Жанр: Драма
Завоевание
... - Эта мысль могла прийти в голову только матери, - сказал он с такой
важностью, что трудно было понять, смеется он или говорит серьезно. -
Плассан, сударыня, будет вам обязан своими добрыми нравами.
- Признаюсь, я только воспользовалась чужой мыслью, - возразила Марта,
смущенная этими похвалами. - Она была высказана одним лицом, к которому я
отношусь с величайшим уважением.
- Кем же именно? - с любопытством спросила г-жа де Кондамен. - Аббатом
Фожа,
И Марта со свойственным ей простодушием высказала все то хорошее, что
она думала о священнике. Она ни словом не обмолвилась о распространявшихся
на его счет дурных слухах; она обрисовала его человеком, достойным
всяческого уважения, которого она с радостью принимает у себя в доме. Г-жа
де Кондамен слушала, время от времени одобрительно кивая головой.
- Я всегда это говорила! - вскричала она. - Аббат Фожа - превосходный
священник!.. Если бы вы знали, до чего люди злы! Правда, с тех пор как он
бывает у вас, никто не смеет больше дурно о нем отзываться. Это сразу
положило конец всем гнусным сплетням... Так вы говорите, что это его мысль?
Надо его уговорить возглавить это дело. А пока что, разумеется, будем
держать все это в секрете... Уверяю вас, я всегда любила этого священника и
защищала его.
- Я как-то беседовал с ним, и он показался мне добродушным человеком, -
вставил инспектор лесного ведомства.
Но жена жестом заставила его замолчать; она нередко обращалась с ним,
как с прислугой. Вышло так, что весь позор этого подозрительного брака, за
который де Кондамена осуждали, падал на него одного; молодая женщина,
которую он с собой привез неизвестно откуда, сумела заставить всех в городе
простить и полюбить себя благодаря своей обходительности и приятной
наружности, к которым в провинции более чувствительны, чем это кажется с
первого взгляда. Инспектор лесного ведомства почувствовал себя лишним при
этом добродетельном разговоре.
- Оставайтесь себе с вашим господом богом, - чуть насмешливо произнес
он. - А я пойду выкурю сигару... Октавия, не забудь пораньше одеться;
сегодня вечером мы идем в супрефектуру.
После его ухода обе женщины поговорили еще немного, повторяя уже
сказанное, соболезнуя бедным девушкам, совращенным с пути истины, и все
более увлекаясь желанием уберечь их от всяких соблазнов. Г-жа де Кондамен
весьма красноречиво клеймила разврат.
- Итак, решено, - сказала она, в последний раз пожимая руку Марты, -
при первой же надобности я к вашим услугам... Если вы будете у госпожи
Растуаль и госпожи Делангр, скажите им, что я все беру на себя; пусть они
дадут только свои имена... Не правда ли, я это хорошо придумала? Мы не
отступим ни на йоту от моего плана... Передайте мое почтение аббату Фожа.
Марта сразу же отправилась к г-же Делангр, а от нее - к г-же Растуаль.
Обе выслушали ее очень вежливо, но отнеслись к ее проекту более холодно, чем
г-жа де Кондамен. Они подвергли сомнению материальную сторону дела:
понадобится масса денег, а так как путем добровольных пожертвований никак не
собрать подобных сумм, то они рискуют в конце концов попасть в смешное
положение. Марта стала их успокаивать, привела цифры. Тогда они пожелали
узнать, кто из дам вошел в состав комитета. При имени г-жи де Кондамен обе
поджали губы, но, услышав об отказе г-жи Ругон, они сделались любезнее.
Г-жа Делангр приняла Марту в кабинете своего мужа. Это была маленькая
бесцветная женщина, с виду смиренная, как служанка, хотя ее распутное
поведение сделало ее в Плассане притчей во языцех.
- Ах, господи, - наконец проговорила она, - да лучшего и желать нельзя.
Это будет школой нравственности для рабочей молодежи. Не одна заблудшая душа
будет спасена таким образом. Я не могу отказаться, так как знаю, что буду
вам очень полезна благодаря моему мужу, который в качестве мэра постоянно
имеет дело с влиятельными людьми. Но только прошу вас подождать
окончательного ответа до завтра. Общественное положение, которое мы
занимаем, требует от нас большой осмотрительности, и я хочу предварительно
посоветоваться с господином Делангром.
