Жанр: Драма
Разгром
...ичом безмолвную, беспорядочную толпу, и
слышалось только хлюпанье тяжелых башмаков по густой грязи. Опять хлынул
ливень. Жалкий вид представляло собой это скопище бывших солдат, утративших
свой облик, уподобившихся нищим и бродягам с большой дороги.
Сердце Проспера, старого африканского стрелка, готово было разорваться
от затаенного бешенства; внезапно Проспер подтолкнул локтем Сильвину,
показывая на двух проходивших солдат. Он узнал Мориса и Жана; их уводили
вместе с товарищами, они шли рядом, как братья; наконец тележка двинулась
дальше вслед за эшелоном, и Проспер мог следить за ними взглядом до
предместья Торси, на ровной дороге, которая ведет в Иж между садов и
огородов.
- Эх, может быть, мертвым легче, чем живым! - взглянув на тело Оноре,
прошептала Сильвина, потрясенная всем, что ей пришлось увидеть.
Ночь застала их в Ваделинкуре; уже давно стемнело, когда они вернулись
в Ремильи. Увидя труп сына, старик Фушар остолбенел: он был уверен, что тело
не найдут. За этот день старик успел обделать выгодное дельце. Офицерские
лошади, пойманные на поле битвы, легко продавались по двадцать франков, а он
купил трех лошадей за сорок пять.
¶II §
Когда колонна пленных выходила из Торси, произошла такая давка, что
Морис потерял Жана. Он стал его искать, кидался во все стороны и
окончательно заблудился. Дойдя, наконец, до моста, переброшенного через
канал, разделяющий полуостров Иж у перешейка, Морис очутился среди
африканских стрелков и не мог догнать свой полк.
Переход по мосту охраняли две пушки, наведенные на полуостров. Прямо за
каналом, в городском доме, прусский штаб поставил караул под начальством
майора, уполномоченного принимать и сторожить пленных. Впрочем, все
происходило просто: людей пересчитывали, как баранов, наугад, в толчее, не
особенно обращая внимание на выпушки и номера полков; толпы пленных шли в
глубь полуострова, располагаясь на стоянку где попало.
Морис вздумал обратиться к баварскому офицеру, который спокойно курил,
сидя верхом на стуле.
- Скажите, пожалуйста, сударь, где сто шестой линейный полк? Как к нему
пройти?
Может быть, этот офицер, в виде исключения, не понимал французского
языка? Или, потехи ради, хотел обмануть бедного французского солдата? Он
улыбнулся, поднял руку и показал, что надо идти прямо.
Морис был местным жителем, но он никогда еще не бывал на этом
полуострове; он пошел наудачу, словно буря забросила его на отдаленный
остров. Сначала он прошел влево, мимо прекрасного поместья Ла-Тур-а-Глер;
там маленький парк на берегу Мааса таил бесконечное очарование. Дорога вела
дальше вдоль реки, протекавшей направо, у подножия высоких крутых откосов.
Она шла постепенно в гору, лениво извиваясь, огибая холм, занимавший
середину полуострова; здесь находилась заброшенная каменоломня - пещеры, к
которым вели узкие тропинки. Дальше, на реке, стояла мельница. Потом дорога
поворачивала, снова вела вниз к деревне Иж, расположенной на склоне и
сообщавшейся при помощи парома с другим берегом, у сент-альберской
бумагопрядильни. Еще дальше расстилались возделанные земли, обширные
равнины, большие голые пространства, без единого деревца, заключенные в
округлую излучину реки. Тщетно Морис глядел на неровный скат холма: там
виднелись только кавалерия и артиллерия; они располагались лагерем. Он снова
стал расспрашивать, где 106-й полк, обратился к бригадиру африканских
стрелков, но и бригадир ничего не знал. Темнело; усталый Морис присел на
придорожный камень.
