Жанр: Драма
Дамское счастье
... виденными в этот день страданиями, Дениза не сдержалась и заговорила
с Муре о Бурра, об этом поверженном во прах бедняке, которого собираются
окончательно задушить. Но, услыхав имя торговца зонтами, Муре вспылил.
Старый сумасброд, как он называл Бурра, стал у него бельмом на глазу, он
отравляет его торжество своим идиотским упрямством, отказываясь продать
дом - дрянную лачугу, которая своей осыпающейся штукатуркой пачкает стены
"Дамского счастья". Это единственный уголок из целого массива домов, все
еще отстаивающий свою неприкосновенность. Это прямо-таки какой-то кошмар;
всякий другой, кроме Денизы, кто посмел бы вступиться за Бурра, рисковал
быть немедленно выброшенным за борт, - до того назрела у Муре потребность
свалить эту хибарку пинком ноги. Чего же еще от него хотят? Разве можно
терпеть эту рухлядь рядом с "Дамским счастьем"? Она обречена исчезнуть,
чтобы дать дорогу магазину. Тем хуже для старого дурака! И Муре припомнил
свои предложения: ведь он готов был дать ему сто тысяч франков! Что же,
прав он или нет? Он не торгуется, он всегда платит столько, сколько с него
требуют; но если бы у Бурра нашлась хоть капля ума, если бы он дал ему
завершить начатое дело! Разве кто-нибудь станет останавливать мчащийся
паровоз? Дениза слушала его, потупившись, не находя никаких доводов, кроме
тех, что ей подсказывало сердце. Старик совсем одряхлел, надо бы подождать
его смерти, а то разорение сведет его в могилу. Но Муре возразил, что он
уже не в силах задержать ход событий, делом Бурра занялся Бурдонкль:
дирекция решила покончить с этим. И ей нечего было возразить, несмотря на
всю жалость, какую она питала к этим милым ее сердцу людям.
Несколько минут длилось тягостное молчание, потом Муре первый заговорил
о семье Бодю. Он начал с того, что выразил искреннее сожаление по поводу
кончины их дочери. Это прекрасные люди, безупречно честные, но их
преследуют неудачи. Затем он повторил прежние аргументы: в сущности
говоря, они сами виноваты в своем несчастье; нельзя так упорно цепляться
за эту гнилую развалину - старую систему торговли; неудивительно, если дом
скоро обрушится им на голову. Он предсказывал это уже раз двадцать, и
Дениза, наверное, помнит, как он поручал ей предупредить дядю об ожидающем
его разорении, если тот по-прежнему будет держаться за свой дурацкий хлам.
И вот катастрофа разразилась, и никто на свете не может теперь ее
остановить. Ведь бессмысленно требовать, чтобы он, Муре, добровольно
разорился ради спасения окружающих лавчонок. Впрочем, если бы даже он имел
глупость закрыть "Дамское счастье", то на его месте неизбежно вырос бы
другой большой магазин, потому что идея создания таких магазинов в
настоящее время носится в воздухе. Главенствующая роль в экономике
принадлежит фабричным и промышленным городам; таков дух времени, сметающий
с лица земли ветхие остатки прошлого. Мало-помалу Муре разгорячился и стал
красноречиво и страстно защищаться против ненависти своих невольных жертв,
против раздававшихся вокруг обвинений и жалоб владельцев маленьких
умирающих предприятий. К чему беречь мертвецов, - их нужно хоронить; и
решительным жестом он отправил их в могилу, сметая и швыряя в общую яму
эти трупы старой торговли; ее разлагающиеся, смердящие останки - сущий
позор для ярких, залитых солнцем улиц Парижа! Нет, нет, он не чувствует ни
малейших угрызений совести, он просто выполняет задачу, стоящую перед его
веком, и Дениза прекрасно это знает, потому что любит жизнь и увлечена
грандиозными предприятиями, которые создаются вполне гласно, среди бела
дня. Дениза долго слушала его, не зная, что ответить, а затем удалилась с
болью и смятением в сердце.
