманн, когда говорит о
ней: "Она принадлежит, без сомнения, к числу важнейших политико-экономических
понятий. Ею в последнем счете определяются доход, прибыль, имущество,
благосостояние, богатство и т. д. Она-то, собственно, дает толчок и производству,
обмену, купле-продаже, словом, почти всем актам хозяйственного оборота. Она
является, далее... важным фактором образования цен, а следовательно, и заработной
платы, прибыли на капитал и ренты и т. д. Можно даже прямо сказать, что на
ценность нужно смотреть как на центр, около которого вращается и движется весь
механизм нашего хозяйства" (Schonberg's Handbuch der politischen Okonomie. Ed. 2. Т. I.
S. 165)]. И вот мы должны сознательно отказаться от преследования сущности этой
всеопределяющей субъективной ценности, условия ее существования, тех факторов,
которыми определяется ее величина? Кажется просто невероятным, как это можно
выставить такое странное требование, - и, однако ж, оно выставлялось и
выставляется очень многими экономистами!
Посмотрим же, чем они мотивируют свое требование [здесь я опять ссылаюсь на
цитированную выше статью Дитцеля, в которой хотя и в сжатой форме, но
чрезвычайно ясно и резко обрисовано принципиальное различие наших точек зрения].
Что "в последнем счете законами человеческих потребностей управляются и
общественные движения производства и потребления, а следовательно, и меновых
ценностей материальных благ" - этого не думают отрицать и противники нашей
теории. Однако ж, говорят они, не дело политической экономии заниматься объяснением
того, как из всеобщих движущих мотивов человеческой деятельности развиваются
имущественные интересы и субъективные представления о ценности материальных
благ. Не ее дело - "исследовать основание и законы человеческих интересов по
отношению к миру вещей"; напротив, вполне определенную и ясную пружину
человеческих действий - имущественный интерес - она должна предполагать уже как
нечто данное. Задача политической экономии заключается в том, чтобы показать,
каким образом при предположении данного состояния имущественных интересов, а
следовательно, и соответствующих субъективных представлений о ценности
материальных благ развиваются социальные феномены объективной меновой ценности.
Мне кажется, что во всем этом рассуждении упущено из виду одно очень тонкое, но
очень важное различие. Совершенно верно, что не дело политической экономии
заниматься выяснением общих законов человеческих потребностей и стремлений,
например, существования и действия человеческого стремления к благополучию, -
заниматься этим она не может и должна предоставить это психологии. Но ведь
требуется выяснить нечто совершенно иное, а именно каким образом интересы
благополучия связываются с обладанием материальными благами, каким путем всеобщее
инстинктивное стремление к благоприятию превращается в конкретные хозяйственные
интересы. Разрешения этих вопросов нельзя требовать от психологии - его, раз оно
нужно, может дать только одна наука: политическая экономия. Для иллюстрации
возьмем какой-нибудь конкретный пример. Всем нам присуще очень сильное
инстинктивное стремление сохранить свою жизнь, в частности предохранить себя от
голода и жажды. Откуда взялось это стремление, из какого источника черпает оно
свою силу, почему оно оказывается несравненно более могущественным, нежели,
например, стремление наслаждаться музыкой, - все это должна объяснить, если
может, психология. Политическая экономия во всяком случае может считаться с
существованием этого стремления как с фактом. Но совсем другого рода вопрос о том,
почему же это данное инстинктивное стремление иногда связывается с известными
материальными благами и придает им большую важность в наших глазах, а иногда нет;
почему оно, нисколько не изменяясь в своей силе, заставляет нас приписывать известным
материальным благам иногда наивысшее значение, а иногда - совсем ничтожное? Ведь
стремление предохранить себя от голода и жажды присуще нам всегда: ведь пища и
питье всегда служат для удовлетворения этих наших потребностей. Так почему же,
спрашивается, мы только в некоторых случаях цепляемся за воду и хлеб со всей силой
могучего инстинкта, а в других случаях, и притом в большинстве, обнаруживаем лишь
слабый интерес к обладанию этими материальными благами, иногда даже относимся к
ним совершенно равнодушно (как например, к конкретным количествам воды для питья)?
