Жанр: Драма
Земля
...ние
рассмешило Лизу, сохранявшую и во время беременности благодушный нрав
толстой кумушки. И впрямь, ведь она зреет, как тыква. И она поворачивалась с
боку на бок, выставляя под раскаленным небом свой огромный живот, казавшийся
набухавшим ростком, выпираемым плодоносной землей. Бюто, однако, было не до
смеха. Он грубо велел ей встать и помогать ему. Лизе пришлось собирать
колосья, ползая на коленях. Она неуклюже передвигалась, пыхтя и склоняясь на
правый бок.
- Если уж ты бездельничаешь, - сказала она сестре, - так иди домой и
приготовь ужин.
Франсуаза, не сказав ни слова, ушла. Жара еще стояла удушливая, но
босская равнина уже вернулась к деятельности. Всюду, куда хватало глаза,
снова закопошились черные точечки. Делом с двумя работниками кончал свои
стога. Большуха наблюдала за кладкой скирда, опираясь на клюку, готовая
огреть ею каждого, кто стал бы лениться. К ней подошел посмотреть на работу
Фуан, а затем вернулся к зятю и долго в задумчивости следил за его
движениями. Наконец он побрел куда-то своей тяжелой походкой старика, с
сожалением вспоминающего о прошлом. А Франсуаза, у которой еще шумело в
голове от испытанного потрясения, шла по новой дороге домой, когда услышала,
что ее окликают.
- Эй, заверни-ка сюда!
Это был Жан, еле видный за снопами, которые он возил сюда с самого
утра. Он только что разгрузил свою телегу, и лошади в ожидании неподвижно
стояли на солнцепеке. Скирд собирались класть на следующий день, а пока он
просто сваливал снопы в кучи. Из них получилось три высоких стены,
образовавших вокруг него как бы комнату.
- Да иди же! Это я.
Франсуаза безвольно повиновалась. Ей даже не пришло в голову оглянуться
назад. Тогда она могла бы увидеть, что Бюто, заметив, что она свернула с
дороги, следил за нею, приподнявшись на цыпочки.
Сначала Жан пошутил:
- Ишь ты, какая стала гордая, даже не здороваешься? - Еще бы, -
ответила она, - ты скрываешься, тебя и не видно совсем.
Тогда он стал жаловаться, что его скверно принимают в доме Бюто. Но ей
было не до того, она молчала или отвечала отрывистыми словами.
Бессознательно она опустилась на солому в глубине сделанной норы и,
казалось, была совсем разбита от усталости. В ее теле сохранилось острое
физическое ощущение нападения Бюто, и, кроме этого, она ничего больше не
чувствовала. Она ощущала его горячие руки, их прикосновение к своим бедрам,
ее преследовал его запах, запах приблизившегося самца, которого она ждала, с
трудом переводя дыхание, обессиленная от желания. Она закрыла глаза и почти
задыхалась.
Жан умолк. Увидев ее лежащей навзничь, совсем отдающейся, он
почувствовал, что кровь его забурлила. Он не ждал встречи с ней и теперь
боролся с собой, так как ему представлялось дурным поступком воспользоваться
слабостью этого ребенка. Но он так желал ее, что вся кровь бросилась ему в
голову и в ушах зашумело. Мечта об обладании ею лишала его рассудка, как и в
бредовые ночи. Он лег рядом с нею и взял сначала одну ее руку, потом обе,
стискивая их до боли, но не решаясь даже поднести их к своим губам. Она не
отдергивала их. Открыв темные глаза с отяжелевшими веками, она серьезно
посмотрела на него. Ее лицо не выражало стыда, оно нервно вытянулось. И этот
немой, почти грустный взгляд внезапно сделал его грубым. Он полез к ней под
юбки, хватая ее за ляжки, как незадолго перед тем Бюто.
- Нет, нет, - пролепетала она, - пожалуйста, не надо... Это гадость...
