Жанр: Драма
Накипь
... со святыми дарами, горничная
вернулась в кухню.
- Я говорила, что их снова принесут в наш дом еще в этом году! -
воскликнула она.
И, намекая на беды, обрушившиеся на их дом, добавила:
- Это нам всем принесло несчастье.
Но на сей раз святые дары не опоздали: то было прекрасное
предзнаменование. Г-жа Дюверье поспешила в церковь святого Роха, где
дождалась возвращения аббата. Он выслушал ее, храня грустное молчание, но не
смог отказать в просьбе разъяснить горничной и лакею всю безнравственность
их поведения. Вдобавок ему так или иначе придется вскоре вернуться на улицу
Шуазель, - бедный господин Жоссеран вероятно не доживет до утра; и аббат дал
понять Клотильде, что видит здесь прискорбное, но вместе с тем и удачное
стечение обстоятельств, дающее возможность помирить Огюста и Берту. Надо
будет попытаться уладить сразу оба дела. Давно пора небу воздать ему и
Клотильде за их ревностные усилия.
- Я молился, сударыня, - сказал священник. - Господня воля
восторжествует.
И в самом деле, вечером, около семи часов, у Жоссерана началась агония.
Подле него собралась вся семья, кроме дядюшки Башелара, которого тщетно
искали по всем кафе, и Сатюрнена, по-прежнему находившегося в доме
умалишенных в Мулино. Леон, чья свадьба досадным образом откладывалась из-за
болезни отца, с достоинством переносил свое горе. Г-жа Жоссеран и Ортанс
держались стойко. Одна лишь Берта рыдала так громко, что, боясь, как бы это
не подействовало на больного, убежала на кухню, где Адель, пользуясь
смятением, пила подогретое вино. Впрочем, Жоссеран умер спокойно. Его
задушила честность. Он без пользы прожил жизнь и ушел из нее как порядочный
человек, утомленный ее дрязгами, убитый холодным равнодушием тех самых
человеческих существ, которых любил больше всего на свете. В восемь часов он
пролепетал: "Сатюрнен...", отвернулся к стене и тихо скончался.
Никто и не подумал, что он умер, все опасались тяжелой агонии.
Некоторое время они терпеливо сидели, не двигаясь, чтобы не будить его.
Когда же оказалось, что он уже начал коченеть, г-жа Жоссеран разрыдалась и
тут же накинулась на Ортанс, которой она поручила сходить за Огюстом; она
тоже рассчитывала сбыть Берту мужу, воспользовавшись этими скорбными
последними минутами.
- Ты ни о чем не думаешь! - говорила г-жа Жоссеран, утирая слезы.
- Но, мама, - отвечала плачущая девушка, - разве можно было
предположить, что папа так скоро кончится! Ты мне велела позвать Огюста не
раньше девяти, чтобы он наверняка пробыл здесь до конца.
Эта перебранка отвлекла семью от тяжкого горя. Еще один провал, им
никогда ничего не добиться... К счастью, оставались похороны - удобный
случай для примирения.
Похороны были вполне приличные, хотя и ниже разрядом, чем похороны
старика Вабра. Они не вызвали особого возбуждения ни у жильцов, ни у
соседей, ведь тут шла речь не о домовладельце. Покойный был человеком тихим,
он даже не потревожил сна г-жи Жюзер. Одна только Мари, еще со вчерашнего
дня ожидавшая начала родов, пожалела, что не могла помочь дамам обрядить
бедного господина Жоссерана. Внизу, когда гроб проносили мимо г-жи Гур,
старуха ограничилась тем, что встала и отвесила поклон из глубины комнаты,
не выходя на порог. Однако на кладбище пошли все: супруги Дюверье,
Кампардон, Вабры, Гур. По дороге говорили о весне и о том, что непрерывные
дожди губительны для будущего урожая. Кампардон удивился болезненному виду
Дюверье, а когда советник, глядевший на гроб, который опускали в могилу,
побледнел как полотно и ему чуть не стало дурно, архитектор пробормотал:
- Он почуял запах земли... Дай бог, чтобы наш дом не понес еще одной
утраты!