Заниматься решением подобного рода вопросов, очевидно, не дело общей психологии; для
нее это значило бы вдаваться в излишнюю казуистику. Но именно в этой казуистике и
должен быть сведущ экономист, если он хочет понять отношение людей к
материальным благам и если он хочет, в частности, выяснить социальные законы
меновой ценности.
Можно, пожалуй, подумать, - а такого именно мнения и держались, очевидно, все
экономисты, игнорировавшие учение о субъективной ценности, - будто дело слишком уж
просто и ясно само по себе, для того чтобы нуждаться в специальной теории, которая
бы его объясняла. Люди тем сильнее стремятся приобрести данную вещь, чем
настоятельнее у них потребности в ней; а чтобы судить о том, настоятельна ли данная
потребность, насколько настоятельна и когда она бывает настоятельна, - для этого им
совсем не нужно создавать целую теорию. На это замечание я отвечу: нет, дело далеко
не просто и не ясно само по себе. Доказательством этому служит то, что старая
теория, не знавшая учения о субъективной ценности, сбивалась с дороги на каждом шагу,
что она смешивала ценность и полезность, что вследствие этого материальным благам,
не имеющим никакого значения с точки зрения человеческого благополучия, она
приписывала самую высокую ценность, а таким материальным благам, с которыми
связываются для нас насущные интересы благополучия, - ценность совсем ничтожную,
что она не сумела даже определить основу обнаруживающихся в ценности человеческих
интересов и основывала ценность не на отношении материальных благ к человеческому
благополучию, а на затрате человеческого труда или на издержках производства. И не
удивительно! Ведь как ни просто оказывается учение о предельной пользе, о ценности
комплементарных материальных благ, о ценности материальных благ отдаленного
порядка, когда оно сформулировано и изложено в заключительном виде, однако же
вывести его из чрезвычайно сложной, запутанной сети фактов хозяйственной жизни
было не так-то легко; и кто стремится без помощи этого учения ориентироваться в
казуистическом лабиринте человеческих хозяйственных интересов, для того лабиринт
всегда останется лабиринтом, по которому можно только блуждать, не находя выхода.
При таких условиях совершенно напрасно ссылается Дитцель на пример всей британсконемецкой
догматики, которой до сих пор никогда и в голову не приходило рассматривать
теорию ценности как учение о субъективной ценности. Подобная ссылка была бы вполне
уместна в том случае, если бы британско-немецкой догматике действительно удалось,
несмотря на игнорирование субъективной ценности, создать цельную теорию
объективной ценности. Но я думаю, что именно этого-то и не удалось ей сделать, иначе
в нашей литературе не раздавались бы жалобы на несовершенство, незрелость
теперешнего состояния экономической науки.
Бросим беглый взгляд на результаты, добытые старой теорией по вопросу о ценности. В
экономической литературе мы находим всего три закона цен. Один закон сводит
состояние цен материальных благ, или их меновую ценность, к отношению между
спросом и предложением, другой - к издержкам производства, третий, еще
специальнее, - к количеству потраченного на производство (или вспомогательное
воспроизведение) материальных благ труда. Последний из этих законов неоднократно
уже опровергался с таким успехом [см. в особенности Knies. Der Kredit. Il. Halfte. Berlin,
1879. 8. 60. Ср. также мою Geschichte und Kritik der Kapitalzinstheorien. S. 428], что,
кроме партии социалистов, которая руководствуется в данном случае не одними лишь,
часто теоретическими, соображениями, у него едва ли еще найдутся теперь
приверженцы. Закон издержек производства является, во-первых, не более как частным
законом цен: по общему признанию, он не имеет силы по отношению ко многим из самых
важных материальных благ [например, по отношению к землям, ко всем монопольным и
другого рода материальным благам, количество которых ограничено], а во-вторых, он
не представляет собой самостоятельного закона, так как ему самому приходится
заимствовать свою силу лишь от закона спроса и предложения. В самом деле, ведь цены
имеют тенденцию держаться на уровне издержек производства только благодаря тому,
что их постоянно подгоняет (и именно постольку, поскольку их подгоняет) к этому
уровню отношение между спросом и предложением, которым и определяются в
действительности цены.
