Жанр: Драма
Дамское счастье
...траты, ее бессилие перед искушением, ее
безупречная порядочность, которая не позволяла ей уступить настояниям
поклонников, и в то же время ее беспомощность, ее податливость, лишь
только дело касалось тряпок. Она родилась в семье мелкого чиновника, а
теперь разоряла мужа, преподавателя младших классов в лицее Бонапарта; к
шести тысячам жалованья ему приходилось добавлять еще столько же и бегать
по частным урокам, чтобы удовлетворить требованиям беспрестанно растущего
домашнего бюджета. Однако г-жа Марти не открывала сумки, крепко прижав ее
к коленям; она рассказывала о своей четырнадцатилетней дочери Валентине;
девочка была предметом ее кокетства и притом самым разорительным, ибо она
наряжала дочь так же, как одевалась сама - по последней моде, которой
вообще была не в силах противостоять.
- Знаете, - объясняла она, - этой зимой девушкам шьют платья с отделкой
из мелких кружев... И естественно, когда я увидела восхитительные
валансьенские кружева...
Наконец она решилась открыть сумку. Дамы уже вытянули шеи, как вдруг в
наступившей тишине из передней донесся звонок.
- Это муж, - прошептала г-жа Марти, смутившись. - Он должен зайти за
мной по дороге из лицея.
Она проворно закрыла сумку и инстинктивным движением спрятала ее под
кресло. Дамы рассмеялись. Г-жа Марти покраснела и снова взяла сумку на
колени, говоря, что мужчину все равно ничего не понимают, да им и незачем
знать о таких вещах.
- Господин де Бов, господин Валаньоск, - доложил лакей.
Все удивились. Г-жа де Бов совсем не ожидала встретить здесь мужа. Граф
де Бов, красивый мужчина с усами и бородой клинышком, отличавшийся военной
выправкой и чарующей любезностью, так нравившейся в Тюильри, поцеловал
г-же Дефорж руку; он знал ее еще девушкой, в доме ее отца. Затем он
отступил в сторону, чтобы другой гость, высокий молодой человек,
худосочный и бледный, как и положено аристократу, мог подойти к хозяйке
дома. Но едва возобновился разговор, как двое присутствующих одновременно
воскликнули:
- Как, это ты, Поль!
- Октав!
Муре и Валаньоск пожимали друг другу руки. Г-жа Дефорж была крайне
удивлена. Так, значит, они знакомы? Еще бы, ведь они вместе учились в
Плассанском коллеже, и если им до сих пор ни разу не пришлось встретиться
у нее, так это чистая случайность.
Все еще держась за руки и перекидываясь шутками, они прошли в маленькую
гостиную, а в это время лакей внес серебряный поднос с китайским чайным
сервизом и поставил его возле г-жи Дефорж на мраморный столик с бронзовым
ободком. Дамы уселись поближе друг к другу и заговорили громче; началась
оживленная беседа. А г-н де Бов, стоя позади, время от времени наклонялся
к дамам и вставлял какое-нибудь любезное замечание. Обширная комната, и
без того уютная и веселая, еще больше оживилась от шумной болтовни и
взрывов смеха.
- Ах, старина Поль, старина Поль! - повторял Муре.
Он сел на кушетку, около Валаньоска. Они были тут одни, вдали от
посторонних ушей, в уголке маленькой гостиной, представлявшей собою
кокетливый будуар, обтянутый золотистым шелком; отсюда в открытые настежь
двери они могли наблюдать за дамами; старые приятели смеялись, оглядывали
друг друга, похлопывали по коленке. Вся юность проносилась перед ними:
старинный коллеж в Плассане, два его двора, сырые классные, столовая, где
было съедено столько трески, дортуар, где подушки летали с постели на
постель, как только раздавался храп воспитателя. Поль, отпрыск старинной
судейской семьи, принадлежавшей к мелкому дворянству, разоренному и
недовольному, был весьма искусен в сочинениях, шел всегда первым, и
преподаватель постоянно ставил его в пример остальным, предсказывая ему
блестящую будущность. Октав же, веселый толстяк, плелся с другими лентяями
в хвосте класса и растрачивал силы на грубые проказы за стенами коллежа.
Несмотря на различие натур, их связывала тесная дружба; она длилась много
лет - пока они не кончили коллеж и не стали бакалаврами, чего один достиг
с блеском, другой же с большим трудом, после двух провалов. Впоследствии
жизнь разлучила их, и вот теперь, спустя десять лет, они снова
встретились, изменившиеся и постаревшие.
