Жанр: Драма
Доктор паскаль
...ание недоступно сразу, что нет
полного безоблачного счастья, свободного от всяких подозрений и сомнений. Разве
жизнь - это медленное движение вперед
впотьмах, когда нет ни единого часа спокойствия, когда все время дрожишь при
мысли о новых мучениях? Нет, нет! Все
знание, все счастье сразу!.. Ведь наука обещала нам это, и если она не может,
значит, она бессильна.
- Но ведь все, что ты говоришь, дитя, - чистейшее безумие! - возразил
Паскаль, тоже начиная горячиться. - Наука не
откровение. Она идет в ногу с человечеством, вся ее заслуга в самом ее усилии...
И потом, это неправда: наука не обещала
счастья.
Она с живостью прервала его: - Как неправда? Открой свои книги и посмотри.
Ты ведь знаешь, я все их читала. Разве они
не полны обещаний? Когда их читаешь, кажется, вот-вот мы завоюем и небо и землю.
Книги разрушают все и клянутся со
всей серьезностью мудро воссоздать все заново, на основе чистого разума...
Конечно, я похожа на ребенка: если мне чтонибудь
обещают, я хочу это получить. То, над чем работает мое воображение,
должно быть прекрасным, чтобы меня
удовлетворить... Но ведь так просто было не обещать ничего! А теперь, когда я
так мучительно жду и надеюсь, нехорошо
говорить, что мне ничего не было обещано.
Паскаль снова сделал протестующий жест, скрытый темнотой этой необъятной
спокойной ночи.
- Во всяком случае, - продолжала она, - наука уничтожила все, она оголила
землю, опустошила небо. Что же мне делать?
Пусть, по-твоему, наука не виновата в том, что я возложила на нее столько
надежд! Все равно, я не могу жить без твердой
уверенности, без счастья. Где же та твердая почва, на которой я построю свой
дом, когда старый мир разрушен, а новый не
слишком спешат создавать? Беспощадная критика и анализ низвергли древнее здание;
обезумевшее человечество бродит
среди развалин, не зная, где преклонить голову, кочуя с места на место среди
этой бури. Оно ищет прочного, постоянного
убежища, где можно было бы начать новую жизнь. Что же удивляться нашему
нетерпению и отчаянию! Мы больше не
можем ждать. Если наука медлит, значит, она бессильна, и мы предпочитаем
вернуться назад, да, назад, к прежним
верованиям, которые в течение стольких веков обеспечивали счастье всему миру.
- О, теперь я понимаю! - вскричал Паскаль. - Мы попали з водоворот конца
нашего века. Многих охватывает усталость,
изнеможение от чудовищной массы знаний, которые этот век вызвал к жизни! И
вечная потребность во лжи, в иллюзиях
беспокоит человечество и толкает его назад, к убаюкивающим чарам неведомого...
Зачем знать больше, когда все равно всего
не узнаешь? Если завоеванное знание не дает немедленного прочного счастья, не
лучше ли тогда пребывать в неведении, в
этом темном логове, где первобытное человечество покоилось в глубоком сне!.. Да,
это тайна, снова переходящая в
наступление, реакция после ста лет научных достижений, основанных на опыте!
Этого и нужно было ожидать,
отступничество неизбежно, если нет возможности удовлетворить все требования
сразу! Но это только случайная задержка!
Движение вперед, в бесконечность незримо для нас будет продолжаться всегда!
Наступило молчание. Они лежали неподвижно, погрузившись в созерцание
необъятного звездного мира, сверкавшего на
темном небе. Падающая звезда прорезала огненной чертой созвездие Кассиопеи. Там,
в высоте, целая Вселенная, сияющая
огнями, в торжественном великолепии медленно обращалась вокруг своей оси, а от
темной земли веяло нежным, жарким
дыханием спящей женщины.
- Скажи мне, пожалуйста, - добродушно начал Паскаль, - уж не твой ли это
монах поднял у тебя сегодня такой сумбур в
голове?
