Жанр: Драма
Сказки нинон
¶Эмиль Золя. Сказки Нинон§
---------------------------------------------------------------
Государственное издательство Художественной литературы Москва 1960
том 1 стр 3-105
OCR: Феликс Янковский
---------------------------------------------------------------
Предисловие
К Нинон
Прими, мой друг, эти сказки нашей юности, рожденные вольным
вдохновением, которые я рассказывал тебе в полях моего дорогого Прованса, а
ты прилежно внимала им, блуждая рассеянным взором по вершинам далеких
голубых холмов.
Майскими вечерами, в час, когда земля и небо медленно сливаются,
объятые дивным покоем, я покидал город и уходил в поля. Я шел по сухим
склонам, холмов, поросшим ежевикой и можжевельником, или берегом небольшой
речки, которая в декабре бурлило, потоком и мелела в летние дни; пересекал
уголок безлюдной равнины, согретой лаской полуденного солнца, и выходил на
широкие просторы полей, где на желтой и красной земле растут тонкие
миндальные деревья, старые серебристые оливы и виноград, чьи переплетенные
лозы стелются по земле,
Бедная, иссушенная зноем, опаленная солнцем земля! Серая голая земля
между тучными лугами Дю-ранса и апельсиновыми рощами прибрежной полосыЯ
люблю ее строгую красоту, ее унылые скалы, ее тимьян и лаванду. Эта
бесплодная равнина поражает взор какой-то жгучей опустошенностью: кажется,
словно ураган страсти пронесся над этим краем; затем наступило великое
изнеможение, и все еще жаждущие поля затихли в тревожной дремоте. И доныне,
когда среди лесов родного Севера я вспоминаю эту пыль и, зги камни, меня
охватывает горячая любовь к суровой чужой отчизне. Жизнерадостный мальчик и
угрюмые старые скалы когда-то нежно полюбили друг друга; и теперь, когда
мальчик стал взрослым, он равнодушен к влажным лугам и сочной зелени; ему
милы широкие белые дороги и опаленные солнцем холмы, где юную
пятнадцатилетнюю душу впервые посетили мечтания.
Я уходил в поля. Там, среди возделанных земель, или на каменистых
холмах, где я лежал, затерянный в безмолвном покое, нисходившем на землю с
высоты небес, я, оглянувшись, находил тебя; ты тихо сидела рядом,
задумчивая, опершись на руку подбородком, глядя на меня своими большими
глазами. Ты была ангелом моих уединений, добрым ангелом-хранителем, которого
я всегда видел подле себя, где бы я ни находился. Ты читала в моем сердце
мои тайные помыслы, ты была со мною повсюду, ты не могла не быть рядом со
мной. Теперь я так объясняю себе твое присутствие каждый вечер. В те дни я
ничуть не удивлялся тому, что беспрестанно встречал твои ясные взгляды, хотя
никогда не видел, как ты приходила ко мне; я знал, что ты мне верна, что ты
всегда во мне.
Любимая! Ты наполняла сладостной грустью мои меланхолические вечера. В
тебе была скорбная красота этих холмов, бледность мрамора., розовеющего под
прощальными поцелуями солнца. Неведомая неустанпая мысль возвысила твое чело
и расширила глаза. А когда улыбка скользила по твоим ленивым устам, озаряя
внезапной прелестью твое юное лицо, казалось, майский луч пробуждал к жизни
все цветы и все травы трепещущей всходами земли, цветы и травы, которым
суждено увятъ под знойным солнцем июня. Между тобой и этими горизонтами была
тайная гармония, которая и внушила мне нежность к этим придорожным камням.