- Ну, кто же ты теперь? - спросил Муре.
- Да никто.
Несмотря на радость встречи, у Валаньоска был все тот же усталый и
разочарованный вид. Муре удивился и стал настаивать:
- Но ведь занимаешься же ты чем-нибудь?.. Чем же?
- Ничем, - отвечал тот.
Октав рассмеялся. Ничего - это мало. И фраза за фразой он вытянул из
Поля всю историю его жизни, обычную историю тех бедных юношей, которые
считают, что по своему происхождению должны принадлежать к людям свободной
профессии, и хоронят себя, пребывая в тщеславной посредственности, радуясь
уже тому, что не умирают с голоду, несмотря на дипломы, которыми набиты
ящики их стола. В соответствии с семейными традициями Поль стал изучать
право и долго сидел на шее у матери, вдовы, и без того не знавшей, как
пристроить двух дочерей. Наконец ему стало совестно, и, предоставив трем
женщинам кое-как перебиваться крохами их состояния, он поступил мелким
чиновником в министерство внутренних дел, где и прозябал, как крот в своей
норе.
- Сколько же ты зарабатываешь? - спросил Муре.
- Три тысячи.
- Какие гроши! Ах ты бедняга, до чего же мне досадно за тебя! Как!
Такой способный малый! Ведь ты всех нас за пояс мог заткнуть! И они платят
тебе всего три тысячи, хоть ты уже целых пять лет тянешь эту лямку! Нет,
это прямо-таки возмутительно!
Муре переменил тему и заговорил о себе:
- Что касается меня, то я с ними распрощался... Ты знаешь, кем я стал?
- Да, - сказал Валаньоск, - мне говорили, что ты пошел по коммерческой
части. Ведь это тебе принадлежит большой магазин на площади Гайон, не
правда ли?
- Да... Я, старина, стал аршинником!
Муре поднял голову и снова хлопнул приятеля по коленке, повторяя с
солидной веселостью человека, который ничуть не стыдится обогатившего его
ремесла:
- Аршинником в полном смысле слова!.. Ты ведь помнишь, мне никак не
удавалось постичь _их_ тонкостей, хотя в глубине души я отнюдь не считал
себя глупее других. Я сдал экзамен на бакалавра, только чтобы не огорчать
родных, но, раз уж я его сдал, я вполне мог бы стать адвокатом или врачом,
как другие. Однако эти профессии пугали меня: слишком уж многие из тех,
кто пошел по этому пути, подыхают с голоду... Вот я наплевал на диплом -
о, без всяких сожалений! - и с головою окунулся в коммерцию.
Валаньоск смущенно улыбался: помолчав немного, он сказал:
- Конечно, для продажи полотна диплом бакалавра тебе не очень-то нужен.
- Право, - весело отвечал Муре, - единственное, что я от диплома
требую, это чтобы он не стеснял меня... А знаешь, когда имеешь глупость
связать себя по рукам и ногам, выпутаться бывает совсем не легко. Вот и
ползешь в жизни черепашьим шагом, в то время как другие, у кого ноги
свободны, мчатся во всю прыть.
Но, заметив, что собеседник слегка нахмурился. Муре взял его за руку и
продолжал:
- Я не хотел бы тебя огорчать, но признайся, что все твои дипломы не в
состоянии удовлетворить ни одной из твоих потребностей. А знаешь, у меня
заведующий отделом шелков получит за текущий год больше двенадцати тысяч
франков. Конечно, у этого малого прекрасная голова, но все его образование
состоит в умении писать да в знании четырех правил арифметики...
Обыкновенные продавцы зарабатывают у меня по три-четыре тысячи, то есть
больше твоего, а они ведь не тратились на образование и не были выпущены в
жизнь с писаной гарантией успеха... Конечно, зарабатывать деньги - это еще
не все. Однако, если выбирать между беднягами, которыми переполнены
свободные профессии, не обеспечивающие им даже куска хлеба, и практичными
юношами, вооруженными для жизни отличным знанием своего ремесла я, -
честное слово! - не колеблясь, отдаю предпочтение последним. Такие ребята,
по-моему, отлично понимают дух своего времени!
Голос его зазвучал громче: Анриетта, разливавшая чай, повернулась в их
сторону. Увидев ее улыбку и заметив, что две другие дамы настороженно
прислушиваются. Муре первый же и пошутил над своим красноречием:
- Словом, дружище, в наши дни всякий начинающий аршинник - будущий
миллионер.