- Да, - ответила она откровенно. - Он говорит о таких вещах, которые
глубоко волнуют меня; он проповедует против всего,
чему ты меня учил, и теперь эти знания, которыми я обязана тебе, разрушают меня,
как если бы они превратились в яд...
Боже мой! Что со мной будет?
- Бедная моя девочка!.. Но ведь это ужасно так себя мучить! Все же,
признаться, я не особенно беспокоюсь за тебя. Ты
уравновешенная натура, у тебя ясная, крепкая, рассудительная головка, я это
говорил тебе не раз. Ты успокоишься... Но что
это за повальное сумасшествие, если ты, такая здоровая, вышла из колеи! Разве ты
не веришь больше? Она только вздохнула
в ответ.
- Конечно, - продолжал он, - с точки зрения счастья, вера- это удобный
посох в пути; легко и спокойно шествовать тому, у
кого есть такой посох.
- "Ах, я ничего уже не знаю! - сказала Клотильда. - Бывают дни, когда я
верую, и бывают такие, когда я с тобой и с твоими
книгами. Это ты так смутил меня, из-за тебя я страдаю. Может быть, именно
потому, что я так тебя люблю, это возмущение
против тебя и причиняет мне страдание... Нет, нет, не говори мне, что я
успокоюсь, сейчас это только еще больше рассердит
меня!.. Ты отрицаешь сверхъестественное. Таинственное, по-твоему, только то, что
еще не объяснено. Ты даже
соглашаешься, что всего мы никогда не узнаем, а поэтому весь смысл жизни
заключается в бесконечном завоевании
неизвестного, в вечном усилии познать больше!.. Ах, я уже знаю слишком много для
того, чтобы верить! Ты завладел мной
настолько, что иногда мне кажется, я умру от этого.
Он нашел в теплой траве ее руку и крепко сжал в своей.
- Бедная моя девочка, тебя пугает жизнь!.. Но ведь то, что ты сказала,
правда: единственное счастье в жизни - это
постоянное стремление вперед! Ибо теперь невозможно найти покой в неведении! Нет
ни отдыха, ни спокойствия в
добровольном самоослеплении. Нужно идти, идти, несмотря ни на что, вместе с
жизнью, которая движется неустанно. Все,
что предлагается: возвращение к прошлому, отжившие или приспособленные к новым
требованиям религии - все это обман...
Познай жизнь, люби ее, живи так, как должно ее прожить, иной мудрости нет.
Резким движением она высвободила свою руку.
- Но жизнь ужасна! - воскликнула она с отвращением. - Разве я могу жить
спокойно и счастливо?.. Твоя наука освещает
лицо мира беспощадным светом, твой анализ вскрывает раны человечества, чтобы
выставить напоказ весь их ужас. Ты
обнажаешь все, ты говоришь жестоко, без прикрас, и у нас остается, только
чувство омерзения к людям, ко всему на свете,
без всякого утешения взамен!
Он прервал ее, воскликнув горячо и убежденно:
- Да, нужно говорить все, чтобы все знать и все исцелить! Чувство гнева
заставило Клотильду подняться, и она
продолжала сидя:
- Если бы еще в любимой тобою природе существовали равенство и
справедливость! Но, ты это признаешь сам, жизнь
принадлежит сильному, слабый погибает неизбежно, потому что он слаб! Нет двух
разных друг другу существ - ни умом, ни
здоровьем, ни красотой; все зависит от случайного выбора, от той или иной
встречи... И все рушится, раз больше нет
великой, святой справедливости!
- Это правда, - тихо заметил Паскаль как бы про себя, - равенства нет.
Общество, основанное на нем, не могло бы
существовать. В течение многих веков надеялись исцелить зло милосердием. Но все
развалилось, и теперь предлагают
справедливость... Можно ли назвать природу справедливой? Я назвал бы ее скорее
последовательной. Последовательность,
может быть, и есть естественная высшая справедливость, которая ведет к прямой
конечной цели, к последнему итогу
всеобщего великого труда.