Тем не менее она не сопротивлялась и только вскрикнула от боли. Ей
показалось, что земля уходит из-под нее, голова закружилась, и она уже не
знала - Жан ли это, или вернувшийся откуда-то Бюто. Она почувствовала ту же
грубость, тот же острый запах самца, вспотевшего от тяжелой работы на
солнцепеке. Мысли ее путались, перед закрытыми глазами стояли огненные
круги, у нее невольно вырвались слова:
- Не надо только ребенка... Не надо...
Он соскочил, и пропавшее даром человеческое семя упало в созревшую
пшеницу, на землю, которая отдается, никому не отказывая, открывая свои
вечно плодоносные недра любому зародышу.
Франсуаза снова открыла глаза. Она лежала, неподвижная и ошеломленная,
не произнося ни слова. Как? Все было кончено? Но ведь она не получила
никакого наслаждения. Она ощущала только боль. Перед ней встал образ
другого, ее охватило бессознательное сожаление, вызванное обманутым
желанием. Жан сердил ее. Зачем она уступила ему? Ведь она не любила этого
старика! Жан так же, как и она, стоял неподвижно, потрясенный случившимся.
Наконец он сделал недовольный жест, хотел что-то сказать ей, но ничего не
нашел. Еще больше смутившись, он хотел поцеловать ее, но она отстранилась,
не желая, чтобы он дотрагивался до нее.
- Мне надо идти, - пробормотал Жан. - А ты подожди немного.
Франсуаза ничего не ответила, смотря в небо.
- Хорошо? Подожди минут пять, чтобы не заметили, что ты была здесь
вместе со мной.
Тогда она наконец решилась разжать губы.
- Хорошо. Иди.
Это было все, что она сказала. Он щелкнул бичом и пошел рядом со своей
телегой тяжелым шагом, опустив голову.
Бюто тем временем удивлялся, куда могла исчезнуть за снопами Франсуаза.
Когда он увидел удалявшегося Жана, у него мелькнуло подозрение. Не говоря
Лизе ни слова, он побежал, согнувшись, как ловкий охотник; затем одним
прыжком очутился в углублении среди соломы. Франсуаза лежала, не двигаясь,
окоченев и по-прежнему глядя в небо блуждающими глазами. Ноги ее оставались
обнаженными. Отрицать было невозможно, да она и не пыталась.
- А, стерва! Шлюха! Так ты ложишься вместе с этим негодяем, а меня
награждаешь пинками в живот... Черт бы тебя подрал! Теперь мы посмотрим.
Бюто уже обхватил ее, и она ясно увидела его перекосившееся лицо,
поняв, что он хочет воспользоваться удобным случаем. Почему бы, в самом
деле, и ему не овладеть ею, раз другой только что сделал это. Но девушку,
как только она почувствовала его горячие руки, охватило прежнее возмущение.
Он был теперь здесь, но она больше уже не жалела об его отсутствии, она
больше не хотела его, не отдавая себе даже отчета в скачках своей воли. Все
ее существо было полно ненависти, протеста и ревности.
- Оставишь ты меня, свинья? Я тебя искусаю!
Ему во второй раз пришлось отказаться от своего намерения. Но,
обозленный тем, что у него вырвали удовольствие из-под носа, он проворчал:
- Я ведь не сомневался в том, что ты с ним путаешься. Мне давно
следовало его отшить... Черт бы побрал этого подлеца! Вот кто тебя мнет!
Поток ругательств продолжался. Бюто произнес все оскорбительные слова,
какие только знал, говорил обо всем в грубых, бесстыдных выражениях, от
которых она чувствовала себя как бы обнаженной. Она, тоже взбешенная,
упрямая, бледнела и старалась быть как можно спокойней и на каждое гнусное
нападение коротко отвечала:
- Тебе-то какое дело?.. Если мне это нравится! Разве я не свободна?
- Ну, так я тебя выгоню на улицу. И сейчас же, как только мы вернемся
домой... Я расскажу обо всем Лизе, расскажу, в каком виде я тебя нашел - с
рубашкой, задранной до самой головы. Вот и ступай забавляться, куда хочешь,
если тебе это нравится.