Г-жу Жоссеран и ее дочерей пришлось вести под руки до экипажа. Леон
хлопотал вокруг них, дядюшка Башелар помогал ему; Огюст, чувствуя себя
весьма неловко, шел позади. Он сел в другой экипаж, вместе с Дюверье и
Теофилем. Клотильда поехала с аббатом Модюи, который не совершал
богослужения, но явился на кладбище, чтобы выразить сочувствие семье
усопшего. Лошади побежали веселее, и Клотильда тут же попросила священника
зайти к ним - ей казалось, что момент был вполне подходящим. Аббат
согласился.
На улице Шуазель родственники молча высадились из трех траурных карет.
Теофиль сразу же пошел к Валери, которая осталась присматривать за большой
уборкой в магазине, закрытом по случаю похорон.
- А1ожешь выметаться! - в бешенстве крикнул жене Теофиль. - Они все
взялись за него! Держу пари, он еще будет просить у нее прощения!
И в самом деле, все испытывали неотложную потребность покончить с этой
историей. Пусть несчастье послужит на пользу хоть чему-нибудь. Огюст,
окруженный ими со всех сторон, хорошо понимал, чего они хотят, - он был
один, обессиленный, в полном замешательстве. Семейство медленно прошло под
аркой, задрапированной черным сукном. Никто не проронил ни слова. Молчание,
скрывавшее лихорадочную работу умов, длилось все время, пока траурные
креповые юбки, печально ниспадая, бесшумно скользили по ступенькам. Огюст, в
последней вспышке возмущения, прошел вперед, собираясь поскорее запереться у
себя, но когда он открывал дверь, шедшие за ним Клотильда и аббат:
остановили его. Позади на площадке показалась Берта, в глубоком трауре, ее
сопровождали мать и сестра. У всех троих были красные глаза; особенно
тяжелое впечатление производила г-жа Жоссеран.
- Ну, друг мой... - просто сказал священник со слезами в голосе.
И этого было достаточно. Огюст тотчас же уступил, - лучше помириться,
раз представляется случай с честью выйти из положения. Его жена плакала, он
тоже заплакал и произнес, запинаясь:
- Входи... Мы постараемся, чтобы это не повторялось...
Тогда все обнялись. Клотильда поздравила брата: иного она и не ждала,
ведь у него такое доброе сердце. Г-жа Жоссеран выказала лишь скорбное
удовлетворение, - даже самое неожиданное счастье не может взволновать
безутешную вдову. Она как бы присоединила покойного мужа ко всеобщей
радости:
- Вы исполняете свой долг, мой милый зять... Тот, кто на небе,
благодарит вас.
- Входи... - повторял взволнованный Огюст.
В это время в прихожей появилась привлеченная шумом Рашель; заметив,
как девушка побледнела от молчаливой злобы, Берта на секунду задержалась в
дверях. Но потом, приняв суровый вид, она решительно переступила порог, и ее
черный траурный наряд слился с полумраком, царившим в квартире. Огюст
последовал за ней, и дверь захлопнулась.
У всех стоявших на лестнице вырвался вздох облегчения, и весь дом как
будто сразу наполнился радостью. Дамы жали руки священнику, чью молитву
услышал бог. В тот момент, когда Клотильда собралась увести аббата к себе,
чтобы уладить другую историю, к ним, с трудом передвигая ноги, подошел
Дюверье, остававшийся позади с Леоном и Башеларом. Ему сообщили о счастливом
исходе дела, но советник, так давно стремившийся к этому, казалось, едва
понял, что ему говорят; у него был какой-то странный вид, как будто его
ничто не интересовало, кроме мучившей его навязчивой идеи. Жоссераны пошли
домой, а Дюверье вернулся к себе, вслед за женой и аббатом. Они еще были в
прихожей, когда до них донеслись приглушенные крики; все вздрогнули от
испуга.