Ручей пел твоим голосом; звезды, восходя, смотрели на меня твоим взором; все
вокруг улыбалось твоей улыбкой. А ты, одаряя природу своей прелестью, сама
проникалась ее суровой и страстной красотой. Природа и ты для меня слились
воедино. При взгляде на тебя я видел ясное небо, а когда мой взор вопрошал
долину, я улавливал твои гибкие и сильные линии в волнистых очертаниях ее
холмов. Из этих сравнений родилась моя безграничная любовь к вам обоим, и
мне трудно сказать теперь, кого я больше люблю — мой дорогой Прованс или
мою дорогую Нинон. Каждое утро, мой друг, я вновь испытываю потребность
благодарить тебя за минувшие дни. Ты была так великодушна и добра, что
снизошла до любви ко мне, и твой образ пленил мою душу. В том возрасте,
когда сердце страдает от одиночества, ты принесла мне в дар свое сердце,
чтобы избавить меня от страданий. Если бы ты знала, сколько бедных душ
смертельно тоскует сейчас в одиночестве! Наши времена жестоки к таким душам,
созданным для любви. Но я не ведал этих мук. Ты являла мне непрестанно лик
женщины, которую я боготворил, ты оживила пустыню моего одиночества,
ты растворилась в моей крови, жила в моей мысли. И я, затерявшись в
глубинах чувства, забывал
о себе, ощущая тебя во всем своем существе. Возвышенная радость нашего
брака даровала мне душевныймир в странствиях по суровой стране юности, где
столько моих сверстников оставили клочья своих сердец!
Странное создание! Теперь, когда ты далеко от меня и я могу ясно читать
в своей душе, я испытываю горькую радость, изучая одну за другой все грани
нашей любви. Ты была женщиной, прекрасной и пылкой, и я любил тебя, как
любят жену^ Потом, неведомым образом, ты порой становилась сестрою, не
переставая быть любовницей; тогда я любил тебя и как влюбленный и как брат,
со всем целомудрием дружбы и со всем пылом желания. В иные дни я находил в
тебе товарища, наделенного мужским умом, и притом всегда обольстительницу,
возлюбленную, чье лицо я осыпал поцелуями, сжимая твою руку, как руку
старого друга*. В порыве безумной нежности я отдавал той, кого так любил,
все свои чувства.. Дивная мечта, ты побуждала меня любить в тебе каждое из
этих существ, телом и душой, со всей страстью, независимо от пола и родства.
Ты обладала одновременно моим горячим воображением и запросами моего ума. Ты
воплотила в себе мечту Древней Греции — любовница превратилась в философа,
чья мудрость, чей склонный к наукам ум облечен в изысканно прекрасную форму.
Я боготворил тебя всеми силами души, я весь был полон тобою, твоя
неизъяснимая краса будила во мне мечтанья. Когда я ощущал в себе твое гибкое
тело, твое нежное детское лицо, твою мысль, порожденную моей мыслью, я
испытывал во всей полноте несказанное блаженство, которого тщетно искали в
древние времена, блаженство обладать любимым существом всеми нервами плоти,
всеми чувствами сердца, всеми способностями ума,
Я уходил в поля. Лежа на земле, я говорил с тобою в течение долгих
часов; твоя головка покоилась намоей груди, мой взгляд терялся в бездонной
синеве твоих глаз. Я говорил с тобою, не заботясь о том, что произносят
уста, повинуясь минутной прихоти. Порою, склонившись к тебе, словно желая
тебя убаюкать, я обращался к наивной девочке, которая никак не хочет заснуть
и которую усыпляют волшебными сказками, мудрыми и добродетельными
поучениями; иной раз, приблизив уста к устам, я шептал возлюбленной о любви
фей или об упоительных ласках юных любовников; но еще чаще, в дни, когда я
страдал от тупой злобы моих ближних, — а этих дней было так много в моей
жизни, — я брал твою руку с иронией на устах, с сомнением и отрицанием в
сердце и изливал свои жалобы брату своему по страданиям в земной юдоли с
какой-нибудь безутешной повести, в сатире, горькой до слез. И ты, покорная
моей воле, все еще оставаясь женщиной и женой, была поочередно то маленькой
наивной девочкой, то возлюбленной, то братом-утеши* телем. Ты постигала язык
каждого из них. Безмолвно внимала ты моим речам, позволяя читать в твоих
глазах все чувства, то радостные, то печальные, которые наполняли мои
рассказы.