- Так это, по-твоему, справедливость? - вскричала она. - Уничтожение
личности в целях улучшения рода, истребление
слабых для удобрения торжествующих и сильных... Нет, нет, это преступление! Это
только убийство и мерзость! Сегодня з
церкви он был прав: земная жизнь никуда не годится, наука показывает нам лишь ее
гниль. И только там, в небесах, наше
убежище... О учитель, позволь мне, умоляю тебя, спастись самой и спасти тебя!
Она залилась слезами, ее страстные рыдания разносились в ночкой тишине.
Напрасно он старался ее успокоить, она
кричала, все возвышая голос:
- Послушай, учитель, ты знаешь, как я люблю тебя, ты для меня все... Это
из-за тебя я так мучаюсь, мне становится
невыносимо, когда я думаю, что ты не согласен со мной, что мы разлучимся
навсегда, если оба завтра умрем... Скажи,
почему ты не хочешь верить?
Он снова попытался образумить ее:
- Дорогая, успокойся, приди в себя...
Но она стала перед ним на колени, схватила его за руки и, судорожно обнимая
его, умоляла еще сильнее, с таким
отчаянием, что эхо там далеко, во тьме, вторило ее рыданиям.
- Послушай, он говорил это в церкви... Нужно изменить жизнь и принести
покаяние, нужно сжечь все, что напоминает о
прошлых заблуждениях, да, да, все твои книги, папки, рукописи... Принеси эту
жертву, учитель, умоляю тебя на коленях! Ты
увидишь, какая чудная у нас начнется жизнь!
- Довольно, замолчи, ты говоришь вздор! - возмутился наконец Паскаль.
- Если ты выслушаешь меня, учитель, ты сделаешь то, о чем я прошу... Если
бы ты только знал, как я несчастна, а ведь я
так люблю тебя! Чего-то недостает в нашей любви. Я чувствую, в ней есть какая-то
пустота, что-то бесцельное, и я хочу во
что бы то ни стало заполнить ее божественным и вечным... Нам недостает только
бога... Встань на колени, помолись со
мной!
Резким движением он высвободился из ее объятий.
- Замолчи, - сказал он с раздражением, - ты с ума сошла! Я не насиловал
твоих убеждений. Не насилуй и ты моих!
- Учитель, учитель! Ради нашего счастья!.. Я тебя увезу далеко, далеко. Мы
будем жить вместе в боге, вдали от всех!..
- Нет, нет, никогда!.. Замолчи! - повторял Паскаль. Они смотрели друг на
друга молча и враждебно. Вокруг них
все глубже становилось ночное молчание, все гуще легкие тени оливковых
деревьев, еще чернее сумрак под соснами и
платанами, где звучала грустная песенка источника; широкое звездное небо над
ними, казалось, внезапно побледнело, хотя,
до зари еще было далеко.
Клотильда подняла руку, словно желая показать Паскалю необъятность этого
мерцающего неба, но быстрым движением
он схватил ее руку и снова притянул ее к земле. Больше не было произнесено ни
одного слова. Полные ярости, сразу ставшие
врагами, они не помнили себя от гнева. Они жестоко поссорились.
Внезапно она вырвала у него свою руку, отпрянула в сторону, словно вставшее
на дыбы неукротимое гордое животное, и
кинулась к дому сквозь ночь и тьму. Ее каблучки застучали по камням тока, потом
их звук замер на усыпанной песком
дорожке аллеи. Паскаль, уже раскаиваясь, окликнул ее несколько раз. Но она не
слушала, не отвечала, она бежала, не
останавливаясь. Охваченный внезапным страхом, с бьющимся сердцем, он устремился
вслед за ней и, обогнув купу платанов,
увидел, как она вихрем ворвалась в дом. Он бросился за ней бегом по лестнице, но
она хлопнула перед ним дверью своей
комнаты и в бешенстве заперла ее на задвижку. Тогда он пришел в себя,
невероятным усилием воли подавил в себе желание
позвать ее, вломиться к ней в комнату, убедить, уговорить ее, вернуть ее снова
себе. С минуту он стоял неподвижно. В
комнате ее царила тишина, оттуда не доносилось ни звука. Наверно, она бросилась
на кровать и рыдает, уткнувшись в
подушку. Он решился наконец сойти вниз, запереть входную дверь, но, возвращаясь
назад, снова остановился,
прислушиваясь, не плачет ли Клотильда. Уже рассветало, когда он лег, в полном
отчаянии, сам едва удерживаясь от слез.