- Не тревожьтесь, сударыня, - услужливо объяснил Ипполит. - Это
начались схватки у дамочки наверху. Я видел, как доктор Жюйера бегом побежал
туда...
И затем, оставшись один, он философически добавил: "Да... одни уходят,
другие приходят".
Клотильда усадила аббата в гостиной, пообещав прислать к нему сначала
Клеманс, и, чтобы он не скучал в ожидании, предложила ему номер "Revue des
deux Mondes", в котором были напечатаны истинно утонченные стихи. Она хотела
подготовить горничную к этому разговору. Но, войдя в туалетную комнату, она
увидела сидящего на стуле мужа.
С самого утра Дюверье находился в смертельной тоске. Он в третий раз
застал Клариссу с Теодором, и, когда он попытался возмутиться, ее мать,
брат, маленькие сестрички - вся семейка уличных торговцев - накинулись на
него и, пиная его ногами, избивая, вышвырнули на лестницу. Кларисса в это
время обзывала его голодранцем и свирепо грозила, что пошлет за полицией,
если он когда-либо вздумает явиться к ней в дом. - Все было кончено; внизу
привратник, сжалившись над Дюверье, объяснил ему, что какой-то богатый
старик уже неделю тому назад предложил госпоже Клариссе пойти к нему на ¶XVIII §
В декабре, на восьмой месяц траура, г-жа Жоссеран впервые приняла
приглашение в гости, на обед. Впрочем, это был обед почти что семейный, у
Дюверье, - первый субботний прием Клотильды в новом зимнем сезоне. Накануне
г-жа Жоссеран предупредила Адель, что ей придется спуститься к Дюверье,
помочь Жюли мыть посуду. Так уж было заведено в доме - в дни приемов
посылать друг другу служанок на подмогу.
- И постарайся работать как следует, - наказывала Адели хозяйка. - Не
понимаю, что это с тобой происходит в последнее время, ты совсем раскисла...
А меж тем тебя разносит с каждым днем.
У Адели же просто-напросто шел девятый месяц беременности. Ей самой
давно уже казалось, будто она толстеет, что ее очень удивляло; она вечно
ходила голодная, с пустым желудком, и кипела от негодования, когда хозяйка
торжествующе заявляла при посторонних, указывая на нее: вот, пожалуйста!
Пусть те, кто уверяет, будто в их доме служанке даже хлеб выдают по весу,
придут и посмотрят на эту толстую обжору; уж не оттого ли у нее так
округлился живот, что она питается одним воздухом, как по-вашему? Когда же
Адель, при всей своей глупости, поняла, наконец, какая беда с ней
приключилась, она каждый раз сдерживала себя, чтобы не швырнуть какой-нибудь
предмет прямо в физиономию своей хозяйке: г-жа Жоссеран действительно
хвасталась перед всеми внешним видом служанки и заставляла соседей верить,
что она, наконец, стала досыта кормить Адель.
Но, поняв, в чем дело, Адель совсем потеряла голову от страха. В ее
тупом мозгу возникли воспоминания о том, что ей внушали в деревне. Она сочла
себя навеки опозоренной, вообразила, будто ее заберут жандармы, если она
признается в своей беременности, и пустила в ход всю свою хитрость
первобытного существа, чтобы скрыть это обстоятельство. Она умалчивала о
приступах тошноты, о невыносимых головных болях, о мучивших ее ужасных
запорах; ей дважды показалось, что она сейчас умрет, вот здесь, возле плиты,
размешивая соус. К счастью, Адель раздалась больше в бедрах, живот у нее
округлился, не слишком выпячиваясь вперед, и у хозяйки ни разу не возникло
подозрение, настолько она была горда удивительной полнотой служанки.