Теперь он подталкивал ее вперед, к тому полю, где осталась Лиза.
- Скажи, скажи Лизе... Если захочу, я сама уйду.
- Если захочешь! Посмотрим!.. Выставлю тебя под зад коленом!
Чтобы сократить путь, он пошел с нею через урочище Корнай, по полосе,
оставшейся не разделенной между нею и сестрой, - той самой полосе, раздел
которой он все время старался оттянуть. Внезапно, как молния, его осенила
мысль: если она уйдет, поле будет разрезано пополам, и одна половина его
исчезнет вместе с нею, перейдет, может быть, к ее любовнику. У него мурашки
пробежали по телу, и он сразу же решил отказаться от своих намерений. Нет!
Это глупо, нельзя жертвовать всем только из-за того, что девка надула тебя.
Такие вещи всегда найдутся, а землю, раз уж ее держишь, нельзя упускать.
Он замолчал и замедлил шаг, не зная, как ему поправить дело до того,
как он встретится с женой. Наконец решился:
- Знаешь, я не люблю, когда из себя корчат невесть что.
Меня оскорбляет, что ты так обходишься со мной... Иначе я бы не стал
огорчать жену в ее положении...
Она подумала, что он боится, как бы Лиза не узнала о его собственном
поведении.
- Да уж разумеется: если ты будешь болтать, так и я кое-что расскажу.
- Ну, я-то этого не боюсь, - ответил он спокойно, с апломбом. - Я
скажу, что ты врешь, что ты мстишь мне, потому что я тебя накрыл.
И так как они уже подходили к Лизе, он торопливо закончил:
- Значит, все останется между нами... Надо будет еще раз поговорить об
этом вдвоем...
Лиза, однако, была удивлена, не понимая, почему Бюто возвращается
вместе с Франсуазой. Но он сказал, что нашел лентяйку за скирдом, она сидела
там, надув губы. Разговор их был внезапно прерван диким криком, и они
позабыли о своих делах.
- Что случилось? Кто это крикнул?
Вопль был ужасен; это был долгий, рычащий вздох, жалоба животного,
которое душат. Он прозвучал и затих в безжалостном солнечном зное.
- Что это? Лошадь, что ли, сломала себе ноги!
Они повернулись и увидели, что Пальмира еще стоит на соседней полосе,
среди пучков пшеницы. Своими ослабевшими руками она прижимала к груди
последний сноп, силясь перевязать его. Однако скоро она снова вскрикнула, и
это был уже крик агонии, еще более раздирающий, еще более ужасный. И, бросив
все, она рухнула, убитая солнцем, которое палило ее уже в течение двенадцати
часов.
Лиза и Франсуаза бросились к ней. Бюто последовал за ними, но не так
поспешно. С соседних полос тоже бежал народ - Деломы, бродивший неподалеку
Фуан, Большуха, которая отбрасывала клюкой камни.
- Что случилось?
- С Пальмирой припадок.
- Я видел, как она упала.
- Ах, господи!
Все столпились вокруг, не смея подойти ближе, и смотрели на нее с
таинственным ужасом, который обычно охватывает крестьянина при виде болезни.
Пальмира вытянулась, повернувшись лицом к небу, раскинув руки, как бы
распятая на этой земле, так быстро изнурившей ее и наконец убившей. Должно
быть, лопнул какой-нибудь сосуд, потому что изо рта бежала кровь. Но скорее
всего она умирала от истощения, как надорвавшееся животное. Ее высохшее,
бесплотное и бесполое тело было настолько маленьким, что среди сухой соломы
оно казалось какой-то тряпкой. Последний вздох свой она испустила на этой
земле, в окружении тучных снопов богатого урожая.
Тем временем Большуха, бабка, отказавшаяся от внучки и никогда не
говорившая с нею, подошла, наконец, вплотную:
- Сдается мне, что она померла.
