Жанр: Драма
Земля
..., скажи им, что дяде Мухе очень плохо... Беги
же, беги скорее!
Когда мальчик одним прыжком выбежал из комнаты, женщины возобновили
свой разговор по поводу случившегося. Бекю утверждала, что она знала одного
господина, которого спасли тем, что щекотали ему в течение трех часов пятки.
Фрима, вспомнив, что у нее оставался липовый цвет, которого она в прошлом
году купила на два су для своего мужа, отправилась за ним. Она вернулась с
маленьким пакетиком в руках, а Лиза, передав ребенка Франсуазе, уже успела
развести огонь. Тут появился и Ненесс.
- Дедушка Фуан уже лег... А Большуха сказала, что, если бы дядя Муха
меньше пил, с ним бы ничего плохого не случилось.
Но в это время Фанни, осмотрев принесенную им бутылку, воскликнула:
- Болван, я ведь тебе говорила - налево! А ты взял да принес
одеколон...
- Это тоже хорошо, - заявила Бекю.
Старика силой заставили выпить липового отвара, вливая его в рот с
ложки, которую приходилось втискивать между сжатыми зубами; затем натерли
голову одеколоном. Ему, однако, не становилось лучше, и это приводило всех в
отчаяние. Лицо Мухи почернело еще больше, приходилось все время подтягивать
его кверху, так как он сползал со стула, угрожая растянуться на полу.
- Да-а, - протянул Ненесс, подойдя к двери, - будет дождь. Небо
какого-то странного цвета.
- Да, - подтвердил Жан, - я видел, как ползет скверная туча.
И как бы вернувшись к своей прежней мысли, он добавил:
- Это неважно, я все-таки съезжу за доктором, если только вы хотите.
Лиза и Франсуаза с беспокойством смотрели друг на друга. Наконец
вторая, побуждаемая великодушием молодости, решилась:
- Да, да, Капрал... Поезжайте в Клуа за господином Финэ... По крайней
мере никто не скажет, что мы не исполнили своего долга.
Из-за суматохи лошадь не распрягли, и Жану ничего не пришлось делать,
кроме как вскочить в повозку. Послышалось громыханье железа и прерывистый
грохот колес. Фрима заговорила о священнике, но все остальные, покачивая
головами, дали понять, что хлопот было и так больше, чем нужно. Когда же
Ненесс изъявил желание сходить за священником, жившим в трех километрах,
Фанни рассердилась: как же, пустит она его в эту страшную ночь, когда небо
такого зловещего ржавого цвета. А потом, ведь старик все равно ничего не
слышит и не может говорить - зачем же беспокоить священника в такую погоду.
На раскрашенных часах с кукушкой пробило десять. Все были поражены:
значит, они уже находились тут два часа, а дело нисколько не подвинулось
вперед! Ни одна из женщин не собиралась уходить, - их всех удерживало
зрелище, которое они хотели досмотреть до конца. На ларе лежал
десятифунтовый хлеб и рядом с ним нож. Дочери, которых, несмотря на их
тревогу об отце, мучил голод, раньше всех машинально отрезали себе несколько
ломтей и съели их всухомятку, не замечая, что они делают; их примеру
последовали затем и другие три женщины, - хлеб начал уменьшаться. Все время
кто-нибудь резал хлеб и жевал его. Второй свечи не зажигали и даже с той,
которая горела, не снимали нагара. Темная и убогая крестьянская кухня с
голыми стенами имела невеселый вид, а вдобавок еще не прекращалось
предсмертное хрипение человека, неловко посаженного у стола.
Внезапно, приблизительно через полчаса после ухода Жана, Муха свалился
и растянулся на полу. Хрип прекратился, старик был мертв.
- Ну, вот, что я говорила? А вы захотели звать доктора? - ядовито
заметила Бекю.
Франсуаза и Лиза снова разрыдались. В инстинктивном порыве сестринской
нежности они бросились друг другу на шею, повторяя прерывающимися голосами:
- Господи! Мы теперь остались вдвоем на белом свете! Все кончено, мы
остались одни... Что-то теперь с нами будет, господи!
Нельзя было все-таки оставлять покойника на полу. Не долго думая, Фрима
и Бекю нашли выход из положения. Не осмеливаясь перенести куда-нибудь тело,
они стащили с одной из кроватей матрас и положили на него Муху, накрыв
простыней до самого подбородка, В это время Фанни зажгла свечи в двух других
подсвечниках и поставила их на пол по обе стороны головы покойника. Пока что
все было сделано. Только левый глаз, несмотря на то, что его три раза
пытались закрыть большим пальцем, упорно открывался и, казалось, смотрел на
всех присутствовавших. Искаженное, лилового цвета лицо резко выделялось на
белой простыне.