Я открывал тебе всю свою душу, не желая ничего таить. Никогда не
говорил я с тобою, как обычно говорят с любовницей, остерегаясь доверять ей
до конца свои мысли: я отдавал себя целиком, не обдумывая своих слов. Вот.
откуда эти длинные повести, эти причудливые истории, порождения мечты!
Несвязные рассказы, оживленные случайным вымыслом, — их единственно
сносными эпизодами были поцелуи, которыми мы обменивались! Если бы
какой-нибудь путник заметил нас вечером случайно, проходя у подножья холма,
как удивился бы он, услышав мои вольные речи и увидя тебя, внимающую им, моя
маленькаянаивная девочка, моя возлюбленная, мои брат-утешитель.
Увы! Этим прекрасным вечерам нет возврата. Настал день, когда мне
пришлось покинуть вас — тебя и поля Прованса. Помнишь ли ты, дорогая моя
мечта, как мы расставались с тобою осенним вечером на берегу ручья? Сквозь
обнаженные деревья виднелся горизонт, еще более дал'екий и унылый, вокруг
чернела земля, покрытая опавшими листьями, влажными or первых дождей; в этот
поздний час она казалась огромным домотканым ковром, испещренным крупными
желтыми пятнами. На небе гасли последние лучи, и с востока вставала ночь,
угрожая туманами, мрачная ночь, за которой должна была последовать таящая
неизвестность заря. Жизнь моя была подобна этому осеннему небу; звезда моей
юности закатилась, наступала ночь, годы зрелости, предвещая мне неведомое
грядущее. Я испытывал мучительную потребность реальной жизни, я устал от
грез, от весны, or тебя, моя милая мечта, ускользавшая из моих объятий;
глядя на мои слезы, ты могла лишь грустно улыбаться в ответ. Это был конец
нашей прекрасной любви. Ведь, как и все на свете, любовь имеет свою пору. И
тогда, чувствуя, как ты умираешь во мне, я пошел на берег ручья, чтобы там,
среди угасающей природы, отдать тебе прощальный поцелуй. О, вечер,
исполненный грусти и любви! Я целовал тебя, моя светлая, умирающая мечта, я
пытался последний раз вдохнуть в тебя силы твоих лучших дней и не мог,
потому что я сам был твоим палачом. Ты вознеслась выше моего сердца, выше
моих желаний, ты стала лишь воспоминанием.
Вот уже скоро семь лет, как я тебя покинул. Но со дня нашей разлуки, в
часы радостей и печалей, я частослышу, как звучит твой голос, нежный голос
воспоминаний, который просит рассказать о наших вечерах в Провансе.
Неведомое эхо, рожденное меж наших скал, гулко отзывается в моем
сердце. Это ты, далекая, обращаешься ко мне из своего изгнания с такими
трогательными мольбами, что я внемлю им всем своим существом. И этот
сладостный трепет, отзвук былых наслаждений, побуждает меня уступить твоим
желаниям. Бедная исчезнувшая тень! Если я могу утешить тебя своими старыми
историями, в том краю одиночества, где пребывают дорогие нам призраки наших
минувших грез, то какую отраду обрету я сам, рассказывая их тебе, как это
бывало в дни нашей юности!
Я откликаюсь на твои просьбы, я поведаю сейчас, одну за другой, сказки
нашей любви, правда, не все сказки, ведь иные нельзя повторить: это хрупкие
цветы, слишком нежные и простые, — они родились в сумерках и боятся яркого
света, — но я выберу среди них те, в которых больше жизненных сил и которые
способна сохранить человеческая память, как бы несовершенна она ни была.
