Жанр: Драма
Жерминаль
...о стал подробно рассказывать о положении дел, но в это время
Ипполит распахнул двери в столовую. Тогда
Энбо прервал свой рассказ.
- Позавтракайте с нами, - сказал он, обращаясь к гостю. - За десертом я вам
все расскажу.
- Да как вам будет угодно, - ответил Денелен, до того озабоченный, что
принял предложение, даже не поблагодарив.
Он, впрочем, сообразил, что это невежливо, и тотчас извинился, обратившись
к г-же Энбо. Та была очень любезна.
Распорядившись поставить седьмой прибор, она рассадила гостей: г-жу Грегуар и
Сесиль по обе стороны от своего мужа;
Грегуара и Деиелена справа и слева от себя; Поля она поместила между девушкой и
ее отцом. За закуской она, улыбаясь,
заявила:
- Вы должны меня извинить: я собиралась предложить вам устриц, - по
понедельникам в Маршьенне всегда получают
свежие, из Остенде, - и я хотела послать за ними кухарку в экипаже... Но она
боялась, как бы в нее не стали бросать
камнями...
Ее прервал общий взрыв смеха. Все находили это крайне забавным.
- Тише, господа! - проговорил г-н Энбо, тревожно поглядывая на окна,
выходившие на улицу. - Не надо им знать, что у
нас сегодня гости.
- А все-таки такой колбасы у них никогда не будет, - объявил г-н Грегуар.
Все снова засмеялись, но уже более сдержанно. Гости отлично чувствовали
себя в этой комнате с фламандскими обоями,
уставленной старинными дубовыми шкафами. За стеклянными дверцами буфета сверкало
столовое серебро; с потолка
спускалась большая висячая лампа из красной меди; в ее полированной округлости
отражались пальма и лилия в
майоликовых горшках. На дворе был холодный декабрьский день; бушевал
пронзительный северный ветер. Но з комнату не
проникало ни малейшего дуновения; было тепло, как в оранжерее, реял тонкий
аромат ананаса, нарезанного ломтиками на
хрустальном блюде.
- Не опустить ли шторы? - предложил Негрель, которому хотелось припугнуть
Грегуаров: его это забавляло.
Горничная, помогавшая лакею, поняла его слова как приказание и опустила
штору на одном из окон. Тогда начались
нескончаемые шутки: все стали брать свои стаканы и вилки со всяческими
предосторожностями, каждое блюдо
приветствовали, как будто это были остатки, уцелевшие от грабежа в завоеванном
городе. Но за их напускной веселостью
таился страх, и взоры невольно обращались к окнам, точно их пиршественный стол
был осажден снаружи толпой голодных.
После омлета с трюфелями подали форель. Разговор зашел о промышленном
кризисе, который назревал уже полтора года.
- Это было неотвратимо, - сказал Денелен. - Благосостояние слишком возросло
за последние годы, и оно не могло не
привести к такому концу... Подумайте только, какие несметные капиталы были
затрачены на сооружение железных дорог,
портов и каналов, сколько денег пошло прахом в безумнейших спекуляциях. Взять
хотя бы нашу местность - сколько у нас
выросло сахарных заводов: можно подумать, что во всем округе урожай свекловицы
снимают по три раза в год... А теперь
денег, конечно, ни у кого нет. Надо ждать, когда затраченные миллионы принесут
прибыль; все запутались по горло, а дела
стали.
Господин Энбо оспаривал такое объяснение, но признал, что годы благополучия
избаловали рабочих.
- Подумать только! - воскликнул он. - Эти молодчики зарабатывали у нас в
шахтах до шести франков в день - вдвое
больше того, что они зарабатывают сейчас! И они жили хорошо, даже начинали
привыкать к роскоши... А теперь им,
разумеется, не по вкусу вернуться к прежней скудной жизни.
- Господин Грегуар, - перебила г-жа Энбо, - возьмите, пожалуйста, еще
форели... Она очень хороша, не правда ли?
- Но, по совести говоря, разве это наша вина? - продолжал директор. - Нам
самим тоже круто приходится... Заводы
закрываются один за другим, и чертовски трудно сбывать накопившиеся запасы угля.