Лиза в конце концов укачала своего Жюля, и началось бдение около
покойника. Фанни и Бекю дважды собирались уходить, так как Фрима соглашалась
провести ночь с девочками. Но все же они не уходили, а продолжали
разговаривать вполголоса, искоса поглядывая на мертвеца. А Ненесс, овладев
одеколоном, прикончил его целиком, обильно поливая себе руки и голову.
Пробило двенадцать часов, и Бекю проговорила:
- А, господин Финэ, как вам это нравится! Действительно тут помереть
успеешь... Ему нужно больше двух часов, чтобы приехать из Клуа!
Дверь во двор оставалась открытой, и сильный порыв ветра, ворвавшись в
комнату, потушил обе свечи в головах у покойника. Это всех перепугало. Как
только свечи были снова зажжены, вихрь ворвался опять, с еще большей силой,
и снаружи, из бездонного мрака, прокатился продолжительный, непрерывно
нараставший гул. Он был похож на топот скачущей в карьер кавалерии, которая
приближалась, грозя опустошением, ломая сучья, заставляя стонать
изуродованные поля... Все бросились к двери и увидели, как по серому небу
мчалось, широко расстилаясь, медно-красное полотнище тучи... Неожиданно
послышался треск, будто кто-то стрелял, и на землю обрушился дождь пуль,
падавших со щелканьем к ногам и отскакивавших рикошетом.
Все испустили крик, крик, предвещавший разорение и нищету.
- Град! Град!
Как бы пораженные ударом бича, они с негодованием смотрели на
разразившуюся над ними стихию. Все продолжалось не более десяти минут. Гром
не гремел, но большие синие молнии сверкали беспрестанно, как бы стелясь по
самой земле широкими, излучавшими фосфорическое сияние бороздами. Падавшие
градины вычерчивали на небе множество светлых линий, подобных струям
расплавленного стекла. Шум становился все сильнее и сильнее, он оглушал, как
артиллерийская канонада; можно было подумать, что в бесконечную даль мчится
поезд, пущенный на всех парах по железному мосту. Ветер носился с бешеной
злобой, падающие наискось пули срезали на своем пути все, нагромождались в
кучи и покрывали землю белым покровом.
- Град, господи боже!.. Вот несчастье! Смотрите, смотрите, прямо
куриные яйца.
Они не решались выйти во двор, чтобы подобрать несколько градин. Ураган
бушевал сильнее и сильнее, все оконные стекла были выбиты. Одна из градин
разбила кружку, а другие катились по полу к самому тюфяку, на котором лежал
покойник.
- Не больше пяти на фунт, - сказала Бекю, попробовавшая определить вес
градин.
Фанни и Фрима ответили жестом безысходного отчаяния.
- Все пошло к черту! Мы разорены!
Град кончился. Скачущая галопом буря быстро удалялась, наступило
гробовое молчание. Небо, освобожденное от зловещей тучи, стало черным, как
чернила. Без шума лил мелкий, но частый дождь. А на земле до самого
горизонта нельзя было ничего различить, кроме густого слоя градин,
расстилавшегося белой скатертью и как бы светившегося собственным светом,
точно это были мириады бледно мерцающих ночников. Ненесс, выбежавший наружу,
вернулся с большим куском льда, величиной со свой кулак. Градина была
неправильной формы, с неровными, зазубренными краями. Фрима, которая не
находила себе места, в конце концов также не устояла перед желанием пойти
посмотреть, как обстояло дело.
- Схожу-ка я за фонарем, надо же знать, что он натворил!
Фанни сдерживалась в течение нескольких минут. Она продолжала
причитать. Да, наделал он бед! Все, наверное, опустошил - и овощи и
фруктовые деревья. Хлеб и овес, правда, были еще невысоки и, пожалуй,
пострадали не очень сильно, но виноградники... Ах, виноградники! И, подойдя
к двери, она шарила глазами в непроницаемом мраке. Неизвестность бросала ее
в лихорадочную дрожь, она пыталась определить возможные размеры потерь,
преувеличивая их и представляя себе, что все поля сплошь иссечены и истекают
кровью от нанесенных им ранений.
- Так как же, девочки? - сказала она наконец. - Я возьму у вас фонарь и
побегу взглянуть на виноградники.