В эту ночь девушка так и не сомкнула глаз; ее терзала бессонница,
чередовавшаяся с кошмарами, и она металась под одеялом. Ей представлялось,
что она маленькая девочка и заливается горючими слезами в родительском
саду в Валони, видя, как малиновки поедают пауков, а те в свою очередь
пожирают мух. Неужели действительно так необходима смерть, непрестанно
утучняющая землю, и борьба за существование, которая гонит живые существа
на бойню, где происходит вечное их истребление? Затем она вновь видела
себя перед могилой, в которую опускают тело Женевьевы, потом перед ней
возникли дядя и тетя, одиноко сидящие в своей темной столовой. В глубоком
безмолвии, среди мертвого застоя вдруг раздавался глухой шум обвала: это
рушился дом Бурра, словно подмытый наводнением. Опять наступала зловещая
тишина, затем грохотал новый обвал, за ним другой, третий: Робино, Бедоре
с сестрой, Ванпуи, покачнувшись, рушились один за другим, мелкая торговля
квартала Сен-Рок исчезала под ударами невидимой кирки, - казалось, будто с
грохотом разгружают телеги, полные камней. И Дениза просыпалась от острой
тоски. Боже мой! Сколько мучений! Несчастные семьи, старики, выброшенные
на улицу, душераздирающие трагедии разорения. И она никого не могла
спасти, она даже понимала, что все идет, как надо, что все эти жертвы, эти
отбросы цивилизации нужны для оздоровления Парижа грядущих лет. На
рассвете Дениза успокоилась - она лежала с открытыми глазами, в глубокой
грусти, примирившись с участью этих людей и глядя на окно, за которым
понемногу светало. Да, то была дань крови; всякая революция требует жертв,
всякое движение вперед осуществляется только по трупам. Прежде ее мучил
страх перед возможностью оказаться злым гением - на погибель своим
близким; но теперь это чувство как бы растворилось и смешалось с глубокой,
острой жалостью при виде тех непоправимых бедствий, которые являются
словно родовыми муками перед появлением на свет нового поколения. И вот
она принялась обдумывать, как бы облегчить эти страдания; добрая девушка
долго размышляла, какое избрать средство для спасения от окончательной
гибели хотя бы самых близких ей людей.
И перед нею встал образ Муре с его вдохновенным лицом и ласковым
взглядом. Конечно, он ей ни в чем не откажет; она была уверена, что он
согласится пойти на любое разумно обоснованное возмещение убытков. Она
долго раздумывала над его поступками, и мысли ее путались. Ей была
известна вся его жизнь, она знала, что его привязанности были построены на
расчете, что он всегда эксплуатировал женщин и заводил любовниц только для
того, чтобы пробить себе дорогу, - ведь единственной целью его связи с
г-жою Дефорж было держать в руках барона Гартмана; она знала обо всех его
связях, о случайных встречах с разными Кларами, о купленных прелестях,
оплаченных и затем снова выброшенных на улицу. Но все эти увлечения Муре,
авантюриста в любви, бывшие предметом шуток в магазине, бледнели перед его
талантами и ореолом победителя. Он был олицетворением соблазна. Только
никак не могла она простить ему былого притворства, его расчетливости в
любви, расчетливости, которую он прикрывал внешней предупредительностью.
Теперь же, когда он страдал из-за нее, у нее не было к нему неприязненного
чувства. Эти страдания возвышали его в ее глазах. Когда она видела, как он
терзается, жестоко расплачиваясь за свое презрение к женщинам, ей
казалось, что он уже загладил свои прежние грехи.