Валаньоск безвольно откинулся на кушетке. Он устало прикрыл глаза, всем
своим видом выказывая презрение. К действительной его вялости теперь
примешивалась и доля притворства.
- Ну, жизнь не стоит такого труда, - проговорил он. - Ничего хорошего в
ней нет.
Возмущенный Муре с удивлением посмотрел на него; Валаньоск прибавил:
- Сколько ни старайся, все равно ничего не добьешься. Лучше уж просто
сидеть сложа руки.
И он заговорил о своем пессимизме, о буднях и невзгодах существования.
Одно время он мечтал стать литератором, но знакомство с поэтами
разочаровало его. Он пришел к выводу, что все человеческие усилия обречены
на неудачу, что жизнь пуста и бессмысленна, а люди в конечном счете
безнадежно глупы. Радостей нет, даже дурные поступки не доставляют
удовольствия.
- Скажи-ка, а тебе разве весело живется? - в заключение спросил он.
Муре остолбенел от негодования.
- Как это - "весело ли"? - воскликнул он. - Что это ты говоришь? Так
вот-до чего ты дошел, старина! Конечно, мне весело, даже когда все кругом
трещит, потому что тогда я прихожу в неистовство. Я остро чувствую, я не
могу спокойно относиться к жизни; быть может, поэтому мне и интересно.
Бросив взгляд в сторону гостиной, он понизил голос.
- Сознаюсь, - сказал он, - есть женщины, которые надоели мне до смерти.
Но уж если мне взбредет на ум добраться до какой-нибудь, я, черт возьми,
держу ее крепко! И, уверяю тебя, не промахнусь и ни с кем делиться не
стану... Впрочем, дело не в женщинах; мне на них в конце концов наплевать.
Главное, видишь ли, это желать, действовать - словом, созидать... У тебя
возникает идея, ты борешься за нее, вколачиваешь ее людям в голову и
видишь, как она разрастается и торжествует... Да, старина, вот это меня
забавляет!
В его словах звучала жизнерадостность, неутолимая жажда деятельности.
Он снова назвал себя сыном своего времени. Поистине надо быть калекой,
гнилушкой, надо иметь дырявую голову, чтобы отказываться от работы в наше
время, когда предоставляется поле для широчайшей деятельности, когда весь
мир устремлен к будущему. И он поднял на смех всех отчаявшихся,
пресытившихся, всех нытиков, всех заболевших от достижений науки, всех,
кто на грандиозной современной стройке принимает хнычущий вид поэта или
жеманную позу скептика. Какое восхитительное, уместное и разумное занятие
- зевать от скуки, когда другие заняты творческим трудом!
- Зевать, глядя на других, - мое единственное удовольствие, - заметил
Валаньоск, холодно улыбаясь.
Возбуждение Муре вдруг остыло. Он снова заговорил ласково:
- Ах, старина Поль, ты все тот же, по-прежнему полон парадоксов... Но
не для того ведь мы встретились, чтобы ссориться. К счастью, у каждого
свой взгляд на вещи. А все-таки нужно будет показать тебе мою машину в
действии: ты убедишься, что это вовсе не так глупо... Однако расскажи-ка о
себе. Твоя мать и сестры, надеюсь, здоровы? В прошлом году мне говорили,
что ты собираешься жениться, что невеста в Плассане.
Уловив порывистое движение Валаньоска, Муре осекся. Валаньоск
беспокойно посмотрел в сторону гостиной, и Муре, бросив туда взгляд,
заметил, что мадемуазель де Бов не спускает с них глаз. Высокая и крупная,
Бланш была похожа на мать, но черты лица ее были грубее и уже заплыли
нездоровым жирком. На осторожный вопрос приятеля Поль ответил, что пока
еще ничего не решено и, быть может, ничего и не выйдет. Он познакомился с
мадемуазель Бланш у г-жи Дефорж, где в прошлую зиму был частым гостем, а
теперь появляется крайне редко; поэтому-то он до сих пор и не встречался с
Октавом. Валаньоск принят и у де Бовов, где ему особенно по душе глава
семейства, старый прожигатель жизни, чиновник, собирающийся выйти в
отставку. Впрочем, никаких средств у них нет: г-жа де Бов принесла мужу в
приданое только свою красоту Юноны, и семья живет на доход от последней,
теперь уже заложенной фермы; жалкий доход этот, к счастью, дополняется
девятью тысячами франков, которые граф получает как главный инспектор
конских заводов. Он выдает жене очень мало денег, ибо все еще предается
сердечным увлечениям на стороне, и графиня с дочерью вынуждены иногда сами
переделывать свои платья.