Она зажгла один из фонарей и исчезла вместе с Ненессом.
Старухе Бекю, которая своей земли не имела, в сущности, горевать было
не о чем. Но и она, по привычке соболезновать для вида, вздыхала и взывала к
небу. Любопытство тянуло ее все время к двери; когда же она увидела, что вся
деревня загорелась огненными точками, она уже не могла отойти от нее. В
просвет между сараем и хлевом можно было видеть всю Ронь. Внезапный град
разбудил крестьян, и каждому не терпелось посмотреть на свое поле, ни у кого
не было сил подождать до рассвета. Фонари вспыхивали один за другим, все
больше и больше, они перебегали и плясали в темноте. А Бекю, хорошо знавшая
расположение домов, называла каждый фонарь именем его владельца.
- Смотрите! Вот и у Большухи зажглось. А вот выходят от Фуанов, а вон
Макроны, на рядом с ними Лангани... Бог ты мой, несчастные, прямо сердце
разрывается... Что делать, пойду и я!
Лиза и Франсуаза остались одни с телом своего отца. Дождик не
переставал, легкое дуновение сырого ветра стелилось над землей, пригибало
пламя свечей, и они от этого оплывали. Надо было бы закрыть дверь, но сестры
думали о другом. Несмотря на свое семейное горе, они тоже были потрясены несчастьем,
пронесшимся над деревней. Мало было, значит, того, что смерть у
них в доме! Господь разорил все, и кто знает, будет ли теперь у них хотя бы
кусок хлеба.
- Бедный отец, - пробормотала Франсуаза. - Как бы он теперь
расстроился!.. Хорошо, что хоть этого-то он не видит!
И, заметив, что сестра берет второй фонарь, она спросила:
- Куда это ты?
- Да я вот думаю о горохе и бобах... Я сию минуту вернусь.
Лиза прошла через двор под проливным дождем и направилась в огород. Со
стариком осталась только Франсуаза. Да и она стояла на самом пороге, с
волнением следя за удаляющимся фонарем. Ей казалось, что она слышит жалобы и
плач. Сердце у нее разрывалось.
- Ну, как? Что? - кричала она. - Как там?
Никто ей не отвечал. Фонарь все быстрее метался взад и вперед, точно в
безумии.
- Бобы побиты? Скажи... А горох? Пострадал он? Господи! А фруктовые
деревья, а салат?
Услышав ясно долетевший до нее крик отчаяния, Франсуаза сразу решилась.
Она подобрала юбки и побежала под дождем. к сестре. А покинутый покойник
остался один в пустой кухне, застывший под своей простыней, между двумя
коптящими свечами. Левый глаз его, упорно оставаясь открытым, смотрел на
ветхие балки потолка.
Как был опустошен этот клочок земли! Какой стон поднимался от
разоренных полей, которые разглядывали под мигающим светом фонарей! Фонарь
Лизы и Франсуазы, еле светивший сквозь мокрые стекла, двигался взад и
вперед. Они наклоняли его к грядкам и смутно различали в маленьком
освещенном круге срезанные под самый корень горох и бобы, изрубленные и
иссеченные листья салата, ставшего полностью негодным. Но больше всего
пострадали фруктовые деревья: тонкие ветки и завязи плодов были срезаны, как
ножом; даже самые стволы были изранены, и по лохмотьям содранной коры бежал
сок. А дальше, в виноградниках, было еще хуже, фонари там кишмя кишели,
подпрыгивали, кидались из стороны в сторону, а кругом стоял стон и
изрыгались проклятия. Деревца были точно скошены, а находившиеся в цвету
лозы устилали землю вместе с изломанными сучьями и молодыми побегами. Погиб
не только урожай этого года, но и сами стволы кустов. Ободранные и
искалеченные, они должны были засохнуть. Никто не замечал дождя; какая-то
собака выла, как перед покойником, женщины рыдали, точно над могилой. Макрон
и Лангень, несмотря на свое соперничество, светили друг другу, переходили от
участка к участку, беспощадно ругаясь по мере того, как развертывалась
картина опустошения, это на минуту появляющееся зловещее видение, сейчас же
снова исчезающее в темноте. Даже не имевший уже собственной земли Фуан
пришел поглядеть и бранился. Крестьяне один за другим выходили из себя:
мыслимо ли это - в четверть часа потерять все, над чем они работали в
течение целого года! Чем заслужили они такое наказание? Никакой защиты,
никакой справедливости, одни лишь бессмысленные бедствия обрушиваются на
головы людей, произвол случая. Разъяренная Большуха вдруг подобрала
несколько камней и швырнула их кверху, как бы желая пробить ими небосвод,
которого нельзя было различить в темноте. Она проревела:
- Ты там, наверху, паршивая свинья! Оставишь ты нас когда-нибудь в
покое?