С этих пор Паскалю была объявлена беспощадная война. Он чувствовал, что за
ним подсматривают, подслушивают,
следят. У него не было больше пристанища, не было своего угла: враг был здесь
неизменно, заставляя всего опасаться, все
запирать на ключ. Один за другим два пузырька с только что изготовленной нервной
субстанцией оказались разбитыми
вдребезги. Паскаль принужден был запираться у себя в комнате, не выходил ни к
завтраку, ни к обеду, и слышно было, как он
осторожно толчет в ступке, стараясь производить как можно меньше шуму. Он больше
не брал с собой Клотильду к
пациентам, потому что она расстраивала больных своим враждебно-недоверчивым
видом. Но, уходя из дому, он думал
только о том, как бы поскорей вернуться, боясь, что без него взломают замки и
опустошат его ящики. С тех пор, как
несколько его заметок пропало, словно их унесло ветром, он больше не поручал
Клотильде классифицировать их или
переписывать. Он даже не решался доверить ей чтение корректур, обнаружив, что
она вырезала из его статьи целую главку,V
Одно мгновение Паскаль смотрел на огромную груду папок, брошенных как
попало на длинный стол, стоявший посреди
кабинета. В этом беспорядке несколько обложек из толстого синего картона
раскрылось, и из них высыпались пачки разных
документов, писем, вырезок из газет, заметок и актов на гербовой бумаге.
Чтобы привести их в порядок, он стал просматривать надписи, сделанные
крупными буквами на обложках. Но вдруг
одним решительным движением он как бы стряхнул с себя мрачное раздумье,
овладевшее им. Повернувшись к безмолвной,
бледной Клотильде, которая стояла перед ним в ожидании, он сказал:
- Слушай, я всегда запрещал тебе читать эти бумаги и знаю, что ты
повиновалась мне. Я не решался, видишь ли... И не
потому, что ты, как другие девушки, осталась в неведении: ты ведь от меня самого
узнала об отношениях мужчины и
женщины. Находить в этом что-нибудь дурное могут только испорченные натуры. Но
чего ради было преждевременно
открывать тебе страшную правду человеческого бытия? Потому я скрыл от тебя
историю нашей семьи, которая является
историей всех семейств, всего рода человеческого: в ней много дурного и много
хорошего...
Он замолчал, затем, как бы утвердившись в своем решении, продолжал теперь
уже спокойно, с властной силой:
- Тебе двадцать пять лет, ты должна знать... К тому же наше существование
становится невозможным; уходя от реальной
жизни, ты живешь и меня заставляешь жить в каком-то кошмаре. Я предпочитаю,
чтобы мы очутились лицом к лицу с
действительностью, как бы ужасна она ни была. Быть может, удар, который она
нанесет тебе, сделает из тебя женщину,
какой ты должна быть... Мы вместе приведем в порядок эти папки, просмотрим и
перечтем их вдвоем - это будет для тебя
страшным уроком жизни!
Она продолжала стоять неподвижно.
- Нужно побольше света, - сказал он, - зажги вон те две свечи.
Ему захотелось яркого света, ослепительного солнечного света; трех свечей
ему показалось недостаточно - он прошел к
себе в спальню и принес двойные канделябры. Семь свечей запылало в комнате.
Паскаль и Клотильда были полураздеты: он -
в рубашке с расстегнутым воротом, она - с открытой грудью и руками, с кровавой
царапиной на левом плече. Они даже не
замечали друг друга. Пробило три часа, но они забыли о времени и, объятые жаждой
знания, готовы были провести ночь без
сна, вне времени и пространства. Гроза там, за распахнутым окном, гремела все
громче.