Вдобавок несчастная так затягивалась, что едва могла дышать. Она считала,
что живот у нее еще не такой страшный; только когда приходилось мыть пол в
кухне, она все же ощущала порядочную тяжесть. Последние два месяца были для
нее необыкновенно мучительными из-за болей, которые она переносила с
упорным, героическим молчанием.
В этот вечер Адель пошла спать около одиннадцати часов. Мысль о
завтрашнем дне приводила ее в ужас: опять ей придется выбиваться из сил,
опять Жюли будет погонять ее! А ей уже было невмоготу передвигать ноги, у
нее все переворачивалось внутри, внизу живота. Однако роды по-прежнему
казались ей далекими, она очень смутно представляла их себе; лучше уж не
думать о них, пусть все остается подольше так, как есть, она надеялась, что
в конце концов все как-нибудь обойдется. Поэтому она и не готовилась к этому
событию, не зная симптомов, не способная ни вспомнить, ни высчитать дату, ни
о чем не думая, не составляя какого-либо плана действий. Она чувствовала
себя хорошо только в кровати, вытянувшись на спине.
Адель легла, не снимая чулок, потому что накануне уже подмораживало,
задула свечу и стала ждать, когда согреется. Она уже начала, наконец,
засыпать, но тут легкая боль заставила ее открыть глаза. То было мимолетное
пощипывание, на самой поверхности кожи; сначала Адели показалось, что
какая-то муха кусает ее в живот, около пупка; потом покалывание
прекратилось. Это не вызвало у Адели особого беспокойства, она привыкла к
тому, что у нее внутри происходит что-то странное, необъяснимое. Но вдруг,
после того как она подремала с полчаса, ее снова разбудила тупая резь. На
этот раз Адель разозлилась - что ж у нее теперь, живот разболелся? Хороша
она будет завтра, если ей придется всю ночь то и дело соскакивать с кровати!
Адель еще вечером была озабочена предполагаемым расстройством кишечника -
она ощущала какую-то тяжесть внутри и боялась, что это плохо кончится. Тем
не менее она решила не поддаваться, потерла себе живот, и ей показалось, что
боль утихла. Прошло четверть часа, и боль появилась опять, став гораздо
острее.
- Ч-черт собачий! - вполголоса сказала Адель, на этот раз решив встать.
Она вытащила в темноте горшок и, присев, лишь измучила себя бесплодными
усилиями. Воздух в комнате был ледяным, у Адели зуб на зуб не попадал от
холода. Через десять минут колики прекратились, и она легла. Но еще через
десять минут они возобновились. Она встала опять, сделала еще одну
бесполезную попытку и вернулась, окоченев, в постель, где снова насладилась
минутой покоя. Потом ее вдруг скрутило с такси силой, что она с трудом
подавила первый стон. Ну не глупо ли это в конце концов! Нужно ей вставать
или не нужно? Теперь уже боли не унимались, они стали почти беспрерывными,
ее схватило так, словно чья-то грубая рука сжимала ей внутренности. И тут
Адель поняла; вздрогнув всем телом, она укуталась в одеяло, бормоча:
- Боже мой! Боже мой! Так вот это что!
Ею овладела тревожная потребность двигаться, отвлечься от боли. Не в
силах оставаться в кровати, она опять зажгла свечу и принялась расхаживать
по комнате. Во рту у нее пересохло, ее томила безумная жажда, два красных
пятна горели на щеках. Когда новая схватка сгибала ее пополам, она
прислонялась к стене или цеплялась за стул. Так проходили часы, в
мучительном топтании; Адель не решалась даже обуться, из боязни произвести
шум, спасаясь от холода одной лишь старой шалью, накинутой на плечи. Пробило
два часа, затем три.
- Где же милосердие господне? - шептала Адель, испытывая потребность
говорить сама с собой, слышать себя. - Это тянется слишком долго, это
никогда не кончится!