Заказов поступает все меньше, и мы
поневоле вынуждены снижать расходы по добыче... А рабочие этого не хотят понять.
Воцарилось молчание. Слуга подавал жареных куропаток, а горничная начала
разливать гостям шамбертен.
- В Индии был голод, - продолжал вполголоса Денелен, как бы разговаривая
сам с собою. - Из Америки не поступает
заказов на железо и чугун, а это наносит жестокий удар нашим литейным заводам.
Все останавливается; достаточно одного
дальнего толчка, чтобы потрясти мир... А Империя так гордилась этой промышленной
горячкой!
Он принялся за крылышко куропатки.
- Хуже всего то, - прибавил он более громко, - что, снижая расходы по
добыче, необходимо увеличивать выдачу угля. Это
- логическое следствие, в противном случае снижение коснется также заработной
платы, и рабочие вправе будут говорить,
что они расплачиваются за чужие убытки.
- Такое откровенное признание вызвало спор. Дамам это было совсем
неинтересно. Впрочем, все занялись больше своими
тарелками, утоляя аппетит. Слуга опять вошел и, казалось, хотел что-то сказать,
но не решался.
- Что там? - спросил Энбо. - Телеграммы? Подайте мне... Я жду ответа из
нескольких мест.
- Нет, сударь, это господин Дансарт... Он в вестибюле... Но боится вас
побеспокоить.
Директор извинился и велел попросить старшего штейгера. Тот вошел и
остановился в нескольких шагах от стола; тогда
все обернулись и стали смотреть на этого рослого запыхавшегося человека, ожидая,
какие новости он сообщит. Оказалось,
что в поселках тихо; но определенно решено направить делегацию к директору.
Делегаты прибудут, может быть, через
несколько минут.
- Отлично, благодарю вас, - сказал Энбо. - Прошу докладывать мне утром и
вечером, понимаете?
Когда Дансарт ушел, шутки возобновились. Все набросились на салат порусски,
объявив, что нельзя терять ни секунды,
если хотят докушать его до конца. Негрель попросил горничную подать ему хлеба, и
она ответила "слушаюсь, сударь" таким
тихим и перепуганным голосом, как будто за нею гналась целая шайка насильников и
убийц. Тут уже веселье не знало
пределов.
- Вы можете говорить совершенно спокойно, - ободряюще произнесла г-жа Энбо.
- Их еще здесь нет.
Директору передали пачку писем и телеграмм; одно письмо он прочел вслух.
Оно было от Пьеррона, который
почтительно сообщал, что принужден участвовать в забастовке вместе с товарищами,
дабы не навлечь на себя нареканий; он
прибавлял, что не мог отказаться от участия в делегации, хотя и порицает такой
образ действий.
- Вот вам и свобода труда! - воскликнул Энбо.
Разговор снова зашел о забастовке; по этому вопросу. спросили мнение
директора.
- О, - ответил он, - мы и не такие забастовки видали!.. Неделю, две недели
самое большее они будут лентяйничать, как в
последний раз. Станут шататься по кабакам; потом поголодают хорошенько - и
вернутся в шахты.
Денелен покачал головой:
- По-моему, дело обстоит не так просто... На этот раз они, кажется,
действуют более организованно. У них даже есть касса
взаимопомощи.
- Да, но в ней не более трех тысяч франков; вы думаете, они долго на это
продержатся? Я подозреваю, что главарь у них -
некий Этьен Лантье. Он хороший рабочий, и мне не хотелось бы ему отказывать, как
я отказал в свое время знаменитому
Раснеру, который продолжает отравлять Воре своими идеями и своим пивом... Все
равно через неделю половина рабочих
выйдет на работу, а через две недели все десять тысяч снова будут в шахтах.
Энбо был в этом убежден. Его беспокоило лишь то, что Правление может
возложить на него ответственность за
забастовку и он попадет в немилость. С некоторых пер отношение к нему изменилось
к худшему. Он опустил ложку с
салатом и принялся перечитывать телеграммы, полученные из Парижа, стараясь
оценить значение каждого слова. Он
извинился. Теперь это был как бы завтрак военных на поле битвы перед началом
сражения.