Г-жа Растуаль оказалась такой же безвольной, не в меру щепетильной
женщиной, которая тщательно выискивала благопристойные слова, когда ей
приходилось упоминать о несчастных созданиях, забывших свой долг. Эта тучная
особа сидела между двумя своими дочерьми и вышивала богатый стихарь. При
первых же словах Марты она выслала девушек из комнаты.
- Благодарю вас за то, что вы вспомнили обо мне, - произнесла она, -
но, право, затрудняюсь вам что-нибудь сказать. Я и без того уже участвую в
нескольких комитетах и просто не знаю, хватит ли у меня времени... У меня
самой уже являлась эта мысль; только мой проект обширнее и, пожалуй, даже
законченнее. Вот уже больше месяца, как я собираюсь поговорить по этому
поводу с нашим епископом, но никак не найду свободного часа. Что ж, можно
соединить наши усилия. Я вам изложу мою точку зрения, так как мне кажется,
что вы относительно некоторых вещей заблуждаетесь... Но раз это необходимо,
то я тоже готова на жертвы. Мой муж и то уж вчера говорил: "Вы совсем не
занимаетесь своими делами, потому что все время отдаете чужим"...
Марта посмотрела на нее с любопытством, вспомнив о ее прежней связи с
Делангром, которая еще до сих пор служила предметом игривых шуток во всех
кафе бульвара Совер. Жена мэра, как и жена председателя с большим недоверием
отнеслись к имени аббата Фожа, в особенности последняя. Марту даже несколько
задело подобное отношение к человеку, в котором она была так уверена; и она
стала всячески превозносить прекрасные качества аббата Фожа, заставив в
конце концов этих двух дам признать некоторые достоинства за священником,
который живет так уединенно и содержит свою мать.
При выходе от г-жи Растуаль Марте оставалось только перейти через
дорогу, чтобы попасть к г-же Палок, которая жила по другую сторону улицы
Баланд. Было семь часов вечера, но Марте хотелось отбыть и этот последний
визит, хотя она знала, что Муре ждет ее к обеду и будет бранить за долгое
отсутствие. Супруги Палок как раз садились за стол в нетопленной столовой,
где во всем чувствовалась провинциальная скудость средств, благопристойная,
тщательно скрываемая. Г-жа Палок, очень недовольная, что ее застали за
столом, поспешно накрыла миску с супом, который она собиралась разливать.
Она приняла Марту очень вежливо, даже с некоторой угодливостью, в глубине
души несколько обеспокоенная этим неожиданным визитом. Муж ее, судья,
продолжал сидеть перед пустой тарелкой, сложив руки на коленях.
- Негодные девчонки! - вскричал он, когда Марта заговорила о девушках
из старого квартала. - Славные вещи слышал я про них сегодня в суде! Сколько
почтенных людей втянули они в свою грязь!.. Напрасно вы, сударыня,
занимаетесь этой пакостью.
- И к тому же, - подхватила г-жа Палок, - я боюсь, что ничем не смогу
быть вам полезной. У меня нет подходящих знакомых. Мой муж скорее согласится
отрубить себе руку, чем просить о чем бы то ни было. Мы держимся в стороне,
потому что нам противны все те несправедливости, которые творятся на наших
глазах. Мы скромно сидим у себя дома и очень рады, что все нас забыли...
Знаете, что я вам скажу? Если бы даже моему мужу предложили теперь
повышение, он бы отказался. Не правда ли, мой друг?
Судья в знак согласия кивнул головой. Супруги обменялись между собой
кислой улыбкой, и Марта, сидевшая напротив них, в смущении смотрела на
желчные, изборожденные морщинами, уродливые лица этой парочки, так дружно
разыгрывавшей мнимую покорность судьбе. К счастью, она вспомнила наставления
своей матери.
- А я очень рассчитывала на вас, - преувеличенно любезным тоном
продолжала она. - Наши дамы уже дали согласие - госпожа Делангр, госпожа
Растуаль, госпожа де Кондамен; но, между нами говоря, все они дают только
свои имена. А мне бы хотелось найти почтенную особу, которая приняла бы к
сердцу это дело, и вот я решила, что только вы можете мне помочь...
Подумайте только о том, какую признательность будет питать к нам Плассан,
если мы доведем это дело до счастливого конца! - Конечно, конечно! -
повторяла г-жа Палок, очарованная этими комплиментами Марты.
- К тому же вы напрасно думаете, что ничем не можете нам помочь.