Тем временем предродовая деятельность продолжалась, страшная тяжесть
спускалась все ниже. Если раньше боли еще давали Адели возможность
передохнуть, то теперь они терзали ее беспрерывно и упорно. Пытаясь как-то
облегчить свои муки, она обхватила обеими руками свои ягодицы и продолжала
ходить, поддерживая себя и раскачиваясь; ноги у нее были голые, грубые чулки
доходили только до колен. Нет, бог, должно быть, забыл ее! Набожная Адель
начинала роптать - она была покорна, как вьючное животное, она примирилась с
беременностью, как с еще одним несчастьем, но теперь она утратила свою
покорность. Мало, значит, того, что она никогда не наедается досыта, что она
грязная, неуклюжая замарашка, над которой издевается весь дом, - надо было
еще, чтобы хозяева наделили ее ребенком! Вот подлецы! Она даже не знает, от
кого он, от молодого или от старого, потому что старый еще лег к ней после
масленицы. Впрочем, и того и другого это теперь мало беспокоило - лишь бы
они получили удовольствие, а ей пусть достаются одни мучения! Надо было бы
ей идти рожать на коврике у их дверей, чтобы поглядеть на их физиономии! Но
тут ее опять обуял страх: еще бросят ее в тюрьму; лучше уж все стерпеть.
- Мерзавцы! - сдавленным голосом повторяла она между схватками. - Ну
можно ли навязать человеку такую беду! Господи! Я сейчас умру!
Судорожно сведенными руками она еще сильнее сжимала зад, свой бедный,
жалкий зад, сдерживая стоны и продолжая раскачиваться; лицо ее было
обезображено страданием. За стеной никто не шевелился, все крепко спали;
Адель слышала звучный басовый храп Жюли и тоненькое посвистывание Лизы,
напоминавшее звуки флейты.
Пробило уже четыре часа, когда Адели вдруг показалось, что ее живот
лопается. Во время схватки у нее внутри что-то разорвалось, хлынули воды,
чулки сразу намокли. Некоторое время она стояла неподвижно, перепуганная и
растерянная, вообразив, что таким путем она освободится от всего. Может
быть, она вовсе и не была беременна! И Адель в страхе стала осматривать себя
- уж нет ли у нее какой другой болезни, как бы из нее не вытекла вся
кровь... Но тем не менее ей стало легче, она ненадолго присела на сундучок.
Ее беспокоило, что комната загрязнилась, вдобавок свеча уже совсем догорала.
Затем, не в состоянии больше ходить, чувствуя приближение конца, она еще
нашла в себе силы разостлать на кровати старую круглую клеенку, которую г-жа
Жоссеран дала ей для умывальника. Едва Адель успела лечь, как начались роды.
Почти полтора часа ее мучили нестерпимые боли, становившиеся все
сильнее и сильнее. Внутренние судороги прекратились, теперь она сама
напрягала все мышцы живота и поясницы, стремясь освободиться от невыносимой
тяжести, давившей на ее тело. Еще два раза воображаемые позывы вынудили ее
встать, искать горячей блуждающей рукой горшок; во второй раз она чуть не
осталась на полу. При каждом новом усилии ее сотрясала дрожь, лицо начинало
гореть, шея обливалась потом; она кусала простыни, чтобы заглушить стоны, не
издать страшного невольного вскрика "Ух!", подобно дровосеку, рубящему дуб.
- Не может этого быть... Он не выйдет... Он слишком велик... -
бормотала она в промежутках между потугами, словно разговаривая с кем-то.
Выгибаясь назад, раскинув ноги, она цеплялась обеими руками за железную
кровать, которая тряслась от ее схваток. К счастью, это были превосходные
роды, ребенок шел свободно и правильно. Временами уже видневшаяся головка
как бы пыталась войти обратно, ее вталкивали туда эластичные ткани, до того
натянутые, что они могли каждую минуту разорваться. Ужасные конвульсии
сковывали Адель при каждой новой потуге, жестокие боли опоясывали ее словно
железным обручем. Наконец у нее захрустели кости, она испугалась, ей
почудилось, что все сломалось, что живот и спина лопнули, образовав одну
сплошную дыру, из которой вытекала ее жизнь; еще секунда, и ребенок
вывалился на постель, в лужу испражнений и окрашенной кровью слизи.