Дамы также приняли участие в беседе. Г-жа Грегуар сокрушалась о несчастных,
которым предстоит голодать. Сесиль уже
предвидела, как ей придется обходить поселки и раздавать талоны на хлеб и мясо.
Г-жа Энбо, однако, очень удивилась, когда
речь зашла о нищете углекопов Монсу. Как, ведь они же все очень счастливы!
Получают квартиру, отопление, врачебную
помощь за счет Компании! В своем глубоком равнодушии к этой человеческой массе
она знала о ней только то, что
затвердила наизусть с чужих слов и повторяла посетителям из Парижа; она сама
поверила этому и теперь возмущалась
людской неблагодарностью.
Негрель тем временем продолжал запугивать г-на Грегуара. Сесиль нравилась
ему, и инженер готов был жениться на ней,
чтобы угодить тетке; но он не испытывал к ней никакого чувства; по его словам,
как человек опытный, он неспособен был
влюбиться очертя голову. Негрель считал себя республиканцем; однако это не
мешало ему крайне сурово обращаться с
рабочими и остроумно потешаться над ними в присутствии дам.
- Я не разделяю дядиного оптимизма, - сказал он. - Я опасаюсь серьезных
беспорядков... Советую вам, господин Грегуар,
крепче запирать Пиолену. Вас могут ограбить.
Он произнес это в то самое время, когда г-н Грегуар, с обычной улыбкой на
добродушном лице, старался превзойти жену
в отеческих чувствах, расточаемых по адресу углекопов.
- Ограбить? Меня? - изумленно воскликнул Грегуар. - За что же им меня
грабить?
- А разве вы не акционер каменноугольных копей в Монсу? Вы ничем не
занимаетесь, живете чужим трудом. Наконец, вы
- представитель проклятого капитала, и этого достаточно... Поверьте, если
революция восторжествует, вас заставят отдать
все состояние, так как это награбленные деньги.
Грегуар сразу утратил свое простодушное спокойствие и обычную
безмятежность.
- Мое состояние - награбленные деньги? - пробормотал он. - А разве мой
предок не заработал тяжелым трудом той суммы,
которую он вложил в предприятие? Разве мы не рисковали всем? Разве я теперь
употребляю свои доходы на что-нибудь
дурное?
Госпожа Энбо встревожилась, увидав, как побледнели от страха мать и дочь;
она тотчас вмешалась в разговор:
- Поль шутит, дорогой господин Грегуар.
Но г-н Грегуар был вне себя. Когда слуга стал обходить гостей с блюдом
затейливо разложенных раков, он
бессознательно взял три штуки и начал разгрызать клешни зубами.
- О, я не спорю, среди акционеров есть люди, злоупотребляющие своим
положением. Мне рассказывали, например, что
некоторые министры получили акции в качестве взятки за услуги, оказанные
Компании. Или еще одно знатное лицо,
которого я не назову, - герцог, самый состоятельный из наших акционеров! - ведет
совершенно скандальную жизнь, бросает
миллионы на женщин, на кутежи, на ненужную роскошь... Но мы, мы живем скромно и
честно! Мы не занимаемся
спекуляциями, мы разумно живем на то, что у нас есть, и еще уделяем бедным!..
Нет, нет, это невозможно! Ваши рабочие
должны быть сущими разбойниками, чтобы отнять у нас хотя бы булавку!
Негрель, которого очень забавлял этот приступ гнева, сам стал успокаивать
Грегуара. Слуга продолжал обносить блюдо
раков; раздавалось легкое потрескивание скорлупок. Разговор зашел о политике.
Грегуар, все еще дрожа от страха, стал
высказывать либеральные воззрения; он с сожалением вспоминал Луи-Филиппа. Что
касается Денелена, то он стоял за
твердую власть и объявил, что император вступил на скользкий путь опасных
уступок.