Муха по-прежнему был один, брошенный в кухне на тюфяке, и продолжал
смотреть в потолок, когда у ворот остановились две запряженные лошади. Жан
привез, наконец г-на Финэ, которого он около трех часов прождал в его доме.
Жан возвратился в повозке, а доктор приехал в Ронь в своем кабриолете.
Доктор был высокого роста, худой, с лицом, пожелтевшим от угасшего
честолюбия. Он порывисто устремился прямо в дом. В глубине души он ненавидел
своих деревенских клиентов и считал их виновниками своего убогого положения.
- Как, ни души? Значит, ему стало лучше? Потом, заметив мертвое тело,
он добавил:
- Не-ет, слишком поздно... Говорил я вам, что так оно и будет, не хотел
ведь ехать. Постоянная история: зовут, когда больного уже нет на свете.
Доктор был раздражен тем, что его зря потревожили. Когда же Лиза и
Франсуаза, вошедшие в эту минуту в дом, сказали, что послали за ним только
через два часа, он окончательно рассвирепел.
- Это вы его убили, черт вас дери! Вот идиотство - давать после
апоплексического удара одеколон и липовый отвар... А вместе с тем около него
даже нет никого. Ну, разумеется, он никуда не убежит...
- Сударь, - пробормотала Лиза со слезами на глазах, - это все из-за
града.
Г-н Финэ расспросил и успокоился. Вот как, значит, тут выпал град? Живя
вместе с крестьянами, он в конце концов проникся их интересами. Жан подошел
тоже, и оба они, испуская громкие восклицания, удивлялись, что на них, когда
они ехали из Клуа, не упало ни одной градины. Одних пощадило, а других, на
расстоянии всего нескольких километров, разорило вконец. Действительно,
достается тому, кому не везет. Затем, когда пришла с фонарем Фанни, а вместе
с ней Фрима и Бекю, - все трое заплаканные, и начали наперебой рассказывать
о виденных ими ужасных подробностях, доктор важно заявил:
- Это несчастье, огромное несчастье... Для деревни большего бедствия и
не может быть...
Его перебил какой-то глухой шум, похожий на бульканье кипящей воды. Он
исходил от покойника, забытого между двумя свечами. Все замолчали, женщины
перекрестились.
¶III §
Прошел месяц. Старик Фуан, назначенный опекуном Франсуазы, которой
недавно исполнилось четырнадцать лет, убедил ее и Лизу, бывшую на целых
десять лет старше, отдать их участок земли в аренду двоюродному брату
Делому, оставив себе только небольшую полоску луга. Это нужно было для того,
чтобы земля поддерживалась и обрабатывалась как следует. Ведь теперь, когда
обе девушки остались сиротами, им пришлось бы взять батрака, а это было бы
очень разорительно, потому что цена на рабочие руки все росла. Делом же
просто оказывал им услугу, обязуясь расторгнуть арендный договор, как только
замужество одной из сестер сделает необходимым раздел полученного ими
наследства.
Лиза и Франсуаза, уступив своему родственнику также и ставшую для них
бесполезной лошадь, оставили, однако, у себя обеих коров, Колишь и Белянку,
и осла Гедеона. Они оставили себе еще огородик, не превышавший половины
арпана. Возделывание гряд брала на себя старшая, а на долю младшей падал
уход за скотом. Конечно, работы и с этим набиралось достаточно, но обе они
были, слава богу, здоровы и отлично могли со всем справиться.
Первые недели им приходилось туговато, так как после града нужно было
все привести в порядок, перекопать огород, заново посадить овощи. Это
побудило Жана кое-чем помочь им. С тех пор как он привез им умирающего отца,
между ним и сестрами установились тесные приятельские отношения. На другой
день после похорон он зашел к ним узнать, как они себя чувствуют. Затем
пришел как-то раз еще, держась с ними все более по-домашнему и стараясь им
услужить. В один прекрасный день, явившись после обеда, он взял из рук Лизы
лопату и сам закончил перекапывание участка. С тех пор он, как друг семьи,
отдавал им все время, остававшееся у него свободным от работы на ферме. Он
стал совсем своим человеком и вошел в старый родовой дом Фуанов, который был
построен одним из их предков лет триста назад и к которому все члены этого
рода относились с совершенно исключительным почтением. Когда Муха, бывало,
начинал жаловаться, что ему при разделе достался плохой жребий, и обвинял
сестру и брата в том, что они его обобрали, те отвечали:
- А дом! Разве дом достался не тебе?