Таким образом закон издержек производства сводится к первому из названных выше
законов - к закону спроса и предложения; следовательно, этим-то последним и
ограничиваются, собственно говоря, все наши знания о законах цен.
Какова же ценность этих знаний? Закон спроса и предложения является, несомненно,
старинным и важным приобретением экономической науки; однако даже и при той,
относительно превосходной формулировке, какую дали ему Германн и Милль, он
представляет собой нечто несовершенное. Он так же стар, как и экономическая наука,
но за все время своего существования он никого не удовлетворял. Экономисты постоянно
были недовольны им, постоянно стремились внести в него поправки и дополнения.
До какой степени далек он все-таки от совершенства, очень ясно показывает заявление
одного из известнейших представителей учения о ценах, который называет формулу
спроса и предложения "пустой и ничего не выражающей", приравнивая ее ценность к
ценности "ходячей фразы" [Neumann в Schonberg's "Handbuch der pol. Okonomie". S. 289].
Итак, результаты, добытые политической экономией в области изучения объективной
ценности при полном игнорировании теории субъективной ценности, оказываются
настолько незначительными, что наука отнюдь не может успокоиться на них и
признать излишними и бесполезными всякие попытки достичь другим путем
результатов более удовлетворительных. Во всяком случае не мешает заняться
пересмотром учения об объективной меновой ценности. Этим мы и займемся во второй
части настоящей работы. Хотя я и не люблю ссылаться на авторитеты там, где
теория может говорить сама за себя, однако ж в этот раз я позволю себе указать на
следующее обстоятельство. До недавнего времени субъективная ценность, или, как ее
привыкли называть, потребительная ценность, тем незначительным вниманием, какое
вообще выпадало ей на долю, пользовалась исключительно у народа "мудрецов"
("Grubler") - в экономической литературе немцев. В наши дни мы видим, как
оригинальнейшие мыслители самых различных наций - Джевонс, Пирсон, Вальрас -
одновременно начинают пользоваться новым учением о предельной пользе для
построения законов меновой ценности. Не служит ли это верным ручательством за то,
что теория субъективной ценности представляет собой нечто большее, чем праздную
игру ума, что она является плодотворным фундаментом экономической науки?
Е. Бем-Баверк. "Основы теории ценности хозяйственных благ" " 1.
Предварительные замечания
Употребляя слово "ценность", а особенно выражение "меновая ценность", мы не всегда
имеем в виду то влияние, какое оказывают материальные блага на хозяйственное
благополучие человека. Когда мы говорим, например, что фунт золота обладает более
высокой меновой ценностью, нежели фунт железа, то в эту минуту мы не
представляем себе никакого определенного субъекта и совсем не думаем о том, какое
влияние окажет обладание названными материальными благами на удовлетворение его
потребностей; напротив, высказывая свое суждение о ценности золота и железа, мы
хотим только отметить тот чисто объективный факт, что в обмен на фунт золота
можно получить большее количество материальных благ, чем в обмен на фунт железа.