Никогда Клотильда не видела у Паскаля таких лихорадочно горящих глаз. Он
переутомился за последние недели и
вследствие душевной тревоги бывал иногда резким, несмотря на свою умиротворяющую
доброту. Но сейчас, когда он
готовился сойти с Клотильдой в бездну горьких истин человеческого бытия, в нем,
казалось, возникло чувство бесконечной
нежности, братского сострадания; от всего его существа веяло чем-то
всепрощающим, великим, что должно было оправдать
в глазах молодой девушки те страшные факты, о которых ей предстояло узнать. Он
так решил, он ей расскажет все: надо все
сказать, чтобы все излечить. Разве история этих близких им людей не являлась
неопровержимым доказательством,
подтверждением закона рокового развития? Такова была жизнь, и нужно было ее
прожить. Без сомнения, Клотильда выйдет
из этого испытания закаленной, полной мужества и терпимости.
- Тебя вооружают против меня, - продолжал он, - тебя толкают на гнусные
поступки, а я хочу возвратить тебе свет разума.
Ты будешь судить сама и действовать, когда все узнаешь... Подойди ближе и читай
вместе со мной.
Она повиновалась. Эти папки, о которых бабушка говорила с таким
негодованием, немного пугали ее, но в ней
пробудилось любопытство, оно все увеличивалось. К тому же, хотя Клотильда и
признала его мужскую власть, смявшую ее и
сломившую только что, она не потеряла самообладания. Почему же ей не послушать,
не почитать вместе с ним? Разве она не
сохранит за собой права не согласиться с ним потом или, наоборот, стать на его
сторону? Она выжидала.
- Ну, что же, хочешь?
- Да, учитель, хочу!
Прежде всего он показал ей родословное древо Ругон-Маккаров. Обычно оно
хранилось не в шкафу, а в письменном
столе, в его комнате, откуда он принес его, отправившись туда за канделябрами.
Больше двадцати лет он вносил в него новые
данные, отмечая рождения, смерти, женитьбы, все значительные семейные события,
классифицируя краткие заметки об
отдельных случаях согласно своей теории наследственности. Это был большой
пожелтевший лист бумаги со складками,
протершимися от частого употребления. На нем четкими штрихами изображено было
символическое древо, многочисленные
распростертые ветви которого завершались пятью рядами крупных листьев; на каждом
стояло ими и мелким почерком были
написаны биография и характер наследственности.
Паскаль испытывал радость ученого при виде этого двадцатилетнего труда, где
с такой ясностью и полнотой
подтверждались установленные им законы наследственности.
- Итак, смотри, дитя! Ты уже знаешь немало, ты переписала столько моих
работ, что должна понять... Разве не прекрасно
все это в целом, этот документ, такой исчерпывающий, законченный, без единого
пробела! Можно подумать, будто это
научный опыт, проведенный в тиши кабинета, будто это задача, записанная в
решенная на доске!.. Вот, смотри, внизу
главный ствол, наша родоначальница, тетя Дида. А здесь три ветви, идущие от
ствола: одна законная - Пьер Ругон и две
внебрачные - Урсула и Антуан Маккары. Дальше появляются новые разветвления.
Видишь, с одной стороны: Максим,
Клотильда, Виктор - трое детей Саккара, и Анжелика - дочь Сидони Ругон; с
другой: Полина, дочь Лизы Маккар, и Клод,
Жак, Этьен, Анна - четверо детей Жервезы, ее сестры. Здесь, в конце, Жан, их
брат. Обрати внимание: тут, в середине, - то,
что я называю узлом, где законная и побочные линии соединяются в Марте Ругон и
ее двоюродном брате - Франсуа Муре,
чтобы дать начало трем новым ветвям - Октаву, Сержу и Дезире Муре; кроме того,
родившиеся от брака Урсулы с
шапочником Муре Сильвер - ты знаешь о его трагической смерти, - Елена и дочь ее
Жанна. Наконец, совсем наверху,
последние отпрыски: сын твоего брата Максима, наш бедный Шарль, и двое других -
они умерли маленькими, - Жак-Луи,
сын Клода Лантье, и Луизэ, сын Анны Купо... А всего тут пять поколений,
родословное древо, которое уже пять раз
пережило весну, пять раз обновлялось, пуская побеги под зиждительным напором
вечной жизни!