В это утро Дениза добилась от Муре согласия на компенсацию, на ее
взгляд вполне законную, которую он выплатит Бодю и Бурра, когда они сложат
оружие. Прошло несколько недель. Дениза почти каждый день заходила к дяде,
урывая для этого несколько минут; она старалась своим смехом и
жизнерадостностью разогнать беспросветную грусть, царившую в старой лавке.
Особенно ее беспокоила тетка, пребывавшая после смерти Женевьевы в
каком-то оцепенении; казалось, ее силы убывали с каждым часом; но когда ее
спрашивали о самочувствии, она не без удивления отвечала, что ничуть не
страдает, - ее просто клонит ко сну. Соседи покачивали головой: бедной
женщине недолго придется тосковать по дочери.
Как-то раз Дениза возвращалась от Бодю и, свернув на площадь Гайон,
вдруг услышала отчаянный вопль. Прохожие устремились на крик, подхваченные
паническим вихрем, тем вихрем страха и жалости, который может вмиг
взбудоражить всю улицу. Перед нею был омнибус с коричневым кузовом, одна
из карет, совершающих рейсы от площади Бастилии до предместья Батиньоль;
сворачивая на улицу Нев-Сент-Огюстен, у самого фонтана, он раздавил
человека. Стоя на козлах, кучер изо всех сил натянул вожжи, осаживая пару
вздыбившихся вороных, и сыпал проклятьями:
- Черт бы тебя подрал! Черт бы тебя подрал!.. Глядел бы в оба,
проклятый разиня!
Омнибус остановился. Толпа окружила пострадавшего. Случайно тут
оказался и полицейский. Кучер все еще стоял на козлах и призывал в
свидетели пассажиров, сидевших на империале, которые тоже встали и
наклонились, чтобы посмотреть на пострадавшего. Кучер отчаянно размахивал
руками и, задыхаясь от ярости, объяснял публике, как все произошло.
- Подумать только... Этакий пентюх! Устроился как у себя дома! Ему
кричишь, а он, извольте видеть, под колеса лезет!
В эту минуту подбежал с кистью в руке маляр, работавший у соседней
витрины, и зычно крикнул, перекрывая гвалт толпы:
- Нечего шуметь! Я видел, как он, черт его возьми, сам бросился под
колеса!.. Головой вниз бросился, вот так. Должно быть, ему жизнь надоела!
Раздались и другие голоса; все были того мнения, что это самоубийство;
полицейский составлял протокол. Несколько дам с бледными лицами выскочили
из омнибуса и удалились, не оборачиваясь и еще ощущая мягкий толчок, от
которого у них все внутри перевернулось, когда омнибус переезжал тело. Тем
временем подошла Дениза, как всегда движимая состраданием, которое
побуждало ее вмешиваться во все уличные происшествия, - была ли раздавлена
собака, упала ли лошадь, сорвался ли с крыши кровельщик. Она узнала
несчастного, который лежал без сознания на мостовой, в запачканном грязью
сюртуке.
- Да это господин Робино! - воскликнула она в горестном изумлении.
Полицейский тотчас же допросил девушку. Она сообщила ему имя, адрес и
профессию пострадавшего. Благодаря находчивости кучера омнибус успел
сделать поворот, и под колесами очутились только ноги Робино. Но
приходилось опасаться перелома обеих ног. Четверо мужчин перенесли
пострадавшего в аптеку на улицу Гайон, а омнибус тем временем медленно
возобновил свой путь.
- А, черт, - сказал кучер, вытягивая лошадей бичом, - ну и денек
выдался!
Дениза последовала за Робино в аптеку. Еще до прибытия доктора,
которого сразу найти не удалось, аптекарь заявил, что опасности для жизни
нет и лучше всего перенести больного домой, раз он живет по-соседству.