Известно, что господина Палока очень ценят в супрефектуре. Между нами
говоря, на него смотрят как на преемника господина Растуаля. Пожалуйста, не
скромничайте, всем известны ваши заслуги, и вы напрасно их скрываете. И это
как раз отличный случай для госпожи Палок немного проявить себя и показать,
сколько в ней таится ума и сердца.
Судья взволновался. Он посматривал на жену своими моргающими глазками.
- Госпожа Палок не отказывается, - сказал он.
- Разумеется, нет, - откликнулась его жена. - Раз во мне действительно
нуждаются - этого достаточно... Возможно, что я опять делаю глупость,
принимая на себя новые хлопоты, за которые мне никто не скажет спасибо.
Спросите господина Палока, сколько мы с ним потихоньку делаем добра. И вы
видите, к чему это нас привело... Но себя не переделаешь, не так ли?..
Видно, мы до конца жизни будем оставаться в дураках... Рассчитывайте на
меня, милейшая госпожа Муре.
Супруги Палок встали, и Марта, поблагодарив за обещанное содействие,
простилась с ними. На миг задержавшись на площадке лестницы, чтобы
высвободить оборку платья, застрявшую между ступеньками и перилами, она
услышала, как за дверьми супруги Палок громко говорили между собой.
- Они к тебе обращаются потому, что ты им нужна, - донесся резкий голос
судьи. - Они взвалят на тебя всю работу.
- Что ж! - ответила жена. - Поверь мне, они с лихвой заплатят мне и за
это и за все прошлое!
Когда Марта вернулась наконец домой, было около восьми часов. Муре
прождал ее к обеду целых полчаса. Марта уже приготовилась к бурной сцене. Но
когда она, переодевшись, сошла вниз, она застала мужа сидящим верхом на
стуле, повернутом спинкой к столу и спокойно барабанящим пальцами по
скатерти "отбой". Он был неистощим в насмешках и издевательствах всякого
рода.
- А я уже думал, что ты заночуешь в исповедальне... Раз ты теперь стала
ходить по церквам, ты хоть предупреждай меня, чтобы в дни, когда ты бываешь
у своих попов, я мог бы где-нибудь пообедать на стороне.
В продолжение всего обеда он донимал ее своими шуточками. Марте это
было гораздо тяжелее, чем если бы он просто ее выбранил. Два-три раза она
бросала на него умоляющие взгляды, прося оставить ее в покое. Но это его
только подзадоривало. Октав и Дезире смеялись. Серж молчал: он был на
стороне матери. За десертом вошла Роза и, встревоженная, заявила, что пришел
г-н Делангр и желает видеть хозяйку дома.
- Вот как! Ты уже стала знаться с властями? - тем же издевательским
тоном произнес Муре.
Марта приняла мэра в гостиной. Делангр очень любезно и чуть ли не
галантно сказал ей, что не захотел ждать завтрашнего дня, чтобы поздравить
г-жу Муре с такой благородной идеей. Г-жа Делангр, по его словам, проявила
чрезмерную нерешительность; она поступила неправильно, сразу не дав своего
согласия, и теперь он пришел сам, чтобы заявить от ее имени, что ей будет
весьма лестно войти в состав дам-патронесс Приюта пресвятой девы. Что
касается его лично, то он намерен всеми силами содействовать проведению в
жизнь столь полезного и столь нравственного начинания.
Марта проводила его до выходной двери. В то время, как Роза подняла
выше лампу, чтобы осветить тротуар, мэр добавил:
- Передайте господину аббату Фожа, что я буду очень рад побеседовать с
ним, если он даст себе труд зайти ко мне. Он мог бы сообщить мне весьма
ценные сведения, поскольку он уже знаком с подобного рода учреждениями по
Безансону. Я постараюсь, чтобы город взял на себя хотя бы оплату помещения.
До свидания, сударыня; передайте мое почтение господину Муре, которого я не
смею беспокоить.
В восемь часов вечера, когда аббат спустился со своей матерью вниз,
Муре ограничился тем, что со смехом сказал ему:
- Вы сегодня похитили у меня жену! Только, пожалуйста, не испортите мне
ее; не вздумайте сделать из нее святошу.
Затем он углубился в карты. Ему надлежало крепко отыграться, так как
старуха Фожа сильно обыгрывала его три вечера подряд. Марта могла без помехи
рассказать аббату Фожа все то, что она успела сделать. Она радовалась, как
ребенок, все еще под свежим впечатлением нескольких часов, проведенных вне
дома. Аббат заставил ее повторить некоторые подробности; он обещал посетить
Делангра, хотя предпочел бы совершенно не фигурировать в этом деле.