Паскаль все более воодушевлялся; водя пальцем по пожелтевшему листу бумаги,
как будто это был анатомический
рисунок, он стал показывать ей случаи наследственности.
- Повторяю, что здесь все найдешь... Вот тебе прямая наследственность, с
преобладанием материнских качеств - Сильсер,
Лиза, Дезире, Жак, Луизэ, ты сама; с преобладанием отцовских - Сидони, Франсуа,
Жервеза, Октав, Жак-Луи. Дальше три
вида смешанной наследственности путем сочетания - Урсула, Аристид, Анна, Виктор;
путем рассеивания - Максим, Серж,
Этьен; путем полного слияния - Антуан, Эжен, Клод. Мне пришлось даже отметить
четвертый, чрезвычайно редкий случай
равномерного смешения отцовских и материнских качеств у Пьера и Полины. Мною
установлены и отклонения, например,
наследственность по линии матери и вместе с тем физическое сходство с отцом или
наоборот; точно так же в случае
смешения преобладание физических и моральных качеств принадлежит то одному
фактору, то другому, смотря по
обстоятельствам... Затем вот непрямая наследственность, по боковой линии; здесь
я установил только один вполне
определенный случай - это поразительное физическое сходство Октава Муре с его
дядей Эженом Ругоном. У меня здесь
также только один пример случайной наследственности, объясняющийся влиянием
предшествующей связи: Анна, дочь
Жервезы и Купо, была удивительно похожа, особенно в детстве, на Лантье, первого
любовника своей матери, как будто он
навсегда наложил на нее свою печать... Но особенно богата у меня примерами
наследственность возвратная: три случая
наиболее замечательные - это сходство Марты, Жанны и Шарля с тетей Дидой; тут
сходство, перескочившее через одно, два
и три поколения. Это, конечно, исключительный случай, потому что я совершенно не
верю в атавизм. Мне кажется, что
новые черты, вносимые супругами, влияние случайностей и бесконечное разнообразие
смешений очень быстро должны
изгладить все частные особенности и вернуть таким образом индивидуальность к
общему типу... Наконец, остается
врожденность - Елена, Жан, Анжелика. Это сочетание, химическое соединение, где
физические и нравственные свойства
родителей слились так, что ни один из них не похож на ребенка.
Он замолчал. Клотильда хотела понять его и слушала с глубоким вниманием. А
Паскаль, не отводя глаз от родословного
древа, погрузился теперь в раздумье, стараясь справедливо оценить свой труд.
Потом, как бы про себя, медленно продолжал:
- Да, насколько возможно, это научно... Я включил сюда только членов нашей
семьи, хотя следовало отвести равное место
и родственникам, отцам и матерям, явившимся со стороны. Их кровь смешалась с
нашей и видоизменила ее. Конечно, я
воздвиг древо математически точное, где свойства отца и матери из поколения в
поколение в равной мере отражаются на
ребенке; таким образом в Шарле, например, оказалась лишь одна двенадцатая от
доли тети Диды. Но это нелепость, потому
что у них налицо полное физическое сходство. Я же думал, что достаточно указать
на влияния, пришедшие извне, принимая
в расчет браки и тот новый фактор воздействия, который каждый раз они вносят...
О, эти первые шаги науки, где гипотеза
только лепечет, а повелевает воображение! Эти науки принадлежат поэтам столько
же, сколько и ученым. Поэты идут
впереди, в авангарде, и часто открывают неведомые страны, предугадывают близкое
решение. Здесь заключено
принадлежащее им пространство между уже завоеванной бесспорной истиной и тем
неизвестным, у которого вырвут истину
завтрашнего дня... Наследственность - это книга бытия всех семейств, всех
племен, всей Вселенной! Какую огромную
картину можно нарисовать! Какие человеческие комедии и трагедии могут быть
написаны на ее темы!