Внезапно его охватило отчаяние: он заметил напротив, на другом берегу
Мааса, проклятые поля, где еще недавно сражался. На исходе дождливого дня
угрюмые дали, затопленные грязным месивом, простирались свинцовым,
мертвенным видением. Ущелье Сент-Альбер; узкая тропа, по которой пришли
пруссаки, вилась вдоль излучины до беловатой осыпавшейся каменоломни. По ту
сторону идущей в горы Сеньонской дороги курчавились вершины Фализетского
леса. А прямо перед ним, чуть левей, виднелся Сен-Манж, и оттуда дорога вела
вниз, к парому; посредине высился округлый холм Аттуа; совсем вдали, в
глубине - Илли; за косогором - Фленье; ближе, направо - Флуэн. Морис узнал
поле, где он часами ждал боя, лежа среди кочнов капусты; плоскогорье,
которое пробовал оборонять артиллерийский резерв; холм, где Оноре упал на
разбитую пушку. И ему вновь представился весь ужас бедствия, наполняя душу
мукой, вызывая отвращение, доходившее до тошноты.
Опасаясь, что скоро совсем стемнеет, Морис опять пошел на поиски Жана.
Может быть, 106-й полк расположился в нижней части полуострова, за
деревней? Но там Морис встретил только бродяг и решил обойти весь полуостров
вдоль излучины Мааса. Проходя по полю, засаженному картофелем, он
предусмотрительно вырыл несколько штук и набил ими карманы; картошка еще не
созрела, но больше нечего было есть: к довершению всех бед, Жан унес оба
хлеба, которые дал им на прощание Делагерш. Морис с изумлением заметил
множество лошадей на полях, отлого спускавшихся от главного холма к Маасу,
по направлению к Доншери. Зачем пригнали сюда столько коней? Как их кормить?
Между тем совсем стемнело; он дошел до прибрежного леска и, к своему
удивлению, увидел императорских лейб-гвардейцев; они уже расположились на
ночлег и сушились перед большими кострами. Они устроились в сторонке, у них
были хорошие палатки, котелки с горячим супом, корова, которую привязали к
дереву. Морис сразу почувствовал, что лейб-гвардейцы поглядывают на него
косо: ведь он - пехотинец, оборванный, опустившийся, покрытый грязью. Тем не
менее они разрешили ему испечь в золе картофель, но поесть он отошел к
дереву на сто метров. Дождь перестал, небо прояснилось, звезды ярко сияли в
синей глубине ночи. Морис решил переночевать здесь, а наутро снова
отправиться на поиски. Он чувствовал себя разбитым от усталости; если польет
дождь, можно будет кое-как укрыться под деревом.
Но он не мог заснуть: его преследовала мысль, что полуостров - большая
тюрьма под открытым небом, и он чувствовал себя в заточении. Пруссаки
поистине ловко придумали загнать сюда восемьдесят тысяч человек, оставшихся
от Шалонской армии. Полуостров Иж занимал милю в длину и полтора километра в
ширину, достаточное место для огромного, рассыпавшегося войска побежденных.
Морис отлично сознавал, что их окружает вода; с трех сторон - излучина
Мааса, а дальше у основания - отводный канал, соединявший оба сближающихся
русла реки. И только там единственный выход - мост под охраной двух пушек.
Поэтому пруссакам будет очень легко стеречь пленных, хоть лагерь и велик.
Морис уже заметил на другом берегу цепь немецких часовых; через каждые
пятьдесят шагов стоял солдат, которому было приказано стрелять в любого
пленного, который попытается спастись вплавь. Дальше скакали уланы, неся
службы связи между различными постами, а еще дальше можно было пересчитать
разбросанные по широкому полю черные линии прусских полков, тройную живую и
подвижную ограду, в которой была заключена пленная армия.