Убогий, весь в трещинах, дом осел и расшатался и был заплатан тут и там
досками и штукатуркой. Его построили первоначально из песчаника пополам с
глиной; позднее две стены были переделаны: их залили гашеной известью.
Наконец в начале текущего столетия заменили солому на крыше маленькими
плитками из шифера. Теперь и эта крыша уже прогнила. Так сохранялся этот
дом, так он еще кое-как держался, уйдя в землю на целый метр: в старину дома
строили именно так - врывали их в грунт для того, чтобы было теплей. Правда,
это вызывало другие неудобства: во время больших ливней дом заливало водой,
и как бы ни мели укатанный земляной пол, все равно в углах всегда оставалась
грязь. Но особенно хитростным казалось расположение дома: он выходил задней
своей стеной на север, к бескрайной босской равнине, откуда зимой дули
неистовые ветры. В стене, почти на уровне земли, было пробито только одно,
крохотное, как глазок, окошко, закрываемое ставнями, как будто это была
рыбацкая хибара на берегу океана, у которой со стороны моря заделывают
малейшую щель. Мало-помалу босские ветры наклонили дом вперед, и он стоял
теперь, как старуха преклонного возраста, не имеющая сил распрямить свою
спину.
Скоро Жан знал в доме каждую щель. Он помог привести в порядок комнату
покойного, расположенную рядом с сеновалом и отделенную от него простой
дощатой перегородкой. Вся мебель этой каморки состояла из старого сундука,
наполненного соломой и служившего постелью, стула и столика. В нижнем этаже
Жан не переступал за пределы кухни, избегая следовать за сестрами, когда те
направлялись в свою комнату; там, сквозь постоянно открытую дверь, виднелся
двуспальный альков, большой шкаф орехового дерева и великолепный круглый
резной стол, украденный в далекие времена в одном из замков. Позади этой
комнаты была еще одна, такая сырая, что отец предпочитал спать наверху: в
ней не решались даже хранить картофель, так как он тотчас же прорастал.
Жизнь протекала главным образом в кухне, в этой просторной закопченной
комнате, где в течение трех столетий сменялись одно за другим поколения
Фуанов. Она пахла упорным трудом, скудным питанием, непрерывными усилиями
рода, который, истощаясь в работе до полусмерти, еле-еле добивался того,
чтобы не умереть с голоду, и никогда не имел лишнего су как в конце, так и в
начале года. Дверь из нее вела прямо в хлев, соединяя людское общество с
коровами; и даже когда эта дверь оставалась закрытой, на коров можно было
смотреть через окошечко, пробитое в стене. Дальше шла конюшня, где обитал
один Гедеон, наконец амбар и дровяной сарай. Таким образом, всюду можно было
проникнуть прямо из дома, не выходя на улицу.
Никогда не высыхавшая дождевая лужа во дворе являлась единственным
источником воды для скота и поливки огорода. А чтобы достать питьевой воды,
нужно было каждое утро спускаться вниз по улице к колодцу.
Жан с удовольствием приходил сюда, не отдавая себе отчета, почему его
тянуло в этот дом. Лиза, веселая и полная, отличалась гостеприимством.
Однако ее двадцатипятилетний возраст уже сказывался: она начинала стареть и
делаться некрасивой, особенно после родов. Но она оставалась выносливой в
работе и выполняла все с таким воодушевлением, крича, топоча и смеясь, что
на нее было радостно смотреть. Жан относился к ней, как к женщине, говорил
ей "вы", продолжал вместе с тем обращаться на "ты" к пятнадцатилетней
Франсуазе, которая оставалась для него по-прежнему девочкой. Ветер, солнце и
тяжелые работы еще не успели сделать ее некрасивой. У Франсуазы было
хорошенькое продолговатое личико с маленьким упрямым лбом, черными, ничего
не говорящими глазами и пухлыми губами, над которыми рос преждевременный
пушок. Сколько бы ни считали ее за девочку, она тоже была женщиной, и, как
говорила сестра, Франсуазу не пришлось бы щекотать особенно долго, чтобы
сделать ей ребенка. После смерти матери воспитывала младшую сестру Лиза: это
и было причиной их огромной нежности - деятельной и шумной со стороны
старшей, страстной, но сдержанной со стороны младшей. Маленькая Франсуаза
слыла исключительно смышленой девчонкой. Несправедливость приводила ее в
неистовое негодование. Раз уж она сказал: "Это мое, а это твое", - она не
уступила бы даже под ножом. И кроме того, она обожала Лизу и потому, что
считала это своей обязанностью. Франсуаза была рассудительной, очень
благоразумной, без дурных мыслей, и портило ее только слишком раннее
физическое развитие, оно делало ее вялой, немного лакомой и ленивой. В один
прекрасный день она тоже начала говорить Жану "ты", как другу, который был
много старше, добродушно шутил с ней и иногда дразнил, нарочно говоря
неправду и защищая что-нибудь явно несправедливое. Он находил удовольствие,
видя, как ее душит злоба.