Увы! Я боюсь, что готовлю себе немалые огорчения. Доверить наши беседы
пролетающему мимо ветру — значит нарушить тайну наших ласк: нескромные
любовники будут наказаны в этом мире холодным равнодушием читателей. Мне
остается одна надежда: в этой стране не найдется ни одного человека, у
которого явилось бы искушение прочесть наши истории. Наш еек поистине
чересчур занятой, чтобы остановить внимание на лепете двух безвестных
влюбленных. Мои крылатые листки незаметно скользнут в толпе и долетят до
тебя еще не тронутые. Итак, я могу отважиться на любое сумасбродство, могу,
как некогда, беспечно
отдаться на волю случая, не разбирая путей. Ты одна прочтешь эти
листки, а я знаю, как ты снисходительна.
Сегодня, Нинон, я исполняю твое желание. Вот они, мои сказки. И пусть
умолкнет во мне твой голос, этот голос воспоминаний, от которого слезы
подступают к глазам. Не тревожь мое сердце, оно просит покоя, не приходи
больше в дни борьбы терзать меня напоминанием о ночах, полных ленивой неги.
Если нужны обещания, то я даю тебе слово опять быть твоим; после
тщетных поисков в этой жизни новых привязанностей я вернусь к своей первой
любви. Да, я снова приеду в Прованс и найду тебя на берегу ручья. Вернется
зима, зима печальная и тихая, небо будет чисто, а земля полна надежд на
будущую жатву. Настанет новая весна, и мы снова будем любить друг друга; мы
воскресим наши мирные вечера, проведенные в любимых полях Прованса; и сны
наши сбудутся.
Жди меня, моя дорогая, моя верная возлюбленная, мечта отрока и старика,
Эмиль Золя
1 октября 1864 года, ч
¶СИМИЛИС§
Жили некогда, — слушай внимательно, Нинон, эту сказку рассказал мне
один старый пастух, — жили некогда на острове, который давным-давно
поглотило море, король и королева. И был у них сын. Король был великим
монархом, он обладал самым глубоким кубком и самым тяжелым мечом во всем
королевств'е. Он пил и убивал истинно по-королевски. Королева же была так
прекрасна! Она изводила столько румян, что совсем не старилась и вое время
оставалась сорокалетней. А сын их был дурак. Да еще какой! Дурак из дураков,
как говаривали умные люди. Когда ему исполнялось шестнадцать лет, король
взял его с собой на войну. Надо было уничтожить один народ по соседству,
который имел дерзость обладать землей. И вот Симплис1 повел себя как
настоящий дурак, спас от смерти несколько десятков женщин и детей. Он чуть
не плакал при каждом ударе меча, и под конец вид залитого кровью и усеянного
трупами поля битвы так надорвал ему сердце, что он целых три дня не мог
есть.
Видишь, Нинон, какой он был дурак.
Семнадцати лет ему пришлось однажды участвовать в Е лрушке, устроенной
королем для всех пьянчуг государства. И тут Симплис творил одну глупость за
другой. Он почли не ел, говорил очень мало я совсем не ругался. Кубок его
оставался вое время наполненным, и королю, чтобы спасти честь своего дома,
приходилось время от времени потихоньку его осушать.
Когда ему исполнилось восемнадцать лет и на его лице уже начинал
пробиваться первый пушогк, его подарила своим вниманием одна из придворных
дам королевы. А придворные дамы ужасный народ, Нинон. Эта, например, желала
от юного принца ни больше, ни меньше как поцелуя. Бедняжка и думать не хотел
об этом; он трепетал, когда эта дама обращалась к, нему, и, завидев издали
край ее платья, спасался бегством. Видя все это, король, который был добрым
отцом, только посмеивался в бороду. Но так как притязания дамы становились
все настойчивее, а поцелуя все не было, король покраснел от стыда за такого
сына и, опять-таки спасая честь рода, поцеловал ее сам.
— Ах, какой дурачок! — воскликнул при этом великий король. Он был не
лишен остроумия.