Кто-то отправился в полицейский участок за носилками, а Денизу осенила
счастливая мысль - пойти вперед и подготовить г-жу Робино к страшному
удару. Ей стоило немалого труда выбраться на улицу и пробиться сквозь
толпу, теснившуюся у входа в аптеку. Толпа, как всегда жадная до зрелища
крови, увеличивалась с каждой минутой; дети и женщины поднимались на
цыпочки, стараясь удержаться на ногах среди сутолоки; каждый вновь
прибывший по-своему рассказывал о происшествии: теперь уже это был муж,
которого выбросил из окна любовник жены.
На улице Нев-де-Пти-Шан Дениза еще издали увидела г-жу Робино, стоявшую
на пороге своей лавки. Дениза остановилась и заговорила с нею, придумывая,
как бы поосторожнее сообщить ужасную новость. В магазине царил беспорядок
и чувствовалось запустение - отголоски последней борьбы умирающей
торговли. То был давно предвиденный исход великой войны двух
конкурировавших шелковых материй; шелк "Счастье Парижа" раздавил соперника
после нового понижения цены на пять сантимов - он продавался теперь по
четыре франка девяносто пять, - и шелк Гожана пережил свое Ватерлоо. Уже
два месяца Робино, дошедший до крайности, жил словно в аду, всячески
лавируя, чтобы избежать банкротства.
- Я видела, как ваш муж переходил через площадь Гайон, - пролепетала
Дениза, решаясь наконец войти в лавку.
Госпожа Робино, в смутной тревоге пристально смотревшая на улицу,
быстро сказала:
- Ах, так он идет домой... Я жду его, он должен был бы уже прийти.
Утром заходил господин Гожан, и они вышли вместе.
Она, как всегда, была очаровательна, приветлива и весела, но
подходившая к концу беременность начала уже сказываться; молодая женщина
испытывала какую-то неуверенность, словно потеряла почву под ногами, а все
эти торговые дела претили ее тонкой натуре, да вдобавок и шли из рук вон
плохо. "К чему все это? - постоянно говорила она. - Не лучше ли было бы
безмятежно жить в маленькой квартирке и питаться одним хлебом?"
- Дитя мое, - заговорила г-жа Робино с грустной улыбкой, - нам нечего
от вас скрывать... Дела идут плохо, и мой бедный муж совсем лишился покоя.
Еще сегодня противный Гожан изводил его из-за просроченных векселей... Я
прямо умираю от беспокойства, когда остаюсь здесь одна.
Госпожа Робино хотела было повернуться к двери, но Дениза, услыхав шум
приближающейся толпы, удержала ее. Дениза догадалась, что несут носилки и
что за ними идут любопытные, не желающие упустить такое происшествие. И
девушке волей-неволей пришлось заговорить, хотя у нее пересохло в горле и
она не находила слов утешения.
- Не пугайтесь, ничего опасного... Да, я видела господина Робино, с ним
случилось несчастье... Его сейчас принесут, - только не пугайтесь, умоляю
вас.
Молодая женщина слушала ее, смертельно побледнев и еще не понимая, что
же случилось. Улица наполнилась народом, кучера остановившихся экипажей
ругались, а люди уже поставили носилки перед дверью магазина и старались
отворить ее стеклянные створки.
- С ним произошло несчастье, - продолжала Дениза, решив умолчать о
покушении на самоубийство. - Он стоял на тротуаре, и его сшиб омнибус...
О, ему только отдавило ноги! За доктором уже пошли. Не пугайтесь.