- Зачем же тогда жениться? - просто спросил Муре.
- Ах, бог мой, все равно этим должно кончиться, - произнес Валаньоск,
утомленно прикрыв глаза. - Кроме того, есть кое-какая надежда, - скоро
должна умереть ее тетка.
Между тем Муре не спускал глаз с г-на де Бова, который сидел рядом с
г-жою Гибаль; граф проявлял к ней чрезвычайную предупредительность и то и
дело вкрадчиво смеялся. Обернувшись к приятелю, Муре так многозначительно
подмигнул, что Валаньоск ответил:
- Нет, не эта... По крайней мере пока еще нет... Беда в том, что по
роду службы ему приходится разъезжать во все концы Франции, по всем
племенным заводам, и, следовательно, у него всегда есть предлог для
исчезновения. В прошлом месяце, в то время как его жена думала, что он в
Перпиньяне, он пребывал здесь в гостинице на отдаленной улице в обществе
некоей учительницы музыки.
Наступило молчание; затем Валаньоск, тоже наблюдавший, как граф
увивается за г-жой Гибаль, тихо прибавил:
- Пожалуй, ты прав... тем более что эта милая дама, говорят, отнюдь не
отличается строгостью поведения. Я слышал препотешную историю о ней и об
одном офицере... Но посмотри, до чего он занятен, как он магнетизирует ее
взглядом. Вот она, старая Франция, мой милый! Я обожаю этого человека, и,
если женюсь на его дочери, он смело может утверждать, что я это сделал
исключительно ради него.
Муре от души расхохотался: все это его очень забавляло. И он продолжал
расспрашивать Валаньоска; узнав, что идея поженить его друга и Бланш
исходит от г-жи Дефорж, он теще больше развеселился. Милой Анриетте, как и
всякой вдовушке, доставляло удовольствие устраивать браки. Сосватав
чью-нибудь дочку, она зачастую предоставляла возможность и отцу девушки
выбрать себе в ее салоне подругу жизни; и все это делалось так
естественно, так мило, что свет никак не мог бы найти тут ничего
предосудительного. Муре, любивший ее любовью делового человека, всегда
занятого и привыкшего рассчитывать свои ласки, забывал с нею все свои
уловки и питал к ней настоящую дружескую симпатию.
В эту минуту она показалась на пороге маленькой гостиной в
сопровождении старика лет шестидесяти, появления которого приятели не
заметили. Голоса дам временами повышались до крика, им вторило легкое
позвякивание ложечек в китайских чашках; порою среди наступавшей на миг
тишины раздавался звон блюдечка, неловко поставленного на мраморный
столик. Внезапно луч заходящего солнца, вырвавшись из-за большой тучи,
позолотил в саду верхушки каштанов и, проникнув в окна золотисто-красным
снопом, зажег пожаром гобелены и бронзовые украшения мебели.
- Сюда, дорогой барон, - говорила г-жа Дефорж. - Позвольте представить
вам господина Октава Муре, ему хочется засвидетельствовать вам свое
глубокое восхищение. - Обернувшись к Октаву, она прибавила: - Барон
Гартман.
На губах старика играла тонкая улыбка. Это был невысокий, крепкий
мужчина с крупной, как у многих эльзасцев, головой; его полное лицо
светилось умом, который отражался даже в мельчайших складках у рта, в
легчайшем трепетании век. Целых две недели противился он желанию Анриетты,
упорно просившей его об этом свидании, - не потому, чтобы испытывал
особенно жгучую ревность, ибо, как умный человек, давно примирился с ролью
отца, но потому, что это был уже третий друг, с которым знакомила его
Анриетта, и он боялся в конце концов показаться немного смешным. Вот
почему он подошел к Октаву со сдержанной улыбкой, как богатый покровитель,
который готов быть любезным, но отнюдь не согласен оказаться в дураках.
- Сударь, - воскликнул Муре с чисто провансальским воодушевлением, -
последняя операция "Ипотечного кредита" была изумительна! Вы не поверите,
как я счастлив и как горд, что могу пожать вам руку.
- Вы очень любезны, сударь, очень любезны! - повторял барон,
по-прежнему улыбаясь.
Анриетта глядела на них ясными глазами, без тени смущения. На ней было
кружевное платье с короткими рукавами и большим вырезом, обнажавшим
изящную шею. Она стояла между ними, откинув назад прелестную головку и
переводя взгляд с одного на другого. Она была в восторге, видя их в таком
добром согласии.