II
А к двадцати годам Симплис вконец поглупел. Он повстречался с зеленою
рощей и влюбился в нее.
В те давние времена еще не вошло в моду подстригать деревья, сеять
траву для газонов и посыпать дорожки песком. Ветви разрастались привольно, и
только господь бог не давал терновнику и травам заглушать тропинки. Роща, в
которую влюбился Симпляс, была огромным и тенистым зеленым гнездом. Вокруг,
куда ни глянь, листья и листья, да непроходимые заросли бука, прорезанные
величественными широкими аллеями; опьяненный росою, буйно разросся повсюду
мох. На прогалинках, вокруг высоких деревьев, сцепивптасъ гио'КИМ'И ветвями,
словно взявшись за вели хороводы кусты шиповника. Да и высокие деревья,
такие безмятежно спокойные, склоняли в тени листвы свои стволы и
беспорядочной толпой стремились вверх, к жарким, поцелуям летнего солнца. И
всюду трава, зеленая, сочная; она не только покрывала землю, но ею поросли
даже сучья деревьев. Листья нежно шелестели на ветках, а незабудки и полевые
маргаритки, верно по ошибке, расцвели прямо на упавших стволах. И все это --
цветы, былинки, вет-. ви — пело. Все они тесно переплелись друг с другом,
чтобы привольней шептаться о любовных тайнах своих цветков. В глубине
сумрачной чащи веяло дыхание жизни, дающее голос каждой былинке в дивно
прекрасном хоре утренних и вечерних зорь. То был вечный праздник природы.
Божьи коровки, жучки, мотыльки, стрекозы, влюбленные в цветы, назначали
по всем уголкам леса сви-: дания своим милым. Лес был их маленькой
республикой. Его тропинки, его ручьи, деревья --- все это принадлежало им.
Они уютно устроились у поднощья деревьев, на свисающих к земле ветвях, в
сухой листве, преспокойно поселившись там на правах завоевателей. Но, как
истинно добрый народец, они оставили верхние ветки соловьям и малиновкам.
И к песне, которую пела роща голосами своих цветов, ветвей и листвы,
присоединялись голоса насекомых и птиц.
III
За каких-нибудь несколько дней Симплис и роща стали неразлучными
друзьями. Они болтали до самозабвения, и от восторга Симплис лишился
последних крох разума. Уходя домой спать или есть, он и там все время думал
только о своей возлюбленной роще. И наконец в одно прекрасное утро навсегда
покинул дворец и поселился под сводами листвы. Он выбрал себе роскошные
покои. Гостиной служила большая круглая поляна в добрых тысячу сажен,
задрапированная длинными темно-зелеными занавесями. Под ,самымее потолком
пятьсот стройных колони поддерживали изумрудный кружевной балдахин, а вместо
потолка сверкал лазурный купол, усеянный золотыми гвоздиками.
Постель он устроил в прелестном, полном таинственного полумрака и
прохлады будуаре. Стены и пол были устланы мягчайшими коврами бесподобного
мастерства, а розовый мраморный альков с полом, посыпанным рубиновым
песочком, был выдолблен, видно, каким-то великаном прямо в скале.
Имелась во дворце и купальня — кристальный бассейн с проточной водой,
скрытый в зарослях цветущих кустов. Не буду рассказывать, Нинон, о целом
лабиринте галерей, о бальных залах, о садах, окружавших этот дворец. Скажу
только, что покои были поистине царственные, какие может создать один
господь.
Отныне принц мог дурачиться сколько душе угодно. Король решил, что сын
превратился в волка, и стал подыскивать другого, более 'достойного
наследника.:
IV
Первые дни после своего переселения у принца была уйма дел. Он
познакомился с соседями — мотыльком и жучком. Оба оказались милейшими
созданиями и ничуть не глупее людей.