Госпожа Робино дрожала как в лихорадке. Она вскрикнула раза два, потом
смолкла и опустилась на колени возле носилок; дрожащими руками она
раздвинула полотняные занавески. Мужчины, принесшие Робино, стояли тут же,
готовые снова унести его, когда разыщут наконец доктора. Никто не решался
больше прикоснуться к пострадавшему: он пришел в сознание и теперь при
малейшем движении испытывал ужасную боль. Когда он увидел жену, две
крупные слезы скатились по его щекам. Она целовала его, заливаясь слезами
и не спуская с него глаз. Толкотня на улице продолжалась; головы
теснились, словно это было какое-то занимательное зрелище, глаза
возбужденно блестели; швеи, убежавшие из мастерской, чуть не выдавили
стекла витрин, - так хотелось им получше все разглядеть. Чтобы избавиться
от этого лихорадочного любопытства и рассудив, что нехорошо оставлять
магазин открытым, Дениза решила спустить металлическую штору; она
повернула рукоятку, механизм издал жалобный визг, и железные полосы стали
медленно опускаться, словно тяжелый занавес, падающий по окончании
последнего акта трагедии. Войдя в магазин и захлопнув за собою маленькую,
закруглявшуюся вверху дверь, она увидела в тусклом полусвете, проникавшем
через два звездообразных отверстия в железном листе, что г-жа Робино все
еще держит мужа в объятиях. Пришедший в упадок магазин, казалось, куда-то
провалился, потонул в сумраке, и только две звездочки поблескивали над
этой жертвой внезапной и столь жестокой уличной катастрофы. Наконец к г-же
Робино вернулся дар речи:
- О милый!.. Милый!.. Милый мой!..
Она больше не в силах была выговорить ни слова. Тут Робино, задыхаясь,
признался ей во всем; его мучила совесть при виде жены, которая стояла
перед ним на коленях, прижавшись к носилкам тяжелым животом. Когда Робино
не шевелился, он чувствовал лишь свинцовую тяжесть и как бы жжение в
ногах.
- Прости меня, я был не в своем уме... Когда поверенный сказал мне при
Гожане, что завтра будет вывешено объявление о несостоятельности, мне
померещилось, будто передо мной заплясали какие-то огни, будто загорелись
стены... а потом я уже больше ничего не помню; я шел по улице Мишодьер, и
мне почудилось, что приказчики "Дамского счастья" смеются надо мной и что
этот чудовищный, гнусный торговый дом вот-вот меня раздавит... И когда
омнибус повернул в мою сторону, я вспомнил Ломма и его руку и вдруг
бросился под колеса...
Госпожа Робино медленно опустилась на пол, потрясенная этими
признаниями. Боже! Так он хотел покончить с собой! Она схватила за руку
Денизу, которая наклонилась к ней, до глубины души взволнованная этой
сценой. Робино, обессилев от пережитого волнения, снова лишился чувств. А
врач все не приходил! Два человека уже обегали весь квартал; теперь и
привратник пустился на поиски.
- Успокойтесь, - машинально повторяла Дениза, захлебываясь от рыданий.
- Успокойтесь!
Госпожа Робино сидела на полу, припав щекой к парусине, на которой
лежал ее муж; больше она была не в силах молчать:
- О, разве все расскажешь!.. Ведь это из-за меня он хотел умереть.
Сколько раз он мне твердил: "Я тебя обокрал, это были твои деньги!" Он и
по ночам бредил этими шестьюдесятью тысячами франков; он просыпался весь в
поту, говорил, что он никчемный человек, что, когда нет головы на плечах,
нельзя рисковать чужими деньгами... Вы знаете, он всегда был такой нервный
и так все принимал близко к сердцу. Наконец ему стали мерещиться такие
ужасы, что мне прямо становилось за него страшно: ему казалось, что он
видит меня на улице, что я вся в лохмотьях и прошу подаяния... А ведь он
так меня любил, так хотел видеть меня богатой, счастливой...
Повернувшись, она заметила, что Робино лежит с открытыми глазами.
- Ах, дорогой, зачем ты это сделал? - продолжала она прерывающимся
голосом. - Значит, ты считаешь меня очень скверной? А ведь для меня совсем
не важно, что мы разорены. Лишь бы всегда быть вместе: в этом и есть
счастье... Пускай себе они хоть все забирают. А мы давай уедем куда-нибудь
подальше, так, чтобы ты о них больше и не слышал. Ты станешь работать и
вот увидишь, как все хорошо пойдет!