Большуха ткнула ее клюкой. Тело, лежавшее среди яркого солнца, с
раскрытыми и пустыми глазами и полуоткрытым ртом, не шевелилось. По
подбородку продолжала бежать кровь. Тогда старуха нагнулась и добавила:
- Как пить дать, померла... Да оно и лучше, чем сидеть у других на шее.
Все были потрясены и стояли неподвижно. Можно ли было трогать ее в
отсутствии мэра? Сперва говорили вполголоса, потом начали кричать, чтобы
прийти к какому-нибудь решению.
- Схожу за лестницей. Она у меня там, за стогом, - сказал наконец
Делом. - Сойдет за носилки... Покойника никогда не надо оставлять на земле.
Это нехорошо.
Но когда он вернулся с лестницей и люди захотели взять несколько снопов
на подстилку, чтобы положить Пальмиру, Бюто заворчал.
- Да отдадут тебе твой хлеб!
- Дожидайся! Черта с два!
Лиза, слегка устыдившись этой скаредности мужа, добавила два пучка под
голову, и тело положили на носилки. Франсуаза была погружена в задумчивость,
потрясенная этой смертью, которая произошла в день ее первой близости с мужчиной.
Она не могла оторвать глаз от трупа и стояла печальная, в особенности
удивленная тем, что этот прах был когда-то женщиной. Так же неподвижно стоял
и старик Фуан; он тоже молчал и, казалось, думал, что на долю умирающих
выпадает большое счастье.
Когда солнце зашло и настало время отправляться по домам, двое мужчин
подняли носилки и понесли. Груз был не тяжел, и сменять их не было никакой
надобности. Тем не менее все следовали за ними, образовав целый кортеж.
Чтобы сократить путь, шли не по дороге, а прямо по полям. Тело застывало на
снопах, колосья, свешивавшиеся из-под головы, покачивались от мерных
толчков. Теперь в воздухе осталось только тепло, скопившееся за целый день.
На горизонте, по ту сторону долины Луары, садившееся в туман солнце посылало
босской равнине свои желтые лучи, бежавшие почти по самой земле. Все как
будто подернулось этой желтизной, этим золотом ясных дней рабочей поры. Над
пшеницей, еще оставшейся на корню, играли султаны розового пламени; сжатые
полосы отливали золотисто-красным светом. И всюду, куда хватало глаза, из
этого золотистого моря поднимались высокие скирды, озаренные заходящим
солнцем е одной стороны и темные - с другой. От них по равнине протянулись
длинные тени. Наступила полная тишина, только где-то очень высоко в небе пел
жаворонок. Люди, понурив головы, смущенно молчали, с животной покорностью
следуя за покойницей. Под тяжестью тела, уносимого на подстилке из свежих
колосьев, чуть слышно поскрипывала лестница.
Урдекен в этот вечер рассчитывался с батраками, закончившими работу.
Мужчины уносили с собою по сто двадцать франков, женщины - по шестьдесят.
Это было заработано ими за месяц. Год выдался неплохой; поваленного дождем
хлеба, которого не берет коса, было немного, за все время уборки не
случилось ни одной грозы. И старший артели при радостных криках своих косцов
и вязальщиц поднес крестовидный сноп Жаклине, которая считалась хозяйкой
дома. Традиционный прощальный ужин прошел очень весело: было съедено три
бараньих ноги и пять кроликов. Чокались так часто, что все отправились в
постель навеселе. Захмелев, Жан бросился навзничь на солому под навесом.
Несмотря на усталость, он не мог заснуть; образ Франсуазы стоял перед ним, и
мучения начались снова. Его удивляло и почти сердило, что он получил от этой
девушки так мало наслаждения, промечтав о ней столько ночей. Потом он
почувствовал себя опустошенным и поклялся, что никогда больше не возобновит
этого. Но только он лег, Франсуаза снова встала перед ним, и он снова хотел
ее, хотел с таким бешенством, как будто появившееся перед ним видение
обладало плотью. То, что произошло днем, вспомнилось ему теперь во всех
подробностях, и это воспоминание жгло его. Как иметь ее еще раз, завтра,
послезавтра, всегда? Возле него появилась женщина - это была ворошильщица из
Перш, удивленная тем, что он не пришел к ней в последнюю ночь. Сперва он
оттолкнул ее, но потом схватил в свои объятия. Ему казалось, что он с
Франсуазой, и он сжимал все сильнее другую женщину, отдаваясь ей до
обморока.