- Вспомните восемьдесят девятый год, - говорил он. - Революция стала
возможной благодаря пристрастию знати к новым
веяниям в области философии... Ну что ж! Теперь буржуазия ведет ту же дурацкую
игру, яростно увлекается либерализмом,
жаждет разрушения, льстит народу... Да, да, вы оттачиваете зубы чудовищу, чтобы
оно пожрало нас. И оно нас пожрет,
будьте покойны!
Дамы заставили его замолчать и, чтобы переменить тему разговора,
осведомились о его дочерях. Он сообщил, что Люси в
Маршьенне и занимается пением вместе с одной подругой; Жанна пишет голову
старого нищего. Но Денелен говорил обо
всем этом с рассеянным видом, не спуская глаз с директора; тот, забыв о гостях,
погрузился в чтение телеграмм. За тонкими
листками бумаги он угадывал Париж, распоряжения начальства, которые решат исход
забастовки. Денелен был не в силах
скрыть тревогу.
- Что же вы предпримете? - спросил он вдруг.
Энбо вздрогнул, а затем уклончиво ответил:
- Посмотрим.
- Разумеется, ваше положение прочно, вы можете выжидать, - размышлял вслух
Денелен. - Но если забастовка захватит
Вандам, мне конец. Хоть я и отремонтировал заново Жан-Барт, а все-таки мне не
вывернуться с одной этой шахтой, если
только работа не будет идти непрерывно... Для меня наступает плохая пора, могу
вас уверить!
Невольное признание Денелена, казалось, поразило г-на Энбо. Он стал
вслушиваться, в голове его зародился план: если
забастовка примет неблагоприятный оборот, надо ее использовать, довести
соседнего владельца до полного разорения, а
потом купить у него за бесценок шахту. Это самое верное средство заслужить снова
благоволение начальства, которое
столько лет мечтает завладеть Вандамом.
- Если вам так хлопотно приходится с Жан-Бартом, - со смехом проговорил
директор, - почему бы не уступить эту шахту
нам?
Но Денелен уже раскаялся в своих жалобах,
- Никогда в жизни! - гневно воскликнул он.
Все стали смеяться над его вспышкой. Подали десерт, и забастовка была
забыта. Яблочный крем вызвал общие похвалы, и
дамы принялись обсуждать рецепт его приготовления. Ананас также оказался
восхитительным. Фрукты - виноград и груши -
окончательно водворили благодушие, вызванное обильным завтраком. Все
разговаривали одновременно и были в полном
умилении; слуга разливал рейнвейн вместо шампанского, которое считалось слишком
обыденным.
Вопрос о браке Поля и Сесили, несомненно, значительно подвинулся вперед;
десерт укреплял взаимную симпатию. Тетка
так выразительно поглядывала на племянника, что он стал любезен и своею
обходительностью снова расположил к себе
Грегуаров, перепуганных не на шутку его рассказами о грабеже. Заметив, какое
согласие царит между женой и племянником,
Энбо на миг почувствовал, что в душе его опять зашевелилось ужасное подозрение:
как будто он угадал во взгляде, которым
они обменялись, тайное прикосновение. Но его снова успокоила мысль о браке: ведь
он устраивается тут, на его глазах.
Когда Ипполит подавал кофе, в столовую вбежала перепуганная горничная.
- Барин, барин, они пришли!
Это были делегаты. Раздалось хлопанье дверей; из соседних комнат как бы
донеслось веяние ужаса.
- Проводите их в гостиную, - приказал г-н Энбо.
Гости, сидевшие за столом, с легкой тревогой переглянулись. Наступило
молчание. Потом они попытались возобновить
прежние шутки: стали прятать по карманам оставшийся сахар, говорили, что надо
убрать столовые приборы. Но директор
оставался серьезным, и смех мало-помалу прекратился; разговор перешел в шепот. В
гостиной между тем раздались тяжелые
шаги по ковру - это вошли делегаты.
Госпожа Энбо произнесла вполголоса, обращаясь к мужу:
- Надеюсь, вы допьете кофе?
- Конечно, - ответил тот. - Они подождут!
Он был взволнован и прислушивался к малейшему шуму, делая, однако, вид, что
занят только своей чашкой.