У Адели вырвался громкий крик, яростный и торжествующий вопль матери. В
соседних комнатах сразу зашевелились, послышались сонные голоса: "В чем
дело? Режут там кого-то?.. Насилуют, что ли?.. Нельзя же так орать во сне!"
Встревоженная Адель снова засунула в рот простыню; она сдвинула ноги и,
скомкав одеяло, накрыла им ребенка, мяукавшего, как котенок. Но Жюли опять
захрапела, повернувшись на другой бок, а Лиза, уснув, даже перестала
посвистывать. Адель испытывала невыразимое облегчение, бесконечную сладость
отдыха и покоя; в течение пятнадцати минут она лежала как мертвая,
наслаждаясь ощущением небытия.
И вдруг резь возобновилась. Адель очнулась от страха - неужели появится
еще второй? Хуже всего было то, что, открыв глаза, она оказалась в полнейшем
мраке. Нет даже огарка свечи! Лежи здесь, совсем одна, в мокроте, с чем-то
липким между бедер, не зная даже, что с этим делать. Есть врачи даже для
собак, но только не для нее. Околевай же, и ты и твой ребенок! Адель
вспомнила, как она ходила прибирать к госпоже Пишон, к даме, которая живет
напротив, когда та родила. Как ее оберегали, как боялись ее потревожить!
Менаду тем ребенок перестал мяукать; Адель протянула руку, поискала и
наткнулась на какую-то кишку, выходившую из его живота; она вспомнила, что
видела где-то, как это перевязывают и отрезают. Ее глаза привыкли к темноте,
всходившая луна слабо освещала комнату. Тогда, действуя на ощупь и отчасти
инстинктивно, Адель выполнила, не поднимаясь с постели, длительное и трудное
дело: сняла висевший позади нее передник, оторвала от него тесемку, затем
перевязала пуповину и обрезала ее взятыми из кармана юбки ножницами. Вся
покрывшись испариной, Адель снова улеглась. Бедный малыш, уж конечно она не
собирается его убивать.
Но резь все не унималась, что-то еще мешало Адели внутри, и схватки
гнали это прочь. Адель потянула за кишку, сначала легонько, потом очень
сильно. Что-то оторвалось, наконец выпал целый ком, который она выбросила в
горшок. На этот раз, слава богу, действительно все было кончено, у нее уже
ничего не болело, и только теплая струйка крови стекала вдоль ее ног.
Адель дремала, должно быть, около часа. Пробило шесть, когда она снова
проснулась, вдруг осознав свое положение. Надо было спешить; Адель с трудом
встала, приводя в исполнение то, что мало-помалу приходило ей на ум, - у нее
ничего не было обдумано заранее. Холодный свет луны заливал комнату.
Одевшись, Адель закутала ребенка в старые тряпки, затем еще обернула его
двумя газетами. Он молчал, однако его сердечко билось. Но тут Адель
вспомнила, что не посмотрела - мальчик это или девочка, и развернула газеты.
Девочка, - еще одна несчастная, пожива для кучеров и лакеев, как эта Луиза,
подобранная у дверей! Кругом все продолжали спать, Адели удалось выйти
незамеченной; заспанный Гур, потянув за шнурок, открыл ей ворота. Она
положила свой сверток в пассаже Шуазель, где как раз открывали решетчатые
двери, потом спокойно поднялась обратно к себе. Она никого не встретила.
Наконец-то, хоть один раз в жизни, ей повезло.
Адель тотчас же принялась за уборку комнаты. Скатав клеенку, она
засунула ее под кровать, опорожнила горшок, вернувшись, протерла губкой пол.