Таким образом, как мы уже подробно разъяснили в первой части настоящего
исследования, наряду с субъективным понятием ценности существует совершенно
отличное от него объективное понятие ценности. Ценностью в субъективном смысле
называется вообще значение материальных благ для человеческого благополучия; в
частности, субъективной меновой ценностью называется то значение, какое
приобретает вещь для какого-нибудь субъекта благодаря своей способности давать ему
при обмене другие материальные блага, между тем как меновая ценность в
объективном смысле представляет собой не что иное, как способность вещи
обмениваться на другие материальные блага. Объективная меновая ценность - это
меновая сила ["Power of purchase" - так называл меновую ценность уже Адам Смит ("О
богатстве народов". Кн. 1. Гл. IV). Несколько менее удачными кажутся мне выражения,
которыми предлагали обозначить меновую ценность другие экономисты: "ratio of a
change" ("меновое отношение" - Jevons. Theory of Political Economy Ed. 2. Р. 88) или
"Ruilvoet" ("меновая пропорция" - Pierson. Leerboek der Staathuishoudkunde. 1884. Т. I. S.
48). Выражения эти имеют такой смысл, который не позволяет употреблять их для
обозначения свойств материальных благ или говорить о большей или меньшей степени
их. Поэтому в бесчисленном множестве оборотов речи, свойственных как разговорному,
так и научному языку, они не могут заменить собой термин "меновая ценность" - во всех
подобных случаях пришлось бы прибегать к неуклюжим перифразам, тогда как
выражение "меновая сила" чрезвычайно удобно во всех отношениях].
В противоположность субъективной ценности, основывающейся на индивидуальных
оценках материальных благ со стороны отдельных лиц, объективную меновую ценность
многие экономисты привыкли называть также народнохозяйственной ценностью
материальных благ. Такое выражение я считаю не совсем удачным. Правда, если бы,
употребляя его, экономисты хотели лишь резче оттенить то обстоятельство, что
объективная меновая ценность может существовать только в обществе и благодаря
обществу, что, следовательно, она является феноменом народно- и общественнохозяйственным,
так против этого ничего бы нельзя было возразить. Но обыкновенно с
приведенным выражением соединяется представление, будто объективная меновая
ценность представляет собой ценность материальных благ для народного хозяйства.
Объективную меновую ценность рассматривают как стоящее выше субъективных
мнений отдельных лиц суждение общества относительно того, какое значение имеет
вещь для него, общества, в целом, - в некотором роде как решение объективной высшей
инстанции. Это совершенно ошибочно. Хотя объективная меновая ценность, как мы
убедимся впоследствии, действительно представляет собой равнодействующую
субъективных оценок, даваемых материальным благам отдельными лицами, однако ж
анализ условий образования меновой ценности показывает, что фиксированию меновой
ценности отнюдь нельзя придавать смысл общественного решения, а в особенности
произносимого во имя и с точки зрения всего общества решения по вопросу о том, какое
значение имеет данная вещь для человеческого благополучия.
Понятие меновой ценности находится в тесной связи с понятием цены, но отнюдь не
совпадает с ним. Меновая ценность означает возможность получить в обмен на данную
вещь известное количество других материальных благ; цена же означает само это
количество материальных благ, получаемое в обмен на данную вещь.
Таково, на мой взгляд, самое простое и самое рациональное решение спорного вопроса об
отношении между меновой ценностью и ценой - вопроса, которым так много, так
несоответственно степени его важности много занимались экономисты. В прежнее
время цену рассматривали как выраженную в деньгах меновую ценность материальных
благ [Malthus. Definitions in Political Economy. N. 47. "Цена - это количество денег, на
которое обменивается товар"]. Воззрение это совершенно несостоятельно и в
настоящее время оставлено всеми. Дело в том, что, по справедливому замечанию
Нейманна, "как цена, так и ценность постоянно "выражаются" в деньгах, и как то, так
и другое одинаково могли бы быть выражены, например, и в пшенице, ржи или какомнибудь
другом товаре" [Neumann в Schonberg's "Handbuch der politischen Okonomie". Ed.