Она опустила голову, лоб ее почти касался бледного лица мужа; оба
молчали, подавленные своим горем. Наступила тишина; магазин, казалось,
уснул, оцепенев в тусклом полусвете свинцовых сумерек; а сквозь тонкое
железо ставней долетал уличный шум - там, совсем близко, текла жизнь
делового Парижа, грохотали экипажи и по тротуарам, толкая друг друга,
спешили прохожие. Дениза поминутно выглядывала в дверцу, выходившую в
вестибюль.
- Доктор! - воскликнула она наконец.
Это был молодой человек с живыми глазами. Он решил осмотреть
пострадавшего тут же, на носилках. Оказалось, что сломана левая нога, выше
щиколотки, но перелом простой, так что опасаться осложнений не приходится.
Хотели уже переносить Робино из магазина в спальню, когда появился Гожан.
Он пришел сообщить о результатах последней предпринятой им попытки; она не
увенчалась успехом - объявление о несостоятельности неизбежно.
- Что такое? - пробормотал он. - Что случилось?
Дениза в двух словах рассказала ему обо всем. Он явно смутился. Но
Робино произнес слабым голосом:
- Я не сержусь на вас, хотя и вы отчасти виноваты.
- О господи! - воскликнул Гожан. - У нас с вами, дорогой мой, слишком
слабый хребет... Вы же знаете, что и я не сильнее вас.
Носилки подняли. Пострадавший нашел еще в себе силы сказать:
- Ну нет, тут не выдержали бы и крепкие хребты... Я понимаю, что такие
старые упрямцы, как Бурра и Бодю, предпочитают лечь костьми; но мы-то с
вами ведь еще молоды, мы же принимаем новый порядок вещей!.. Нет, Гожан,
старому миру пришел конец.
Его унесли. Г-жа Робино горячо поцеловала Денизу, и в ее порывистости
чувствовалась чуть ли не радость: наконец-то она избавится от этих
несносных дел! А Гожан, который вышел вместе с Денизой, признался, что
Робино, в сущности, прав. Глупо бороться с "Дамским счастьем". Что до
него, то он - пропащий человек, если ему не удастся снова войти в милость.
Еще накануне он тайком закидывал удочку, справляясь у Гютена, который
собирается на днях в Лион. Однако Гожан не надеялся на успех и решил
расположить к себе Денизу, зная о ее влиянии.
- Ну да, - говорил он, - тем хуже для производства. Меня на смех
поднимут, если я разорюсь, распинаясь ради чужих интересов, между тем как
каждый фабрикант старается выпускать товары дешевле других. Ей-богу, вы
были правы, когда говорили, что производство должно следовать за
прогрессом, что надо улучшать организацию труда и вводить новые методы
работы. Все уладится, лишь бы публика была довольна.
Дениза с улыбкой отвечала:
- Пойдите скажите все это лично господину Муре... Ваш визит доставит
ему удовольствие - он не такой человек, чтобы таить на вас злобу, особенно
если вы ему скинете хотя бы сантим с метра.
Госпожа Бодю умерла в январе, в ясный солнечный день. Уже почти две
недели она не спускалась в лавку, которую стерегла поденщица. Целыми днями
сидела больная на кровати, обложенная подушками. На ее бледном лице жили
только глаза; напряженно выпрямившись, она пристально смотрела сквозь
прозрачные занавески на "Дамское счастье", находившееся через улицу от
них. Маниакальная сосредоточенность, сквозившая в ее неподвижном взгляде,
удручала старика Бодю, и он не раз хотел задвинуть шторы. Но жена
останавливала его умоляющим жестом, упрямо желая видеть своего врага до
последнего вздоха. Ведь это чудовище отняло у нее все на свете - и лавку и
дочь; сама она медленно умирала вместе со "Старым Эльбефом"; она теряла
жизненные силы по мере того, как он терял своих покупателей; и в тот день,
когда он захрипел в агонии, она испустила последний вздох. Почувствовав
приближение смерти, она еще нашла в себе силу попросить мужа распахнуть
окна. На дворе было тепло, веселые солнечные лучи золотили "Счастье", а в
сумрачной комнате старого дома было сыро и холодно. Неподвижный взгляд
г-жи Бодю был прикован к победоносному и величественному зданию, сиявшему
зеркальными окнами, за которыми в бешеной скачке неслись миллионы. Глаза
ее медленно меркли, объятые мраком, и, когда смерть окончательно погасила
их, они еще долго оставались широко раскрытыми и продолжали смотреть
вдаль, полные слез.