В тот же самый час Франсуаза, внезапно проснувшись, встала и, подойдя к
своему маленькому окошечку, открыла его, чтобы подышать воздухом. Ей
приснилась драка, грызня собак у самой двери. Как только на нее пахнула
ночная свежесть, она вспомнила как о том, так и о другом мужчине: один хотел
ее, а другой взял. Дальше этого ее мысль не пошла, девушка не делала никаких
выводов, не пришла ни к какому решению. Вдруг она насторожилась. Так,
значит, это не был сон: вдалеке, в стороне Эгры, действительно выла собака.
Затем она вспомнила. Это был Иларион, который с самого вечера выл около
трупа Пальмиры. Тщетно пытались его прогнать: он цеплялся за нее, кусался,
не желая отойти от останков своей сестры, своей жены, которая заменяла ему
все на свете. Его непрекращавшийся вой наполнял погруженную во мрак
окрестность.
Франсуаза, дрожа, долго прислушивалась.
¶V §
- Только бы Колишь не начала телиться в одно время со мной! - повторяла
каждое утро Лиза.
И, волоча свое огромное брюхо, Лиза подолгу оставалась в хлеву,
беспокойно оглядывая корову, которая тоже раздувалась не по дням, а по
часам. Кажется, никогда еще скотину не разносило до такой степени: она стала
похожа на бочку, стоящую на тонких ножках. Девятимесячный срок приходился
для коровы как раз на день св. Фиакра - это было точно известно, потому что
Франсуаза позаботилась записать число, когда она водила Колишь к быку. Лиза
же не имела, к несчастью, такой уверенности, о дне своих родов она знала
только приблизительно. Ребенок начал расти так неожиданно, помимо воли, что
она не могла знать этого точно. Но, разумеется, он должен родиться около дня
св. Фиакра, - может, днем раньше, может, днем позже, - и она с тяжелым
чувством повторяла:
- Только бы Колишь не начала телиться в одно время со мной!.. Вот будет
история! Достанется нам тогда!
Колишь баловали; она жила в доме целых десять лет. В конце концов она
стала членом семьи. Зимой семья Бюто укрывалась подле нее от холода, не имея
другого отопления, кроме ее теплого живота. Сама она была очень расположена
ко всем, особенно к Франсуазе. Она лизала ее чуть ли не до крови своим
шершавым языком и, чтобы обратить на себя внимание, тянула зубами за юбку,
как бы желая целиком завладеть девушкой. По мере приближения отела за ней
ухаживали все больше и больше: давали ей теплое варево, выводили в хорошую
погоду на улицу, ежечасно следили за ней. Дело, конечно, было не в одной
только любви к корове, но и в пятидесяти пистолях, которые она стоила со
своим молоком, маслом, сырами, - все это пропало бы, если бы она погибла.
Со времени жатвы прошло недели две. Франсуаза вернулась к своей обычной
жизни и занималась хозяйством, как будто между ней и Бюто ничего не
произошло. Она как бы все забыла и старалась сама не думать о тревоживших ее
спокойствие вещах. Она встретилась с Жаном и предупредила его, так что он
больше не приходил к Бюто. Он подстерегал ее у изгородей, умоляя прийти к
нему на свидание в какую-нибудь ложбину. Но она боялась и отказывалась,
пряча свое равнодушие к нему под напускной осторожностью. Лучше потом, когда
в доме не будут в ней так нуждаться. Однажды, когда она ходила к Макрону за
сахаром, он настиг ее, но она не соглашалась завернуть с ним даже за угол
церкви и все время говорила о Колишь. У коровы трещали кости, зад ее
раскрывался - все это было верными признаками, и он сам должен был
согласиться, что дело на исходе.