Как-то в июньское воскресенье, когда после обеда стоял уже палящий
зной, Лиза полола в огороде горох, положив заснувшего Жюля под сливовое
дерево. Солнце нестерпимо жгло ее, и, согнувшись почти вдвое, она, тяжело
дыша, вырывала траву. В это время из-за живой изгороди послышался голос:
- Что это? Вы даже в воскресенье не отдыхаете? Она узнала голос и
выпрямилась. Руки и лицо ее были красны, но тем не менее она выглядела
весело.
- Ну, так что же? Чем же воскресенье хуже будней? Работа-то ведь сама
собой не сделается!
Это был Жан. Он обошел изгородь и прошел в огород через двор.
- Бросьте, я вам сейчас все докончу.
Но Лиза отказалась, - ведь оставалось совсем немного. А потом все
равно: если она не будет заниматься этим, так возьмется за другую работу.
Сколько бы она ни вставала в четыре часа утра, сколько бы ни шила вечером
при свете свечи, работе конца не было видно.
Не желая ей противоречить, Жан присел в тень ближайшего сливового
дерева, внимательно выбирая место, чтобы не задавить Жюля, и стал наблюдать,
как она работала. Снова согнувшись и выпятив зад, Лиза все время одергивала
юбку, чтобы скрыть свои толстые ноги. Наклонившись совсем к земле, она
орудовала обеими руками, не боясь прилива крови, хотя шея ее и побагровела.
- Здорово у вас идет, - сказал он, - комплекция у вас для этого
славная.
Очевидно, она немного гордилась этим и потому благодушно рассмеялась.
Жан тоже рассмеялся, искренне любуясь ею, находя ее сильной и мужественной,
как парень. Ее поднятый кверху зад, ее напряженные икры - все это женское
пахнущее потом тело, стоящее на четвереньках, как возбужденное животное, не
вызывало в нем никакого нечистого желания. Он думал только о том, что, имея
такое сложение, легко было одолевать тяжелую работу: в хозяйстве такая
женщина стоила хорошего мужика.
Вполне понятно, что в связи с этими мыслями он не удержался и сообщил
ей новость, которую собирался хранить про себя:
- А я третьего дня видел Бюто.
Лиза медленно поднялась. Но она не успела ни о чем спросить. Франсуаза,
узнав голос Жана и выйдя из помещавшейся в глубине хлева молочной с
выпачканными молоком обнаженными руками, рассвирепела:
- Ты его видел... Ах, он свинья! - Неприязнь Франсуазы к Бюто все
возрастала. При ней нельзя было произнести имени этого двоюродного брата,
чтобы вся ее честная натура не возмутилась, как если бы она была лично
оскорблена и жаждала мести.
- Разумеется, свинья, - спокойно заявила Лиза. - Но что же теперь
повторять это, все равно дела вперед не подвинешь!
Она уперлась руками в бока и серьезно спросила:
- Ну, так что же сказал Бюто?
- Да ничего, - ответил, смутившись, Жан, сердясь на себя за слишком
длинный язык. - Мы говорили с ним о его делах. Отец кричит на всех
перекрестках, что собирается оставить сына без наследства. А он говорит, что
у него есть возможность выждать время, потому что старик крепок, и что
вообще ему на это наплевать.
- А знает ли он, что Иисус Христос и Фанни все-таки подписали акт и что
оба они вступили во владение, получив каждый свою часть?
- Как же, знает. Бюто знает также, что дядюшка Фуан отдал его часть, от
которой он отказался, своему зятю Делому. Ему известно, что господин Байаш
был чрезвычайно разгневан и поклялся, что никогда больше не будет
...Закладка в соц.сетях