Снова вся разоренная мелкая торговля квартала потянулась вслед за
похоронными дрогами. Тут были и братья Ванпуй, смертельно бледные после
декабрьских платежей, стоивших им невероятных и впредь уже невозможных
усилий, и Бедоре, глава фирмы "Бедоре и сестра", тяжело опиравшийся на
трость, - треволнения последнего времени значительно ухудшили его
желудочную болезнь. У Делиньера уже был сердечный припадок; Пио и Ривуар
шагали в глубоком молчании, опустив голову, как обреченные. И никто не
решался расспрашивать об отсутствующих - о Кинете, о мадемуазель Татен и о
многих других, которые со дня на день должны были пойти ко дну, исчезнуть,
канув в поток разорения, не говоря уже о Робино, лежавшем со сломанной
ногой. Зато все указывали друг другу на новые жертвы, уже затронутые
поветрием: на парфюмера Гронье, шляпницу г-жу Шодей, садовода Лакассаня,
башмачника Нода. Они еще держались, но уже предчувствовали напасть,
которая неминуемо должна на них обрушиться. Бодю шагал за катафалком той
же поступью оглушенного вола, как и на похоронах дочери, а в первой
траурной карете сидел Бурра; глаза старика мрачно поблескивали из-под
взъерошенных бровей, и в полумраке волосы его белели как снег.
У Денизы было немало огорчений. За последние две недели она вконец
измучилась и устала. Ей пришлось поместить Пепе в коллеж, да и Жан
доставлял немало хлопот: он был без памяти влюблен в племянницу кондитера
и умолял сестру пойти простить для него ее руки. Затем смерть тетки. Все
эти следовавшие одно за другим потрясения тяжело подействовали на девушку.
Муре снова сказал ей, что он весь к ее услугам: все, что она захочет
предпринять для оказания помощи дяде и другим, будет им одобрено. Когда
Дениза узнала, что Бурра выброшен на улицу, а Бодю закрывает торговлю, она
как-то утром долго говорила с Муре, а после завтрака решила их навестить,
надеясь облегчить участь хотя бы этих двух неудачников.
Бурра неподвижно стоял на улице Мишодьер на тротуаре против своей
лавки, из которой его накануне изгнали, использовав придуманный юристом
ловкий ход: так как у Муре имелись векселя торговца зонтами, он без труда
добился объявления о его несостоятельности, а затем на торгах купил за
пятьсот франков право аренды; таким образом упрямому старику пришлось
получить пятьсот франков за то, чего он не хотел выпустить из рук за сто
тысяч. Архитектор, явившийся в сопровождении целого отряда рабочих, был
принужден вызвать полицейского комиссара, чтобы удалить старика из дому.
Товар был распродан, вещи вынесены из комнат, а он упрямо сидел в том
углу, где обычно спал и откуда его из жалости не решались выгнать... Но
рабочие уже начали вскрывать крышу над его головой. Прогнившие черепицы
сбрасывались, потолки рушились, стены трещали, а он по-прежнему сидел
среди развалин, под оголившимися старыми балками. Наконец, когда появилась
полиция, Бурра все-таки принужден был уйти; но, переночевав в соседних
меблированных комната
...Закладка в соц.сетях