- Я оставляю вас, господа, побеседуйте, - произнесла она в заключение.
И, обращаясь к поднявшемуся с дивана Полю, прибавила: - Не хотите ли чаю,
господин Валаньоск?
- С удовольствием, сударыня.
И они вернулись в гостиную.
Муре сел на кушетку возле барона Гартмана и вновь рассыпался в похвалах
операциям "Ипотечного кредита". Затем он перешел к особенно
интересовавшему его вопросу: он заговорил о новой улице, которая должна
служить продолжением улицы Реомюра и образовать между Биржевой площадью и
площадью Оперы новый уголок города под названием улицы Десятого декабря.
Общественная необходимость в ней была официально признана уже полтора года
тому назад, недавно был назначен комитет отчуждения; весь квартал,
взбудораженный толками о грандиозных сломках, терялся в догадках о времени
начала работ и пытался разузнать, какие дома обречены на снос. Уже около
трех лет ждал Муре этих изменений, во-первых, потому, что предвидел
оживление торговли, а во-вторых, потому, что мечтал о расширении магазина
- и о расширении таком грандиозном, что даже не осмеливался признаваться в
своих мечтах. Улица Десятого декабря должна была пересечь улицы Шуазель и
Мишодьер, и он уже видел, как "Дамское счастье" захватывает весь квартал
между этими улицами и улицей Нев-Сент-Огюстен, и уже представлял себе, как
на новой улице будет выситься фасад его дворца, властелина покоренного
города. Когда Муре узнал, что "Ипотечный кредит" заключил с правительством
договор и принял на себя обязательство по сломке мешающих зданий и
застройке улицы Десятого декабря при условии, что банку будет
предоставлена собственность на прилегающие участки земли, - у него
возникло горячее желание познакомиться с бароном Гартманом.
- Значит, это верно, - повторял он, прикидываясь простаком, - что вы
сдадите правительству уже совершенно готовую улицу со сточными канавами,
тротуарами и газовыми фонарями? Следовательно, прилегающие владения явятся
достаточной компенсацией ваших расходов? Любопытно, крайне любопытно!
Наконец Муре подошел к деликатному пункту. Он знал, что "Ипотечный
кредит" тайно приобретает дома в том квартале, где находится "Дамское
счастье", и не только те, что должны пасть под киркою разрушителей, но и
те, которые должны уцелеть. Муре чуял, что Гартман что-то замышляет,
беспокоился за судьбу расширений, о которых мечтал, и опасался, как бы не
пришлось ему в один прекрасный день столкнуться с могущественным банком,
владельцем домов, которые тот, разумеется, уже не выпустит из своих рук.
Именно эти опасения и внушили Муре желание поскорее завязать с бароном
знакомство, причем связующим звеном должна была быть женщина - это всегда
сближает мужчин, любящих поволочиться. Муре мог бы, конечно, повидаться с
финансистом в его кабинете и спокойно поговорить там о крупном начинании,
участие в котором он намеревался ему предложить. Но он чувствовал себя
гораздо смелее у Анриетты: он знал, как трогает и располагает друг к другу
обладание одной и той же женщиной. Быть у нее, вдыхать запах любимых ею
духов, находиться рядом с нею, видеть улыбку, обращенную к ним обоим,
казалось ему залогом успеха.
- Это вы купили старинный особняк Дювиллара, смежный с моим владением?
- внезапно спросил он.
Барон Гартман на мгновение смешался, затем стал отрицать. Но Муре,
глядя ему прямо в лицо, рассмеялся и с этой минуты принял на себя новую
роль - роль славного малого, откровенного, ведущего дела начистоту.
- Знаете, барон, раз уж мне выпала нежданная честь встретиться с вами,
я намерен открыть вам свою душу... О, я не собираюсь выведывать ваши
тайны... Я только признаюсь вам в своих, так как убежден, что отдаю их в
самые верные руки. К тому же я чрезвычайно нуждаюсь в ваших советах, но
все не осмеливался обратиться к вам.
И он действительно исповедался, рассказал о своих планах, не скрыл даже
финансового кризиса, который переживал сейчас среди своих побед. Он
рассказал обо всем: о последовательных расширениях, о постоянном обращении
прибылей в дело, о суммах, внесенных его служащими, о том, что торговый
дом рискует своим существованием при каждом базаре, так как весь капитал
сразу ставится на карту. И, однако, он просил вовсе не денег, так как
фанатически верил в своих покупательниц. Его честолюбие шло дальше: он
предлагал барону вступить в компанию, причем "Ипотечный кредит" в качестве
пая должен был внести колоссальный дворец, который Муре уже видел в
мечтах; он же со своей стороны отдал бы этому делу свой ум и уже созданные
им торговые фонды. Доходы можно было бы делить пропорционально вкладам.