Мориса томила бессонница; не смыкая глаз, он глядел в темноту, где
зажигались костры бивуаков. А за бледной лентой Мааса он еще различал
неподвижные силуэты часовых. При свете звезд маячили прямые и черные фигуры;
равномерно доносилась гортанная перекличка, грозная перекличка ночных
караулов, и замирала далеко, в глухом клокотании реки. Эти грубые чужеземные
звучания, врывавшиеся в прекрасную звездную ночь Франции, вновь вызывали у
Мориса кошмарные воспоминания обо всем, что он видел за час до этого:
плоскогорье Илли, еще усеянное трупами, проклятое предместье Седана, где
рухнул старый мир. Здесь, на опушке пропитанного сыростью леса, прислонясь
головой к выступавшему из земли корню, Морисом снова овладело отчаяние, как
накануне, когда он лежал на кушетке у Делагерша; теперь его гордость
особенно унижал болезненный вопрос о завтрашнем дне, его мучила потребность
измерить всю глубину падения, узнать, в какую бездну низвергся мир, в
котором он жил еще вчера. Раз император отдал свою шпагу королю Вильгельму,
значит, война кончилась? Но Морис вспомнил ответ двух баварских солдат,
которые вели пленных на полуостров: "Мы все во Францию, мы все на Париж!" В
полусне ему внезапно открылся смысл событий: Империя будет сметена, снесена
в порыве всеобщей ненависти; в буре патриотического восторга провозгласят
Республику; легенда 92-го года вызовет к жизни былые тени - солдат народного
ополчения, армии добровольцев, которые очистят родную землю от чужеземцев. И
в измученном воображении Мориса смешалось все: требования победителей,
упорное желание побежденных бороться до последней капли крови, плен для
восьмидесяти тысяч человек, которые будут томиться сначала здесь, на этом
полуострове, потом в германских крепостях, недели, месяцы, быть может, годы.
Все трещало, все рушилось навсегда в пучину безмерной беды.
Мало-помалу приближаясь, раздался совсем рядом окрик часовых и замер
вдали. Морис проснулся, заворочался на голой земле. Вдруг глубокую тишину
разодрал выстрел. Сквозь мрак сейчас же донесся предсмертный хрип, всплеск
воды, недолгое барахтанье тонущего тела. Наверно, какому-то несчастному
французу пуля угодила прямо в грудь, когда он пытался спастись вплавь через
Маас.
На следующий день Морис встал с зарей. Небо было чистое; он торопился
найти Жана и товарищей по роте. Он хотел было снова осмотреть внутреннюю
часть полуострова, но передумал и решил закончить обход. Выйдя на берег
канала, он вдруг заметил остатки 106-го полка - около тысячи человек,
расположившихся на откосе, под тенью тощих тополей. Если бы накануне он
свернул влево, вместо того чтобы идти прямо, он бы сразу догнал свой полк.
Почти все полки теснились здесь, вдоль этого откоса, между Ла-Тур-а-Глер и
другим буржуазным поместьем - замком Виллет, окруженным несколькими
лачугами, близ Доншери; все расположились у моста, у единственного выхода,
побуждаемые потребностью вырваться на волю, подобно огромному стаду, которое
бессознательно теснится у ворот загона.
Жан радостно воскликнул:
- А-а! Наконец-то! Я уж думал, ты утонул!
Жан был здесь с остатками взвода - Пашем и Лапулем, Лубе и Шуто. Поспав
в Седане у какого-то подъезда, эти солдаты опять очутились вместе,
подхваченные общим движением. К тому же в роте из всех начальников уцелел
только капрал Жан: смерть скосила сержанта Сапена, лейтенанта Роша и
капитана Бодуэна. И хотя победители отменили во французской армии чины,
постановив, что пленные обязаны повиноваться только немецким офицерам, тем
не менее все четыре солдата этого взвода собрались вокруг Жана, зная, что он
человек осторожный, опытный и в затруднительных случаях может дать полезный
совет. В то утро здесь царили согласие и довольство, хотя среди них были и
глупцы и забияки. Прежде всего Жан нашел для ночлега почти сухое место между
двумя канавами; они растянулись все вместе, покрывшись оставшимся полотнищем
парусины. Потом Жан достал хворосту и котелок, а Лубе сварил кофе, и все,
выпив горячего, повеселели. Дождь перестал, день предстоял великолепный;
оставалось еще немного сухарей и сала, а кроме того, как говорил Шуто,
приятно было никому не подчиняться, слоняться где вздумается. Хоть они и в
неволе, но места всем хватит. К тому же дня через два они отсюда уйдут. И
этот первый день, воскресенье 4 сентября, прошел весело.