- Напрасно вы сразу же упомянули обо мне! - резко сказал он ей, видя ее
такой взволнованной, такой безвольной в его присутствии. - Вы такая же, как
и все женщины: за что бы они ни взялись, непременно испортят самое лучшее
начинание.
Она посмотрела на него и, пораженная резкостью его слов, отшатнулась с
тем ощущением страха, который она еще испытывала иногда при виде его сутаны.
Ей показалось, что железные руки налегли ей на плечи и пригибают ее к земле.
Для каждого священника женщина - враг. Заметив, что она возмущена этим
слишком резким укором, он смягчился и тихо проговорил:
- Я забочусь только об удаче вашего благородного начинания... Но я
боюсь, как бы мое участие в нем не повредило делу. Вы знаете, что меня здесь
не любят.
Увидев его таким смиренным, Марта стала уверять, что он ошибается, что
все эти дамы отзываются о нем необычайно хорошо. Всем известно, что он
содержит свою мать и ведет уединенную жизнь, достойную всяких похвал. Потом
они до одиннадцати часов беседовали о великом начинании, обсуждая мельчайшие
его подробности. Это был прекрасный вечер. Сдавая карты, Муре дважды поймал
на лету несколько слов из их разговора.
- Значит, - сказал он, отходя ко сну, - вы вдвоем взялись за
искоренение порока? Неплохо придумано!
Три дня спустя был учрежден комитет дам-патронесс, и председательницей
его была избрана Марта, которая, тайно посоветовавшись со своей матерью,
предложила избрать г-жу Палок казначеем. Обе они трудились изо всех сил,
сочиняли циркулярные обращения, занимались множеством административных
мелочей. Г-жа де Кондамен тем временем носилась из супрефектуры в
епископский дом, объезжала разных влиятельных лиц, со свойственной ей
обворожительностью излагая блестящую идею, явившуюся у нее, выставляя при
этом напоказ очаровательные туалеты, собирая пожертвования и заручаясь
обещаниями содействия. Г-жа Растуаль, со своей стороны, закатывая глаза,
рассказывала священникам, собиравшимся у нее по вторникам, как ее осенила
счастливая мысль охранить от порока столько несчастных детей; на деле же она
ограничилась тем, что поручила аббату Бурету похлопотать у сестер общины св.
Иосифа, чтобы те выделили из своей среды персонал для будущего учреждения.
Между тем г-жа Делангр по секрету рассказывала в маленьком кружке
чиновников, что город будет обязан этим учреждением ее мужу, благодаря
любезности которого в распоряжение комитета была уже предоставлена зала
ратуши, где дамы-патронессы могли собираться и с удобством обсуждать свои
дела. Весь Плассан был взбудоражен этой благотворительной шумихой. Вскоре
только и разговору было, что о Приюте пресвятой девы. Одобрения посыпались
со всех сторон, так как близкие друзья каждой из дам-патронесс принялись за
работу, и все эти кружки усердствовали на пользу дела. Подписные листы,
обошедшие все три квартала, в какую-нибудь неделю оказались целиком
заполненными. Публикование "Плассанским листком" этих списков с указанием
суммы взносов пробудило соревнование самолюбий, и семейства, стоявшие более
других на виду, состязались между собой в щедрости.
Среди всего этого шума нередко упоминалось имя аббата Фожа. Невзирая на
то, что каждая из дам-патронесс приписывала именно себе эту блестящую мысль,
ни для кого не было секретом, что ее привез из Безансона аббат Фожа. Делангр
открыто заявил об этом на заседании муниципального совета, где было решено
купить дом, который, по мнению епархиального архитектора, был весьма
подходящим для помещения в нем Приюта пресвятой девы. Накануне мэр имел с
аббатом очень продолжительную беседу, после которой они расстались,
обменявшись крепким рукопожатием. Секретарь мэра даже слышал, как они
называли друг друга "мой дорогой". После этого общественное мнение резко
изменилось в пользу аббата. У него сразу же появились приверженцы,
защищавшие его от нападок со стороны недоброжелателей.
Семья Муре также немало содействовала поднятию престижа аббата Фожа.