И вот как раз накануне праздника св. Фиакра у Лизы после обеда начались
сильнейшие схватки в животе. Они с Франсуазой находились в это время в
хлеву, рассматривая корову. Раздутое брюхо раздвигало ей ноги, и она тихим
мыча-, нием жаловалась на свои страдания.
- Ну, что, ведь говорила же я! - с бешенством закричала Лиза. - Мы
пропали!
Согнувшись вдвое и поддерживая живот обеими руками, как бы в наказание
сильно сжимая его, она начала ругаться: разве не мог этот проклятый живот
оставить ее в покое и обождать? У нее было такое ощущение, как будто мухи
жалили ей бока, и боли спускались от бедер к коленям. Она не хотела лечь в
постель и бродила, повторяя, что ей хотелось бы вогнать все обратно.
К десяти часам маленького Жюля уложили спать. Бюто надоело ждать, - он
решил лечь и оставил Лизу и Франсуазу в хлеву около Колишь, страдания
которой все усиливались. Обе сестры начинали беспокоиться - дело не
подвигалось вперед, хотя казалось, что раздвижение костей уже закончено.
Проход был открыт, но почему же не выходил теленок? Они подбодряли корову,
ласкали ее, приносили сахар, от которого она отказывалась. Колишь стояла,
низко наклонив голову, а ее туловище продолжало содрогаться. В полночь Лиза,
все время корчившаяся от боли, внезапно почувствовала себя легче. На самом
деле у нее начались только ложные схватки, но она была убеждена, что сама
задержала роды, вогнав ребенка обратно. Обе сестры провели всю ночь около
Колишь, ухаживая за ней, прикладывая к ее животу нагретые тряпки. Другая же
корова, Ружетт, удивленная светом свечи, следила за ними сонными синеватыми
глазами.
На рассвете, видя, что все остается по-прежнему, Франсуаза решила
сбегать за соседкой Фримой. Та славилась своими знаниями, столько раз
оказывала помощь коровам при отеле, что в трудных случаях к ней охотно
обращались, стремясь обойтись без ветеринара. Фрима, как только пришла,
скорчила гримасу.
- Плохо Колишь выглядит, - пробормотала соседка. - Сколько времени она
в таком положении?
- Да часов двенадцать.
Старуха продолжала ходить вокруг коровы, оглядывая все без исключения.
Она покачивала головой и своим угрюмым выражением лица нагоняла страх.
- Как-никак, - заключила она, - вот показался пузырь. Надо подождать,
там видно будет.
В течение всего утра они смотрели, как под напором жидкости вылезает
пузырь. Его изучали, измеряли: пузырь - как пузырь, но все-таки он был
слишком велик. С девяти часов, однако, все снова остановилось, пузырь повис,
ритмически покачиваясь, корова содрогалась в конвульсиях, и ее состояние
ухудшалось на глазах.
Когда Бюто вернулся с поля завтракать, он тоже перепугался и заговорил
о том, что надо бы съездить за Патуаром, хотя мысль о расходе бросала его в
озноб.
- За ветеринаром? - язвительно заметила Фрима. - Чтоб он ее зарезал? У
дяди Сосисса корова-то сдохла... Подожди, вот я проткну пузырь и сама вытащу
тебе теленка.
- Но ведь господин Патуар запрещает протыкать пузырь, - заметила
Франсуаза. - Он говорит, что, пока вода там, это ей помогает.
Фрима раздраженно пожала плечами. Этот Патуар - просто осел. Она
разрезала пузырь ударом ножниц. Жидкость потекла, как из открытого шлюза;
все отскочили, но было слишком поздно, их всех окатило. Несколько минут
Колишь было легче, и старуха торжествовала. Она смазала себе правую руку
маслом и ввела ее внутрь, чтобы нащупать положение теленка. Она не спеша
шарила во внутренностях коровы. Лиза и Франсуаза, моргая, тревожно следили
за ней. Даже Бюто не пошел обратно в поле и ждал, не шевелясь и затаив
дыхание.