Даже Морис, найдя товарищей, приободрился, но его раздражали прусские
военные оркестры, которые играли почти весь день по ту сторону канала. К
вечеру послышалось хоровое пение. За цепью часовых медленно прогуливались
немецкие солдаты, громко пели, справляя воскресный день.
- Проклятая музыка! - в конце концов раздраженно воскликнул Морис. -
Она мне выматывает душу.
Жан, менее нервный, пожал плечами.
-А как же им не радоваться? Да и, может быть, они хотят нас
позабавить... День неплохой. Нечего нам жаловаться!
В сумерки опять полил дождь. Беда! Одни захватили редкие покинутые
дома, другие ухитрились поставить палатки. Но у большинства не было никакого
пристанища, не было даже одеяла, и пришлось провести ночь под открытым
небом; дождь лил как из ведра.
Морис задремал от усталости; около часа ночи он проснулся - вокруг него
разлилось настоящее озеро. Из переполненных канав поднялась вода и затопила
клочок земли, где он лежал. Шуто и Лубе яростно бранились; Паш будил и тряс
Лапуля, который спал мертвым сном среди этого потопа. Тут Жан вспомнил о
тополях, растущих на берегу канала, и побежал туда укрыться со своими
солдатами; они провели остаток ужасной ночи, свернувшись в комок, прислонясь
к стволам деревьев, поджав ноги, чтобы не вымочить их под дождем.
Два последующих дня были поистине отвратительны: беспрерывно лил дождь,
такой частый и сплошной, что одежда не успевала просохнуть. Стало голодно:
съели последний сухарь, прикончили сало и кофе. Эти два дня, понедельник и
вторник, пленные ели только картошку, украденную на соседних полях, но уже к
концу второго дня картошки осталось так мало, что солдаты, у которых были
деньги, покупали ее по пяти су за штуку. Горнисты подавали сигнал к раздаче
довольствия, Жан даже бегал к большому амбару в Ла-Тур-а-Глер, где, по
слухам, выдавали паек хлеба. В первый раз он понапрасну прождал там три
часа, а во второй - поссорился с баварцем. Обреченные на бездействие
французские офицеры не могли ничего поделать. Значит, немецкий генеральный
штаб загнал сюда побежденных намеренно, чтобы держать их под проливным
дождем и уморить голодом? Казалось, не принимались никакие меры, не
производилось никаких попыток накормить восемьдесят тысяч человек, уже
близких к смерти в этом страшном аду, который французские солдаты прозвали
"Гиблым лагерем"; впоследствии при одном упоминании о нем даже храбрейшие из
них содрогались.
После бесполезного ожидания перед амбаром Жан, при всем своем обычном
спокойствии, вышел из себя:
- Смеются они над нами, что ли? Трубят, а ничего нет! Разрази меня
гром, если я еще двинусь с места!
И все же, как только раздавался звук рожка, он снова спешил к амбару. В
этих установленных сигналах было что-то бесчеловечное, и они вызывали еще
другие последствия, от которых у Мориса разрывалось сердце. Каждый раз, как
начинали играть зорю, кони французской кавалерии, брошенные на произвол
судьбы, оставшиеся на свободе по ту сторону канала, кидались в воду, чтобы
добраться вплавь до своих полков, ошалев от знакомых фанфар, которые
действовали на них, как удары шпор. Кони были истощены, их подхватывало
течение, и только немногие достигали берега. Злосчастные барахтались, тонули
в таком количестве, что их распухшие трупы, всплывая, запрудили канал. А те,
что добрались до берега, скакали, словно взбесившись, теряясь в пустынных
полях полуострова.