Вначале Симплис лишь с трудом понимал их язык. Но вскоре сообразил, что
причина этого в скудности его образования. Он быстро привык к краткости
языка насекомых и научился, подобно им, одним-единствен-ньтм звуком, изменяя
лишь интонацию и длительность, обозначать множество самых различных
предметов. И он начал забывать столь бедную, несмотря на обилие слов,
человеческую речь.
Он был в восторге от образа жизни своих новых друзей. Особенно
восхищало его их мнение о королях, которых они просто-напросто считали
совсем излишним иметь, Симплие чувствовал себя по сравнению с ними круглым
невеждой и решил брать у* обитателей леса уроки.
Но мхи и боярышник все еще дичились его: он не научился еще языку трав
и цветов.
Словом, видя простодушие и безобидность Оимн-лиса, весь лес радушно
принял его в свое лоно и открыл ему все свои тайны. И часто, бродя по
тропинкам, ему случалось быть свидетелем нежных ласк мотылька с маргариткой.
Вскоре даже боярышник преодолел свою рооостъ и стал давать принцу
уроки. Он терпеливо и с любовью обучал Симплиса языку ароматов и красок. С
тех пор по утрам, едва он открывал глаза, пурпурные венчики цветов слали ему
свой привет, зеленая листва болтала о ночных оргиях леса, а кузнечик шептал
о своей пылкой страсти к фиалке.
Нашел Симплис и подружку себе =-> золотистую стрекозку с тоненькой
талией и трепетными крылышками. Малютка оказалась отчаянной кокеткой, она
забавлялась, дразня его: то манила к себе, то проворно ускользала прямо
из-под руки. Старые деревья, видя поведение стрекозы, журили ее и, покачивая
головой, предсказывали, что она дурно кончит Но вдруг Симплиса охватила
странная тревога.
Первой заметила это божья коровка и попыталась вызвать своего друга на
откровенность, но тот, заливаясь слезами, отвечал, что все хорошо и он
счастлив по-прежнему.
Он вставал теперь на заре и до позднего вечера бродил в чаще. Он
осторожно раздвигал ветви каждого кустика, поднимал каждый листик и все
что-то искал.
--- Чего это ищет наш ученик? — спросил боярышник у мха.
А стрекозка, пораженная равнодушием любовника, решила, что оя помешался
от любви, и принялась увиваться вокруг него. Но он даже ие взглянул на нее И
старые деревья оказались правы: опт быстрехонько утешилась с первым
встречным мотыльком.
Поникла грустно листва, видя, как юный принц исследует каждый клочок
травы, как он пристально вглядывается в глубину аллей; и, слыша из чащи его
горькие жалобы, листья печально шептали:
— Симплис увидел наш Водяной цветок, нашу русалочку.
VI
Водяной цветок была дочерью солнечного луча и росинки и так
восхитительно воздушна, что поцелуй влюбленного убил бы ее; а уста ее
источали столь сладостный аромат, что она убила бы влюбленного своим
поцелуем.
Лес знал об этом и ревниво охранял свое любимое дитя. Он укрыл ее в
прохладном ручье, осененном густыми ветвями. И там, в тишине и полумраке,
Водяной цветок блистала среди своих сестер. Ленивица, она томно возлежала на
поверхности воды, отдаваясь ее колыханью. Сквозь прозрачные струи виднелись
ее маленькие "ножки, а светлокудрую головку увенчивала корона жемчужных
брызг. Кувшинки и шпажник радовались ее улыбке. Она была душой всего
огромного леса.
Беззаботно текла жизнь Водяного цветка, и на всей земле она любила
только свою мать — росу, а в небе — -солнечный луч--своего отца. Она была
любимицей потока, баюкавшего ее на волнах, и деревьев, укрывавших ее своею
тенью. У нее было множество поклонников и ни одного возлюбленного.
Русалочка знала, что должна умереть от любви. Ей приятно было думать об
этом, и она жила мечтою о смерти. С нежной улыбкой поджидала она сво>его
суженого.