В полном изнеможении, белая, как воск, чувствуя по-прежнему, что из нее
течет кровь, она опять легла в постель, заложив между ног салфетку. В таком
виде и застала ее г-жа Жоссеран; удивившись, что Адели до сих пор нет, она
поднялась к служанке. Адель пожаловалась на сильнейший понос, мучивший ее
всю ночь.
- Опять ты чем-нибудь объелась! Только и думаешь, как бы набить себе
живот! - воскликнула хозяйка.
Однако бледность Адели встревожила г-жу Жоссеран, и она предложила
послать за врачом; к ее удовольствию, больная избавила ее от необходимости
истратить три франка, поклявшись, что ей нужен только покой и больше ничего.
После смерти мужа г-жа Жоссеран жила вместе с Ортанс на пенсию, которую ей
выплачивали братья Бернгейм, что не мешало ей с горечью обзывать их
кровопийцами; она стала еще хуже питаться, - только бы не уронить своего
достоинства, выехав из этой квартиры и отказавшись от приемов по вторникам.
- Вот, вот, поспи, - сказала она. - У нас еще есть на утро холодное
мясо, а вечером мы обедаем в гостях. Если ты не можешь пойти помочь Жюли,
она обойдется без тебя.
Обед у Дюверье прошел в самой дружеской обстановке. Собралась вся
родня: обе супружеские пары Вабров, г-жа Жоссеран, Ортанс, Леон, даже
дядюшка Башелар, который вел себя вполне пристойно. Кроме того, пригласили
Трюбло, чтобы заполнить свободное место, и г-жу Дамбревиль, чтобы не
разлучать ее с Леоном. Женившись на ее племяннице, молодой человек вернулся
в объятия тетушки, которая еще была ему нужна. Они появлялись вдвоем во всех
гостиных, прося всякий раз извинения за отсутствие молодой женщины,
остававшейся дома, как они говорили, то из-за простуды, то по лености. Все
сидевшие за столом у Дюверье сожалели, что едва знают ее: ведь она так
нравится всем, она так хороша собой! Потом зашла речь о хоре; он должен был
выступить в конце вечера; то было снова "Освящение кинжалов", но на этот раз
с пятью тенорами, нечто законченное, грандиозное. Сам Дюверье, ставший опять
приветливым хозяином, уже два месяца вербовал друзей, повторяя им при каждой
встрече одну и ту же фразу: "Мы вас совсем не видим, приходите, прошу вас, у
моей жены снова поет хор". Поэтому после первых же блюд разговор шел
исключительно о музыке. Полное добродушие и самое искреннее веселье
господствовали за столом, вплоть до того, как стали обносить шампанским.
После кофе, пока дамы болтали у камина в большой гостиной, в маленькой
образовалась группа мужчин, обменивавшихся серьезными мыслями. К этому
времени начали появляться и другие гости. Вскоре к тем, кто был на обеде,
присоединились Кампардон, аббат Модюи, доктор Жюйера; не хватало только
Трюбло, который исчез сразу по выходе из-за стола. Со второй же фразы беседа
перешла на политику. Прения в Палатах сильно занимали присутствующих, и они
все еще обсуждали успех списка оппозиции, целиком прошедшего в Париже во
время майских выборов {На выборах в Законодательный корпус 31 мая - 1 июня
1863 года в Париже не прошел ни один официальный кандидат, что
свидетельствовало о росте недовольства режимом в различных кругах
общества.}. Этот триумф фрондирующей буржуазии смутно беспокоил
собеседников, несмотря на их кажущуюся радость.
- Бог мой, Тьер, несомненно, талантливый человек. Но он вносит в свои
речи о мексиканской экспедиции столько язвительности, что они совсем не
достигают цели, - заявил Леон.
По ходатайству г-жи Дамбревиль его только что назначили
...Закладка в соц.сетях