- Еще мясо для воронья! - с тоской говорил Морис, вспоминая, как много
он видел лошадей. - Если мы пробудем здесь еще несколько дней, мы сожрем
друг друга... Эх! Бедные кони!
Ночь со вторника на среду была особенно мучительна. Жан не на шутку
всполошился, заметив лихорадочное состояние Мориса, и заставил его
закутаться в обрывок одеяла, который они купили за десять франков у зуава;
сам он в шинели, впитавшей воду, словно губка, мокнул под непрекращавшимся
проливным дождем. Под тополями больше невозможно было держаться: здесь
протекала целая река грязи, на обильно политой земле не просыхали глубокие
лужи. И, что хуже всего, в желудке было пусто: ужин состоял только из двух
штук сырой свеклы на шесть человек; за неимением хвороста они не могли даже
сварить эту свеклу, и ее сладковатая свежесть вызвала нестерпимую изжогу, не
говоря уже о том, что обнаружилась дизентерия, явившаяся следствием
изнурения, плохого питания и постоянной сырости. Раз десять Жан, прислонясь
к стволу того же дерева, увязая ногами в жидкой грязи, протягивал руку,
чтобы нащупать, не сбросил ли Морис одеяло, беспокойно ворочаясь во сне. С
тех пор как Морис унес его на руках с плоскогорья Илли и спас от пруссаков,
Жан старался воздать ему сторицей. Из любви к Морису он бессознательно
жертвовал всем своим существом, до полного самозабвения; какая-то
непонятная, но живучая привязанность влекла к товарищу этого крестьянина,
подлинного землепашца, даже не находившего слов для выражения своих чувств.
Для Мориса он вырывал у себя куски изо рта, как говорили солдаты его взвода;
теперь он готов был отдать свою шкуру, чтобы закутать в нее Мориса, прикрыть
его плечи, согреть ему ноги. И среди всеобщего звериного себялюбия в этом
уголке страждущего человечества, где голод разжигал аппетиты, он был обязан
своему полному самоотречению неожиданным преимуществом: он сохранил
спокойствие духа и цветущее здоровье; ведь из всех только он один еще не
ослабел и не потерял головы.
После этой ужасной ночи Жан решил привести в исполнение замысел,
который неотступно занимал его воображение.
- Послушай, голубчик, раз нам не дают ничего есть, бросив нас в эту
проклятую дыру, значит, надо что-нибудь придумать, если мы не хотим
подохнуть, как собаки!.. Можешь еще передвигать ноги?
К счастью, опять появилось солнце, и Морис совсем согрелся.
- Да, конечно, я могу передвигать ноги!
- Тогда пойдем на розыски!.. У нас есть деньги, кой черт, мы что-нибудь
да найдем и купим. И не будем заботиться о других! Они не очень-то хорошие
ребята; пусть выпутываются сами!
И правда, Лубе и Шуто возмущали его своим угрюмым эгоизмом: они
воровали все, что могли, и ничем не делились с товарищами; ничего хорошего
нельзя было ожидать и от скотины Лапуля и от ханжи Паша.
Жан и Морис пошли по дороге вдоль Мааса, уже знакомой Морису: Парк и
жилой дом в поместье Ла-Тур-а-Глер были опустошены, разграблены, лужайки
изрыты, словно после грозы, Деревья вырублены, постройки захвачены.