Покровительствуемый Мартою, открыто признанный инициатором богоугодного
дела, - хотя из скромности он и отклонял от себя эту честь, - аббат Фожа уже
не имел на улице того приниженного вида, с каким он, бывало, пробирался
вдоль стен. Он шел теперь посреди улицы, на солнце, освещавшем его новую
сутану. По дороге с улицы Баланд в церковь св. Сатюрнена ему то и дело
приходилось отвечать на поклоны. В одно из воскресений, после вечерней
службы, г-жа де Кондамен остановила его на Епархиальной площади и более
получаса с ним разговаривала.
- Итак, господин аббат, - как-то, смеясь, сказал ему Муре, - - вот вы и
попали в милость... Подумать только, что каких-нибудь полгода тому назад
только я один и стоял за вас!.. Однако я на вашем месте все еще был бы
настороже. Не забывайте, что епархиальное начальство по-прежнему настроено
против вас.
Аббат слегка пожал плечами. Ему было хорошо известно, что враждебное
отношение, на которое он наталкивался, исходило от местного духовенства.
Аббат Фениль по-прежнему держал в руках епископа Русело, который сильно
побаивался его крутого характера. В конце марта, когда старший викарий
отлучился из города, аббат Фожа, воспользовавшись его отсутствием, несколько
раз посетил епископа. Аббат Сюрен, личный секретарь последнего, передавал,
что этот "ловкач" по нескольку часов просиживал, запершись с епископом,
который после этих длительных бесед бывал в отвратительнейшем настроении.
Но когда аббат Фениль вернулся, аббат Фожа тотчас же прекратил свои
посещения и стал стушевываться перед ним. Однако епископ не успокоился. Было
ясно, что какая-то катастрофа потрясла безмятежное существование доселе
столь беззаботного прелата. За одним обедом, устроенным им в честь
духовенства, он был особенно любезен с аббатом Фожа, который как-никак все
еще пребывал в скромной должности викария церкви св. Сатюрнена. Тонкие губы
аббата Фениля сжимались все более и более; он с трудом сдерживал свой гнев,
когда его исповедницы участливо справлялись о его здоровье.
Тогда-то аббат Фожа совсем просиял. Хотя он по-прежнему вел суровый
образ жизни, в его манере держать себя появилась приятная самоуверенность. В
один вторник, вечером, ему удалось одержать решительную победу. Он стоял у
окна своей комнаты, наслаждаясь первым весенним теплом, когда гости
Пекера-де-Соле сошли в сад и раскланялись издали с ним. В числе их
находилась и г-жа де Кондамен, которая, в знак своего дружелюбия, даже
помахала ему платочком. В это же самое время, по другую сторону, гости г-на
Растуаля усаживались на плетеных стульях вокруг каскада. Благодаря тому что
участки были расположены уступами, г-н Делангр, опершись на перила террасы
супрефектуры, мог видеть, что происходит за садом Муре, у судьи.
- Вот увидите, что они даже не удостоят его взглядом, - пробормотал он.
Но он ошибся. Аббат Фениль, как бы случайно повернув голову, снял
шляпу. Тогда все священники, присутствовавшие при этом, сделали то же самое,
и аббат Фожа ответил на их поклон. Затем, медленно обведя взглядом направо и
налево тот и другой кружок, он отошел от окна и с какой-то благочестивой
скромностью задернул белые занавески.
¶IX §
Апрель выдался очень теплый. По вечерам дети после обеда отправлялись
играть в сад. Так как в маленькой столовой было ужасно душно, Марта со
священником тоже стали выходить на террасу. Они усаживались в нескольких
шагах от настежь раскрытого окна, в стороне от яркого света лампы, падавшего
полосами на высокие кусты буксуса. Здесь, в вечернем сумраке, они обсуждали
множество всяких подробностей, касавшихся Приюта пресвятой девы. Эта
постоянная озабоченность делами благотворительности придавала их беседе
особенную задушевность. Прямо против них, между высокими грушевыми деревьями
Растуалей и черными каштанами супрефектуры, виднелась широкая полоса неба.
Дети резвились под тенистыми сводами аллей, в другом конце сада; а из
столовой время от времени доносились раздраженные возгласы Муре и г-жи Фожа,
которые, оставшись одни, яростно сражались в пикет.
Иногда Марта, расчувствовавшись и охваченная истомой, так что слова
замирали у нее на устах, внезапно замолкала, увидев золотой след падающей
звезды. Она улыбалась, слегка откинув голову назад, и смотрела на небо. -
- Еще одна душа из чистилища возносится в рай, - еле слышно говорила
она.