2. Т. I. S. 174]. Сам Нейманн разграничивает понятия ценности и цены следующим
образом: "Цена основывается всегда на одностороннем или двустороннем установлении
или нормировании, тогда как ценность является преимущественно результатом оценок
или мнений". В пределах этого самого общего определения Нейманн находит "в
отдельности" целых три различных понятия, которые он обозначает словом "цена": 1)
то обстоятельство, что на одну вещь по односторонней или двусторонней нормировке
вымениваются другие вещи, 2) та степень, в которой одна вещь обменивается на
другое и 3) то, что по односторонней или; двусторонней нормировке выменивается или
может быть выменяно на данную вещь [Neumann. Op. cit. S. 174]. Я полагаю, что из
этих трех значений можно признать только одно третье, установление же первых двух
является и неудачной, и совершенно ненужной уступкой мнимым требованиям
словоупотребления. Я говорю "ненужной уступкой", так как словоупотреблением она
совсем не требуется; напротив, в тех самых оборотах речи, на которые ссылается
Нейманн в доказательство необходимости установить понятие первое и второе, слово
"цена" может без всякого извращения смысла быть заменено выражением "количество
материальных благ" или "то, что отдается в обмен" - выражением, соответствующим
третьему понятию [в доказательство необходимости первого понятия Нейманн
приводит одну статью (ст. 612) германского торгового уложения, в которой говорится,
что ценность вознаграждения за известные убытки определяется рыночной ценой, а
"за невозможностью определить рыночную цену" устанавливается экспертами. Но это
постановление можно, нимало не изменяя смысла, выразить в следующей форме:
ценность должна определяться по количеству материальных благ, представляющему
собой рыночную цену соответствующих вещей, а когда такое количество нельзя
установить, то ценность должна определяться экспертами. Точно так же в положении
"вода, лед, снег приобретают в такие времена цену", слово "цена" вполне можно
заменить выражением "способность обмениваться на известное количество
материальных благ". Наконец, в доказательство необходимости второго из
принимаемых им понятий цены Нейманн ссылается на фразу: "Цены земельных участков
в нашем городе за последнее время понизились или повысились". Но эту же самую мысль
можно выразить и таким образом: "Количество материальных благ, которое можно
получить в нашем городе за земельные участки, увеличилось" и пр. - это будет
несравненно лучше, чем: "Степень, в какой на земельные участки можно выменивать
другие вещи, повысилась или понизилась"!]. Если даже и действительно в некоторых
метафорических или эллиптических оборотах речи слово "цена" употребляется таким
образом, что оно удаляется от несомненного основного своего значения - "то, что
отдается в обмен", - так не дело научной терминологии поощрять и с величайшей
готовностью санкционировать такого рода произвольное и неправильное
словоупотребление. До чего бы мы дошли, если бы признали своей обязанностью каждое
неточное или образное выражение, встречающееся в простонародном языке, немедленно
возводить в степень нового научного понятия! Нам нужна дисциплина для нашей
терминологии, мы не должны допускать двусмысленности и неточности, раз в этом
нет настоятельной необходимости, а в данном случае, по моему мнению, и речи быть не
может о подобной необходимости.
Поэтому мы продолжаем настаивать на том, что с научным понятием цены не следует
связывать никакого иного значения, кроме выражающегося в словах: "То, что в обмен на
данную вещь получается, может быть получено или же имеется в виду получить".
Если мы будем рассматривать только количество какого-нибудь одного рода
материальных благ, которое можно получить в обмен на данную вещь, то мы еще не
приобретаем правильного представления относительно меновой силы, свойственной
этой вещи. Дело в том, что та или иная высота цены в подобном случае одинаково
может обусловливаться как значительностью меновой силы первой вещи, так и
незначительностью меновой силы второй вещи. Для того чтобы определить меновую
силу, свойственную данной вещи, необходимо рассмотреть меновое отношение этой
вещи или ко множеству других родов материальных благ, или же к такого рода
материальным благам, которые считаются общепризнанным мерилом ценности. Такого
рода материальным благом являются деньги. Поэтому меновую силу материальных благ
мы всего проще измеряем денежными ценами, которые устанавливаются на
материальные блага [само собой разумеется, что при этом нужно иметь в виду те
изменения, которые происходят в самом мериле ц
...Закладка в соц.сетях