Оборванные, грязные, истощенные солдаты, с ввалившимися щеками, с глазами,
блестевшими от лихорадки, толпою расположились здесь, как цыгане, жили, как
волки, в загаженных комнатах, не смея выйти, опасаясь потерять свое место на
ночь. Дальше, по склонам, Морис и Жан прошли мимо кавалерии и артиллерии,
которые держались еще недавно так подтянуто, а теперь тоже опустились,
разложились, терзаясь муками голода, от которого кони ярились, а люди
бросались в поля опустошительными бандами. Направо, у мельницы, стояла
бесконечная очередь артиллеристов и африканских стрелков, которые медленно
подвигались вперед: мельник продавал им муку, высыпая в платок каждому по
две пригоршни за франк. Решив, что ждать придется слишком долго, Жан и Морис
отправились дальше в надежде найти что-нибудь получше в деревне Иж, но,
добравшись туда, они оторопели, - там было пустынно и мрачно, как в
алжирской деревне после нашествия саранчи: ни кусочка хлеба, ни овощей, ни
мяса; в жалких домишках, казалось, выскребли все. По слухам, у мэра
остановился генерал Лебрен. Тщетно он старался установить систему чеков,
подлежащих оплате после войны, чтобы облегчить снабжение войск
продовольствием. Ничего не осталось, деньги были уже бесполезны! Еще
накануне платили за сухарь десять франков, за бутылку вина - семь, за
рюмочку водки - двадцать су, за горсточку табаку - десять су. А теперь дом,
где остановился генерал, и соседние лачуги приходилось охранять офицерам с
саблей наголо: банды бродячих солдат постоянно взламывали двери, воровали
все, вплоть до лампового масла, и пили его.
Мориса и Жана окликнули три зуава. Впятером можно обделать дело.
- Пойдем!.. Подыхает много лошадей... Были бы только дрова.
Они бросились к крестьянскому дому, выломали дверцы от шкапов, сорвали
солому с крыши. Но подоспели офицеры и, угрожая револьверами, обратили их в
бегство.
Заметив, что немногие оставшиеся местные жители так же голодны и убоги,
как и солдаты, Жан пожалел, что пренебрег мукой на мельнице.
- Идем назад! Может, еще добудем муки.
Но Морис так устал, так изнемог от истощения, что Жан оставил его в
каменоломне, на скале, откуда открывался широкий вид на Седан. А сам,
простояв в очереди три четверти часа, принес наконец в тряпке муку. За
неимением лучшего они принялись пригоршнями есть сырую муку. Она была
недурна, ничем не пахла и напоминала пресное тесто. Завтрак слегка подкрепил
их. Им даже повезло: они нашли в скале естественный водоем, полный довольно
чистой дождевой воды, и с наслаждением утолили жажду. Жан предложил остаться
тут до вечера, но Морис гневно воскликнул:
- Нет, нет! Только не здесь!.. Я заболею, если все это будет торчать у
меня перед глазами!..
Дрожащей рукой он указал на холм Аттуа, плоскогорья Флуэн и Илли,
Гаренский лес - на эти ненавистные места кровопролития и поражения.
- Сейчас, пока я тебя ждал, мне пришлось повернуться туда спиной: иначе
я бы в конце концов завыл от бешенства, да, завыл, как разъяренный пес... Ты
не можешь себе представить, как мне больно на это смотреть, я прямо с ума
схожу!
Жан глядел на него, удивляясь уязвленной гордости Мориса, с тревогой
замечая в его глазах то же исступленное, безумное выражение, что и раньше.
Притворно-шутливым тоном он сказал:
- Ну что ж, ладно! Дело нетрудное! Махнем в другие края!
Они бродили до вечера, выбирая наудачу тропинки. Обошли низменную часть
полуострова, надеясь найти там картошку, но артиллеристы уже успели
разворотить плугами поля и все подобрали. Морис и Жан отправились обратно,
снова прошли сквозь толпу праздных, чуть живых солдат; везде слонялись или
падали сотнями от истощения голодные люди, устилая землю на самом
солнцепеке. Да и Жан с Морисом ежеминутно чуть не теряли сознание и садились
на траву. Но тут же вставали в глухом раздражении, принимались снова ходить,
словно побуждаемые животным инстинктом, как звери, которые ищут пропитания.