Поль и Сесиль встали из-за стола, и он уговорил ее поглядеть в замочную
скважину.
- Видите их?
- Да... Толстяк, а за ним двое поменьше.
- Ну как? У них очень гнусные лица?
- Вовсе нет, они вполне приличны.
Господин Энбо вдруг поднялся, заявив, что кофе слишком горячий и он допьет
его после. Выходя из комнаты, он
приложил палец к губам, советуя быть осторожными. Все снова уселись за стол и
молча, не смея пошевельнуться, стали
напряженно прислушиваться к грубым мужским голосам, доносившимся из-за дверей.
Накануне у Раснера состоялось собрание, на котором Этьен и несколько
товарищей избрали делегацию; на следующий
день она должна была отправиться к Директору. Когда жена Маэ узнала вечером, что
в число делегатов попал ее муж, она
пришла в отчаяние и сказала, что он, вероятно, хочет пустить семью по миру. Маэ
и сам очень неохотно согласился
участвовать в делегации. Оба они понимали всю несправедливость своей нищенской
доли, но когда пришла пора
действовать, они проявили вековую покорность, со страхом думая о завтрашнем дне
и предпочитая гнуть спину, как прежде.
Во всех жизненных обстоятельствах Маэ обычно полагался на усмотрение жены,
которая всегда умела дать хороший совет.
На этот раз он, однако, рассердился, тем более что втайне сам разделял ее
опасения.
- Оставь меня в покое, вот что! - сказал он, ложась в постель и
поворачиваясь спиной к жене. - Бросить товарищей, -
нечего сказать, хорошо! Я исполняю свой долг.
Она тоже легла. Оба молчали. Прошло довольно много времени.
- Ты прав, ступай! - промолвила наконец Маэ. - Только мы пропали, бедный
мой старик, это ты знай!
Когда пробило полдень, они позавтракали, так как на час назначили встречу в
"Авантаже", откуда делегация должна была
тотчас отправиться к Энбо. На завтрак была картошка. Оставался еще кусочек
масла, но к нему никто не прикасался: его
должно было хватить на бутерброды к ужину.
- Знаешь, мы рассчитываем, что говорить будешь ты, - сказал вдруг Этьен,
обращаясь к Маэ.
Тот был поражен и от волнения не мог ничего возразить.
- Нет, это уж слишком! - воскликнула жена. - Идти он должен, я согласна, но
я запрещаю ему быть вашим главарем...
Почему именно он должен говорить, а не кто-нибудь другой?
Этьен стал доказывать ей со всем пылом своего красноречия, что Маэ - лучший
рабочий в шахте, самый любимый, самый
уважаемый; его считают наиболее рассудительным. Таким образом, требования
углекопов в его устах приобретут решающий
вес. Сперва было решено, что говорить будет он, Этьен; но он слишком мало
времени проработал в Монсу. Местного
старожила скорее послушают. Да что тут долго объяснять: товарищи поручают самому
достойному выступить в защиту их
интересов. Отказываться он не имеет права, это позорно.
Жена безнадежно махнула рукой,
- Иди, иди, муженек, пропадай за других! В конце концов я согласна!
- Но я не сумею говорить, - пробормотал Маэ. - Я наговорю глупостей.
Этьен, довольный тем, что убедил Маэ, хлопнул его по плечу. - Говори, что
чувствуешь, и все будет отлично.
Дед Бессмертный, у которого опухоль на ногах уменьшилась, сидел, набив рот,
и слушал, качая головой. Наступило
молчание. Когда подавали картошку, дети тихо ели и вели себя очень смирно.
Проглотив пищу, старик стал шептать:
- Говори, что вздумается, - все равно будет так, как если бы ты ничего не
сказал... Эх, видывал, видывал я на своем веку
эти дела! Сорок лет тому назад дирекция нас за дверь выставила, да еще при
помощи сабель! Нынче вас, может, и примут, да
только ответят вам не больше, чем вот эта стена... Мать честная! Деньги у них
есть, и плевать им на все!