Его взгляд стал рассеян, он влекся за своей мыслью далеко-далеко. Но вот
быстрым движением он вновь обернулся к
своим папкам, отодвинув в сторону родословное древо.
- Мы еще займемся им, - сказал он. - А теперь для того, чтобы ты все
поняла, нужно, чтобы перед тобой развернулись
самые события и чтобы ты увидела действующие лица, обозначенные здесь простыми
надписями, которые вкратце
определяют их... Я буду называть каждую папку, ты станешь подавать их одну за
другой, и я покажу тебе, я расскажу о том,
что в них заключено, прежде чем поставить их обратно туда, на полку... Я буду
придерживаться не алфавитного порядка, но
порядка самих событий. Уже давно я собирался установить такую систему... Итак,
начнем. Следи за именами на обложках.
Прежде всего тетя Дида.
В это время гроза, полыхавшая на горизонте, краешком захватила Сулейяд и
обрушилась на дом потоками проливного
дождя. Но они даже не закрыли окна. Они не слышали ни ударов грома, ни
беспрерывного грохота ливня, барабанившего по
крыше. Клотильда положила перед Паскалем папку, на которой крупными буквами было
написано имя тети Диды; он извлек
оттуда всевозможные бумаги, старые свои заметки и стал их читать.
- Давай сюда Пьера Ругона... Дай Урсулу Маккар... Антуана Маккара...
Клотильда молча повиновалась. Ее сердце сжималось мучительной тоской от
всего, что она слышала. Папки следовали
одна за другой, высыпали свои документы и снова грудой складывались в шкаф.
Начали с истоков, с Аделаиды Фук, высокой болезненной девушки, пораженной
нервной болезнью и положившей начало
законной линии - Пьеру Ругону и двум внебрачным - Урсуле и Антуану Маккару, всей
этой буржуазной кровавой трагедии,
которая разыгралась в рамке государственного переворота 1851 года. Тогда Пьер и
Фелисите Ругоны, спасая порядок в
Плассане, окропили кровью Сильвера начало своего удачного жизненного пути, а
состарившаяся Аделаида, несчастная тетя
Дида, была заперта в Тюлет, как некий призрак искупления и ожидания. Вслед за
тем сворой гончих вырвалась на волю
вожделения неукротимая жажда власти Эжена Ругона, этого большого человека,
гордости семьи, высокомерного и чуждого
мелких интересов, который любил силу ради силы. В рваных сапогах он с
несколькими авантюристами, приверженцами
будущей Империи, завоевывает Париж; поддерживаемый шайкой алчных прихвостней,
которые проталкивают его вперед,
пользуясь им в своих целях, он после поста председателя Государственного совета
получает министерский портфель;
красавица Клоринда, к которой он чувствовал безрассудную страсть, на мгновение
повергает его в отчаяние, но он
действительно сильный человек, и его желание господства таково, что ценой
отречения от всей жизни он вновь завоевывает
власть и победоносно шествует к званию вице-короля.
Аристид Саккар вожделеет к низменным удовольствиям, деньгам, женщинам,
роскоши, и эта ненасытная жажда толкает
его на улицу в самом начале охоты, в вихре неслыханной биржевой спекуляции,
охватившей перестраивавшийся и заново
воздвигавшийся город. Огромные состояния возникали в полгода, проматывались и
снова создавались. Все возраставшая
золотая горячка подхватила Аристида, и не успело еще остыть тело его умершей
жены Анжелы, как он из-за необходимых
ему ста тысяч франков продал свое имя первой встречной, женившись на Рене.
Позднее денежный кризис заставил его
снисходительно отнестись к кровосмешению и закрыть глаза на любовную связь сына
его Максима со своей второй женой
среди блистающего пышностью, веселящегося Парижа. И этот же Саккар несколькими
годами позже пустил в ход
громадную машину Всемирного банка, выжимавшую миллион
...Закладка в соц.сетях