Однажды вочыо Симплис увидел ее в сиянии звезд на повороте аллеи. И
целый месяц потом тщетно искал ее всюду. Она чудилась ему за каждым деревом,
но, подбежав, он находил там лишь огромные тени волнуемых ветром тополей VII
И лес умолк. Он не доверял больше Симплису. Непроницаемой стала его
листва, и густая тень окутывала каждый шаг принца. Умолк влюбленный шепот,
иссякла нежность леса, опасность, грозящая Водяному цветку, повергла в
печаль всю рощу.
Но вот однажды Симплис снова увидел русалочку. Обезумев от любви, он
бросился к "ей. Она легко, как пушинка по ветру, мчалась перед ним на лунном
луче и не слыхала его шагов. Как ни бежал принц, он так я не мог ее догнать.
И тогда душа его преисполнялась отчаяния, а из глаз хлынули слезы.
Он все бежал и бежал, и лес тревожно следил за каждым его шагом.
Колючие кустарники хватали его своими цепкими лапами, преграждая дорогу. Вся
роща поднялась на защиту своей любимицы. : Мох под его ногами стал вдруг
скользким; чаща все теснее сплетала перед ним свои ветви, твердые, как
бронза. Дороги засыпало сухой листвой; стволы упавших деревьев легли поперек
тропинок; даже скалы и те восстали против юного принца и обрушивались перед
ним. Пчелы жалили его в пятки, и бабочки ослепляли трепетанием своих
крыльев.
А Водяной цветок, ничего не видя и не слыша, скользила все дальше и
дальше на лунном луче. Симплис с ужасом чувствовал, что она вот-вот
исчезнет.
И задыхаясь, в безумном отчаянии, он все бежал и бежал вслед за нею.
VIII
Он слышал, как старые дубы гневно кричат ему вслед:
— Почему ты нам не сказал, что ты человек? Знай мы это, мы бы тебя
остерегались, мы не стали бы учить тебя нашему языку и ты в своей
человеческой слепоте пе увидел бы нашу русалочку. Ты явился к нам Как
невинное создание, а теперь мы видим в тебе душу человека. Подумай, что ты
делаешь? Ты давишьжучков, ты обрываешь листья и ломаешь ветви. Обуреваемый
себялюбием, ты хочешь похитить нашу душу.
И боярышник крикнул:
--- Остановись, сжалься, Симплис! Не будь подобен капризному ребенку,
который, желая насладиться ароматом моих душистых цветов, срывает их, чтобы
вскоре бросить.
А мох воскликнул:
--- Стой, Симплис! Приляг на мой бархатистый, свежий ковер и сквозь
ветки деревьев любуйся издали игрой Водяного цветка. Ты увидишь, как она
плещется в ручье, как примеряет ожерелья из жемчужных брызг. Мы позволим
тебе любоваться ею, и жизнь твоя, подобно нашей, будет протекать в
созерцанье ее красоты.
И весь лес зашумел:
— Остановись, Симплис! Не целуй ее! Разве ты не знаешь, что она умрет
от твоего поцелуя? Разве наш вестник, ветерок, не рассказал тебе об этом?
Водяной цветок не земное создание, благоуханье этого цветка таит в себе
смерть. Увы, бедняжка! Ее судьба ужасна! Вместе с поцелуем ты выпьешь ее
душу. Сжалься над ней, Симплис!
IX
Но тут Водяной цветок обернулась и увидела принца. Она с улыбкой знаком
велела ему приблизиться и, обратившись к лесу, сказала:
— Вот пришел мой возлюбленный.
Прошло ровно три дня, три часа и три минуты с тех пор, как Симплис
начал преследовать русалочку. В ушах его все еще звучали слова старых дубов.
Он повернулся и хотел убежать, но Водяной цветок уже держала его за руки и,
поднявшись на цыпочки, любовалась отражением своей улыбки в глазах юноши.
— Как долго ты медлил! Мое сердце чуяло, что ты
в лесу. Я села на лунный луч и целых три дня, т
...Закладка в соц.сетях