Опять наступило молчание. Маэ и Этьен встали из-за стола; все семейство
продолжало угрюмо сидеть за пустыми
тарелками. Выйдя из дому, Этьен и Маэ зашли за Пьерроном и Леваком, и все
четверо направились к Раснеру, куда
большими группами прибывали делегаты от поселков. Наконец все двадцать членов
делегации оказались в сборе и
выработали условия, которые будут предъявлены Компании. Затем отправились в
Монсу. По шоссе несся резкий северный
ветер. Когда делегаты прибыли, было два часа.
Сперва слуга попросил их подождать и запер дверь у них перед носом. Затем
он вернулся, провел рабочих в гостиную и
поднял шторы. По комнате разлился слабый дневной свет, смягченный кружевными
занавесями. Смущенные углекопы
остались одни и не решались сесть. Они надели суконные костюмы, чисто выбрились,
пригладили рыжеватые волосы,
закрутили усы - все имели весьма опрятный вид. Искоса поглядывая на обстановку,
они мяли в руках картузы. Здесь было
смешение всех стилей в модном антикварном вкусе: кресла эпохи Генриха II, стулья
в стиле Людовика XV, итальянский
шкаф XVII столетия, испанская конторка XV века; на камине, в качестве
ламбрекена, - покров с алтаря, бахрома старинных
церковных облачений на портьерах. Старое золото, блеклые тона старых шелков -
все это роскошное убранство, словно в
часовне, внушало чувство почтения и некоторый страх. Пушистая шерсть восточных
ковров мешала им ступать. Особенно
поражала их равномерная теплота духового отопления, которая охватывала тело: по
дороге у них обмерзли щеки от ледяного
ветра. Прошло минут пять. Эта богатая, уютная комната стесняла их все больше.
Наконец появился г-н Энбо. Его сюртук был застегнут на все пуговицы, повоенному,
а в петлице красовалась строгая
орденская ленточка. Он заговорил первый,
- А, вот и вы!.. Бунтуете, кажется... - Он спохватился и добавил холодно и
вежливо: - Садитесь, я рад буду с вами
поговорить.
Углекопы оглянулись, ища, где присесть. Некоторые набрались храбрости и
сели; другие, оробев при виде шелковой
обивки, предпочли стоять.
Наступило молчание. Г-н Энбо подвинул свое кресло к камину и быстро
пересчитал шахтеров, стараясь запомнить их
лица. Он увидел Пьеррона, который держался в последнем ряду; затем остановил
взгляд на Этьене, сидевшем прямо перед
ним.
- Итак, - спросил он, - что скажете?
Он ждал, что заговорит Этьен, но, когда выступил Маэ, был до того поражен,
что не удержался и воскликнул:
- Как? Вы, хороший рабочий, всегда такой рассудительный, один из старейших
в Монсу? И вся ваша семья работала в
шахтах с самого их открытия!.. Эх, нехорошо! Жаль, жаль, что вы во главе
недовольных!
Маэ слушал, опустив глаза. Затем он начал говорить, голос его дрожал, и
сперва он говорил невнятно:
- Господин директор, товарищи потому и выбрали меня, что я человек
спокойный и худого за мною ничего нет. Это и
доказывает вам, что дело затеяли не буяны, не сорви-головы, которым только бы
беспорядок какой учинить. Мы хотим лишь
справедливости; мы не можем больше умирать с голоду; кажется, пора бы уж
договориться, чтобы у нас, по крайности, хлеб
насущный был.
Речь его стала уверенней. Он поднял глаза и продолжал, глядя на директора:
- Вы уже знаете, что мы не можем согласиться с вашей новой системой... Нас
обвиняют, что мы плохо делаем крепления.