И так как аббат хранил молчание, она прибавляла:
- Сколько прелести в этих наивных верованиях... Хорошо было бы,
господин аббат, навсегда остаться ребенком.
Теперь по вечерам Марта уже не занималась починкой белья. Для этого
нужно было бы зажигать лампу на террасе, а она предпочитала сумрак теплой
ночи, когда она чувствовала себя так хорошо. К тому же у нее каждый день
были какие-нибудь дела в городе, и это очень ее утомляло. После обеда у нее
прямо не хватало сил взять в руки иголку. Пришлось Розе заняться починкой
белья, так как Муре жаловался, что у него нет ни одной пары целых носков.
Марта в самом деле была очень занята. Помимо заседаний комитета, на
которых она председательствовала, у нее была еще масса разных хлопот - надо
было разъезжать с деловыми визитами, присматривать за всем, где требовался
хозяйский глаз. Правда, всю письменную часть и разные мелкие заботы она
передала г-же Палок; но она испытывала такое лихорадочное нетерпение видеть
наконец свое предприятие осуществленным, что по три раза в неделю бывала в
предместье, чтобы удостовериться, усердно ли трудятся рабочие. Так как ей
постоянно казалось, что дело подвигается слишком медленно, она бежала в
церковь св. Сатюрнена, разыскивала там архитектора и то укоряла его, то
умоляла не оставлять без надзора ее рабочих; она ревновала его к работам,
производимым в часовне, находя, что здесь ремонт идет гораздо быстрее.
Архитектор Льето, улыбаясь, уверял ее, что все будет готово к назначенному
времени.
Аббат Фожа тоже заявлял, что дело нисколько не подвигается. Он побуждал
Марту не давать архитектору ни минуты покоя. Тогда Марта стала заходить
каждый день в церковь св. Сатюрнена. Она приходила туда с головой,
переполненной цифрами и расчетами - какие стены нужно еще сломать и какие
возвести. Холод церкви несколько успокаивал ее. Она окропляла себя святой
водой, машинально крестилась, словом, делала то, что делали все другие.
Церковные сторожа уже знали ее и кланялись ей; да и она уже хорошо
ознакомилась с разными часовнями, с ризницей, куда часто заходила повидаться
с аббатом Фожа, с длинными галереями и церковными двориками, по которым ей
случалось пробираться. Через месяц в церкви св. Сатюрнена не было уголка,
которого бы она не знала. Иногда ей приходилось дожидаться архитектора;
тогда ода присаживалась в какой-нибудь уединенной часовне и там, отдыхая от
быстрой ходьбы, перебирала в уме разные указания, которые собиралась дать
г-ну Льето. Но вскоре глубокое и трепетное безмолвие церкви, ее окружавшее,
эти таинственные тени от разноцветных витражей погружали ее в какую-то
смутную и сладостную мечтательность. Она полюбила высокие своды,
торжественную наготу стен, покрытые чехлами алтари, уставленные правильными
рядами стулья. Когда, при входе в церковь, двустворчатая дверь, обитая
войлоком, бесшумно затворялась за ней, ее охватывало чувство неземного
покоя, она забывала все житейские тревоги, и все ее существо как бы
растворялось в мире, воцарившемся на земле.
- Как хорошо в церкви святого Сатюрнена! - как-то вырвалось у нее в
присутствии Муре после знойного грозового дня.
- Не пойти ли нам туда ночевать? - с усмешкой спросил Муре.
Марту покоробило от этих слов. Мысль о том, что она испытывает в церкви
чисто физическое наслаждение, оскорбила ее как нечто непристойное. С этих
пор она переступала порог церкви св. Сатюрнена всегда с некоторым смущением,
делала над собой усилие, чтобы сохранять спокойствие и входить туда так же
просто, как она входила в огромные залы ратуши; но, помимо ее воли, дрожь
каждый раз охватывала все ее существо. Она от этого страдала, но вновь и
вновь шла навстречу этому страданию.
Аббат Фожа, казалось, не замечал медленного пробуждения, которое с
каждым днем усиливало в ней душевный подъем. Он по-прежнему оставался для
нее деловым человеком, весьма обязательным, вполне земным. Никогда в нем не
проглядывал священник. Иногда, правда, она отрывала его от похоронной
службы; он появлялся тогда в стихаре, принося с собой легкий запах ладана и
воска, и беседовал с ней
...Закладка в соц.сетях