- Вот они, ноги, - бормотала она, - а головы нет... Это не дело, когда
голова не нащупывается...
Она вытащила руку обратно, потому что Колишь, встряхнувшись от
судороги, напряглась с такой силой, что снаружи показались ноги. Это было
все-таки хорошо, и семья Бюто вздохнула с облегчением, Им казалось, что
теленок был уже них в руках. С тех пор они думали только об одном: надо
тащить, тащить сейчас же, а то он, чего доброго, уйдет обратно и больше не
вылезет.
- Лучше его не трогать, - благоразумно заметила Фрима. - Сам вылезет.
Франсуаза держалась того же мнения. Но Бюто волновался, ежеминутно
трогал ноги, сердясь, что они не вытягиваются. Вдруг он схватил веревку и с
помощью жены, которая так же, как и он, вся дрожала, сделал крепкий узел. В
это время вошла старуха Бекю, нюхом почуявшая, что тут что-то происходит, -
и все ухватились за веревку - сперва Бюто, потом Фрима, потом Бекю и
Франсуаза. Даже Лиза, несмотря на свой живот, помогала, присев на корточки.
- Э-эх! - кричал Бюто. - Ну, разом!.. Вот, черт, он и не подвинулся.
Как приклеенный... Лезь, дьявол, лезь!
Женщины, вспотевшие от натуги, повторяли, задыхаясь:
- Э-эх!.. Лезь, чертов сын!
Но тут произошла катастрофа. Старая, полусгнившая веревка лопнула, и
все полетели кувырком на солому, крича и ругаясь.
- Ничего, я не убилась! - заявила Лиза, откатившаяся к самой стене. Все
бросились ее поднимать.
Но едва только Лиза встала на ноги, как у нее закружилась голова, и она
должна была снова сесть. Через четверть часа она снова держалась за живот.
Вчерашние боли возобновились с прежней силой. Схватки повторялись через
определенные промежутки времени. А она-то думала, что вогнала все обратно!
Подлая штука, однако, - корова не торопится, а ее опять разобрало, так что
вот-вот она догонит животное. Чем черт не шутит, возьмут да и разродятся обе
в одно время. Она тяжело вздыхала, и между нею и мужем вспыхнула ссора. Чего
она, черт возьми, взялась тоже тянуть? Разве это ее дело? Ей надо опорожнить
собственный мешок, а не заботиться о других. Лиза отвечала ругательствами,
так как боли заставляли ее очень страдать: сволочь! свинья! разве не он
наполнил ей брюхо, - если бы не он, там ничего бы не было!
- Вы все язык чешете, - заметила Фрима, - а дело-то не двигается.
Но Бекю добавила:
- Как-никак, а полаешься, и легче станет.
Жюля отправили к Деломам, чтобы он не мешал. Было три часа, все
прождали до семи. Дело не подвигалось, и дом превратился в настоящий ад.
Лиза продолжала сидеть на стуле, корчась и охая, а Колишь все мычала,
вздрагивала и обливалась потом, показывая своим видом, что ей становится все
хуже и хуже. Вторая корова тоже начала мычать от страха. Тут Франсуаза
совсем потеряла голову, а Бюто, изрыгая ругательства, решил снова начать
тянуть. Он позвал двух соседей, и теперь тащили вшестером, как бы собираясь
вырвать с корнем целый дуб. На этот раз взяли новую веревку, которая не
могла порваться. Но Колишь, потеряв равновесие, упала набок, да так и
осталась на соломе, тяжело дыша и вызывая у всех жалость.
- Ах, сволочь, мы его так и не выудим! - заявил Бюто, обливаясь потом.
- А эта стерва тоже скоро подохнет.
Франсуаза умоляюще сложила руки.
- Да поезжай же за господином Патуаром!.. Пусть это стоит, сколько
должно стоить! Поезжай за господином Патуаром!
Бюто потемнел. Поборов последнее сопротивление внутри самого себ
...Закладка в соц.сетях