Правда, мы не тратим на эту работу столько времени, сколько надо. Но если б мы
это делали, то выручка за день стала бы
еще меньше. Мы и так едва можем прокормить себя, а тогда был бы уж совсем конец,
зарез всем вашим рабочим. Платите
нам больше, и мы станем лучше крепить, будем тратить на крепление столько
времени, сколько полагается, а не только
добывать уголь - единственное, что нас сейчас кормит. Иначе ничего нельзя
поделать: чтобы работа была выполнена, надо за
нее платить... А вы что придумали? Такое, чего мы и понять-то не можем! Вы
снижаете плату за вагонетку и хотите
удовлетворить нас тем, что будете платить особо за крепление. - Даже если б это
было правильно, - мы бы все равно
оказались в накладе: на крепление пошло бы чуть не все время. Но нас возмущает
то, что все это несправедливо. Компания
нас ничем не удовлетворяет, а просто кладет себе в карман по два сантима с
вагонетки, больше ничего!
- Да, да, это правда, - заговорили остальные делегаты, заметив, что Энбо
сделал резкое движение, как бы желая перебить
Маэ.
Впрочем, Маэ не дал директору произнести ни звука. Он разошелся, и слова
нашлись сами собой. Временами он с
изумлением прислушивался к себе - как будто слова были не его, а кого-то
другого! Все это накипело у него в груди, он и сам
не знал, откуда что берется, так много накопилось на сердце. Старый забойщик
говорил о всеобщей нищете, о тяжелой
работе, о скотском житье, о женах и детях, которым нечего есть. Он упомянул о
ничтожных заработках за последнее время, о
смехотворных двухнедельных получках, урезанных штрафами и вычетами за простой, о
том, сколько после всего этого
оставалось на долю семьи, о слезах домашних. Неужели Компания хочет окончательно
погубить рабочих?
- И вот, - закончил Маэ, - пришли мы к вам, господин директор, и хотим
сказать, что раз уж нам все равно погибать, так
мы предпочитаем гибнуть, не надрывая себя, по крайности, на работе... Мы ушли с
шахт и вернемся туда лишь в том случае,
если Компания согласится на наши условия. Компания желает снизить плату за
вагонетку и особо оплачивать работу по
креплению. А мы хотим, чтобы все оставалось так, как было, и хотим еще, чтобы
нам платили за вагонетку на пять сантимов
больше... Теперь ваш черед показать, стоите ли вы за справедливость и за труд.
Раздались голоса шахтеров:
- Правильно... Он сказал все, что мы думаем... Мы только хотим, чтобы все
было по справедливости.
Остальные одобрительно покачивали головой, не говоря ни слова. Они забыли о
роскошной комнате, о золоте и тканях, о
множестве таинственных старинных вещей; они даже не ощущали под ногами ковра,
который топтали своей тяжелой
обувью.
- Дайте же мне ответить! - закричал наконец г-н Энбо, выходя из себя. - Вопервых,
неправда, что Компания наживает по
два сантима с вагонетки... Подсчитайте-ка.
Началось беспорядочное обсуждение. Директор попытался вызвать раскол среди
шахтеров и обратился к Пьеррону, но тот
спрятался за спины товарищей и пробормотал что-то невнятное. Левак, напротив,
держался впереди, вместе с самыми
решительными, но он все путал и утверждал то, чего не знал сам. Стены, обитые
штофом, заглушали громкий ропот голосов,
терявшихся в тепличном воздухе гостиной.
- Если вы будете говорить все разом, - продолжал Энбо, - мы никогда не
столкуемся.
К нему вернулось обычное спокойствие, суровая - но без резкости -
вежливость начальника, который получил
предписания и сумеет заставить себе подчиниться. С первых же слов он не спускал
глаз с Этьена и старался вовлечь его в
разговор; но молодой человек упорно молчал. Прекратив спор о двух сантимах, Энбо
вдруг поставил вопрос гораздо шире.
- Нет, скажите лучше по правде: вы поддаетесь чьему-то гнусному внушению.
Эта зараза коснулась всех рабочих и
растлевает даже лучших... О, мне не надо никаких признаний, я отлично вижу, что
вас точно подменили; раньше вы жили так
спокойно. Сознайтесь, зам посулили золотые горы, наговорили, что пришел ваш
черед стать господами... Словом, вас
завербовывают в этот знаменитый Интернационал, в эту армию разбойников, которые
только а мечтают, что о разрушении
обществ
...Закладка в соц.сетях