Осуществление этой затеи казалось ему как нельзя более легким.
- Что вы станете делать со своими участками и домами? - настойчиво
спрашивал он. - Вы, несомненно, что-то задумали. Но я совершенно убежден,
что ваш замысел не сравнится с моим... Подумайте об этом. Мы выстроим на
пустырях торговые ряды, мы снесем или перестроим дома и откроем самые
большие в Париже магазины, настоящую ярмарку, которая принесет нам
миллионы. Ах, если бы я мог обойтись без вас!.. - вырвалось у него
откровенное признание. - Но теперь все в ваших руках. Да, кроме того, у
меня никогда не будет нужных оборотных средств... Нам непременно следует
столковаться, иначе это было бы преступлением.
- Как вы увлекаетесь, сударь, - сдержанно заметил барон. - Какое у вас
воображение!
Продолжая улыбаться, он покачал головой, но про себя уже решил не
платить откровенностью за откровенность. План "Ипотечного кредита"
заключался в том, чтобы построить на улице Десятого декабря конкурента
Гранд-отелю - роскошную гостиницу, которая будет привлекать иностранцев
своей близостью к центру. Впрочем, гостиница должна была занять далеко не
все освобождающееся пространство, так что барон мог бы согласиться и на
предложение Муре и вступить в переговоры относительно остальной, еще очень
обширной площади. Но ему уже пришлось финансировать двух друзей Анриетты,
и он несколько утомился ролью богатого покровителя. Кроме того, несмотря
на всю любовь барона к деятельности и готовность открыть кошелек для всех
умных и предприимчивых молодых людей, коммерческий размах Муре не столько
пленил, сколько озадачил его. Не явится ли этот гигантский магазин
фантастической, неблагоразумной затеей? Не рискует ли Муре разориться,
давая волю воображению и переступая все пределы торговли новинками?
Словом, барон просто не верил в это дело. И он отказался.
- Конечно, идея сама по себе очень увлекательная, - сказал он. - Только
это идея поэта... Где вы найдете покупателей, чтобы наполнить такой собор?
Муре мгновение глядел на него молча, словно остолбенев от его отказа.
Возможно ли! Человек с таким нюхом, делец, сразу чующий деньги, как бы
глубоко они ни были зарыты! И, красноречивым жестом показав на дам в
гостиной, Муре воскликнул:
- Покупатели? Да вот они!
Солнце меркло; золотисто-красный сноп света превратился в бледный луч,
последний привет которого догорал на шелке обоев и на обивке мебели.
Сгущающиеся сумерки наполняли просторную комнату теплой, нежащей
интимностью. В то время как граф де Бов и Поль де Валаньоск разговаривали
у окна, глядя в сад, дамы образовали в середине комнаты тесный кружок, и
оттуда доносились взрывы смеха, шушуканье, оживленные вопросы и ответы, в
которых сказывалась вся страсть женщины к тратам и тряпкам. Они болтали о
туалетах; г-жа де Бов описывала виденное ею бальное платье:
- На лиловато-розовом шелковом чехле - воланы из старинных алансонских
кружев шириною в тридцать сантиметров...
- Ох, если б я могла себе это позволить! - перебила ее г-жа Марти. -
Бывают же счастливые женщины!
Барон Гартман, как и Муре, разглядывал дам в настежь открытую дверь. Он
прислушивался одним ухом к их разговорам, в то время как молодой человек,
загоревшись желанием убедить его, все больше раскрывал перед ним свою
душу, объясняя новую систему торговли новинками. Эта торговля зиждется
теперь на беспрестанном и быстром обращении капитала, что достигается
путем возможно большего оборота товаров. Так, за нынешний год его капитал,
составлявший всего-навсего пятьсот тысяч франков, обернулся четыре раза и
принес такой доход, как если бы равнялся двум миллионам. А удесятерить
доход ничего не стоит, так как, по словам Муре, обращение капитала в
некоторых отделах со временем можно будет, несомненно, довести до
пятнадцати и даже двадцати раз за год.
- Вот и вся механика, барон, понимаете? Дело нехитрое, но надо было это
придумать. Мы не
...Закладка в соц.сетях