Казалось, это тянется месяцами, а между тем приходили лишь стремительно
минуты. В глубине полуострова, близ Доншери, им пришлось укрыться за стеной:
они испугались скакавших лошадей. Там они оставались долго, выбившись из
сил, глядя мутными глазами на ошалелых животных, мчавшихся под красным
закатным небом.
Как и предвидел Морис, тысячи коней, заточенных здесь вместе с армией и
обреченных на голод, угрожали опасностью, которая возрастала с каждым днем.
Сначала они съели древесную кору, потом накинулись на плетни, на изгороди,
на все доски, попадавшиеся им на пути, а теперь грызлись между собой. Они
бросались друг на друга, вырывали пучки волос из хвостов и ожесточенно
жевали их, покрываясь пеной. Но особенно страшными становились лошади ночью,
как будто во мраке их преследовали кошмары. Они собирались в табуны и,
привлеченные соломой, кидались на немногие уцелевшие палатки. Тщетно солдаты
разводили костры, чтобы отогнать их, это еще больше разъяряло лошадей. Они
ржали так жалобно, так страшно, что казалось, это рычат дикие звери. Их
отгоняли; они возвращались еще многочисленней, еще свирепей. И часто во
мраке раздавался протяжный предсмертный крик заблудившегося солдата,
раздавленного бешеной скачкой.
Солнце еще не село, когда Жан и Морис, возвращаясь в лагерь, с
удивлением увидели четырех товарищей по взводу, которые забились в канаву и
как будто что-то замышляли. Лубе тотчас же окликнул их, а Шуто сказал:
- Мы толкуем тут, как бы пообедать... Ведь уже больше суток мы ничего в
рот не брали... с голоду подыхаем. Но раз здесь лошади, а конина штука
недурная, то...
- Правда, господин капрал? Вы ведь составите нам компанию? - продолжал
Лубе. - Чем больше нас будет, тем лучше: ведь зверь-то крупный... Видите,
там лежит коняга, большой рыжий жеребец. Мы караулим его уже целый час, он,
кажется, хворый. Его будет легче прикончить.
Лубе показал на коня, который свалился от голода на краю опустошенного
свекловичного поля. Конь упал на бок, он изредка приподнимал голову, мрачно
озирался и тяжело дышал.
- Ох! Как долго! - ворчал Лапуль, которого мучил, как всегда,
ненасытный голод. - Я его прикончу, хотите?
Но Лубе остановил его. Ну, нет, спасибо! Не хватает только попасть в
скверную историю! Ведь пруссаки запретили под страхом смертной казни убивать
лошадей, опасаясь, что брошенный остов распространит заразу. Надо дождаться
глубокой ночи. Вот почему все четверо сидели в канаве и караулили, не сводя
с лошади горящих глаз.
- Капрал! - дрожащим голосом сказал Паш. - Вы всегда ловко
придумываете! Если бы вы могли убить ее так, чтобы ей не было больно!
Жан с возмущением отказался от такой жестокой работы. Бедная лошадь и
так подыхает! Нет, нет! Сначала он хотел бежать, увести Мориса, чтобы не
принимать с ним участия в гнусном убое. Но, заметив, что Морис очень бледен,
он упрекнул себя в чрезмерной чувствительности. Боже мой! В конце концов
животные на то и созданы, чтобы кормить человека. Нельзя же подыхать с
голоду, когда здесь лежит мясо. Он обрадовался, увидя, что Морис немного
повеселел в надежде пообедать. И добродушно ответил:
- Честное слово! Не могу придумать, как убить лошадь, чтобы ей не было
больно...
- Ну! Мне на это на
...Закладка в соц.сетях
